Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...амелеона трясутся в банке противными гребнями, стучат по стеклу
длинными липкими языками. А сам Федерсон издевательски вежлив:
- Садитесь, комендор... Вы не станете отрицать, что револьвер, обнаруженный под
креслом вертикальной наводки носового орудия, принадлежит именно вам?
- Нет, не стану. - Захаров глядит испуганно.
- Объясните, зачем он вам нужен?
- Ваше благородие кой годик служу... Не все же воевать. Кады-нибудь и вчистую пойдем.
А деревенька-то моя, Решетиловка, в лесу темном пропала... Почитай, на самой опушке
стоит. Конокрады балуют. Опять же, кады и на гулянку пойдешь в соседнее Киково...
Мало ли чего не бывает?
- Хорошо. Допускаю такой вариант. А вот расскажите нам, Захаров, какие
пораженческие разговоры вы вели в жилой палубе?
- Не! - мотает головой матрос. - Таких не было... Федерсон жмет электрическую
грушу, висящую над головой.
- Пусть войдет, - говорит он рассыльному. И входит матрос Ряполов.
- Ряполов, - напоминает ему Федерсон, - не забывайте, что вы тоже обозначены в
этом списке подпольной организации. А потому - отвечайте честно... Допускал ли
матрос Захаров высказывания антивоенного свойства?
- Так тошно!
- А что говорил? Вспомните... не волнуйтесь, Ряполов! Ряполов, глядя на хамелеонов,
вспоминает.
- Шкажу... Говорил так: "Табаним мы тут, табаним. От Рошии шовшем отбились. А на
кой хрен воюем? Это Шашка ш Гришкой мутят народ..."
Федерсон машинально впивается в список:
- Ряполов! Кто такие Сашка с Гришкой? Из какой палубы?
Выясняется, что палуба эта - Зимний дворец, Сашка - императрица Александра
Федоровна, а Гришка - известный варнак Распутин-Новых, и Федерсон задумчиво
поправляет манжеты.
- Ну-с, так что, Захаров? Были такие высказывания?
Захаров встает - руки по швам отутюженных клешей:
- Какие, ваше благородие?
- Ну вот, вроде этого: "на кой хрен?" и так далее.
- Да таких-то матюгов я на дню сотни три-четыре выговариваю, рази ж все упомнишь?
Ну да, - вдруг соглашается, - говорил. Потому, как сами посудите, кой уже годик... от
дому совсем отбился... матушка без меня померла... баба моя гулящей стала!
- Позволите так и запротоколировать?
Захаров долго думает и машет рукой:
- Где наша не пропадала... Пишите!
Надсадно скребет перо по бумаге - словно режет по сердцу.
Федерсон зачитывает Захарову его показания.
- Так? Теперь подпишитесь.
- Ваше благородие... Ну да, не отрицаю, говорил: на кой хрен!.. А вы иначе пишете.
Будто я кайзеру продался и на деньги германские поражал всех... Так я же не шкура,
чтобы за деньги продаться!
- Послушайте, Захаров, вы ведь умный матрос. Между словами "на кой хрен воюем" и
словами большевиков "долой войну!" совсем незначительная разница...
Федерсон глядит на большие руки матроса, перевитые узлами пульсирующих вен. Он
думает о ночной тиши над деревней Решетиловкой, где живет гулящая баба, а по опушке
леса гуляют в красных рубахах веселые конокрады... Представив себе эту картину, далеко
неприглядную, механик со вздохом вычеркивает "германские деньги" и снова
подсовывает протокол Захарову:
- Может, теперь подпишете?
Захаров долго мечет рукой над бумагой - подписывает.
- Вот и все, - говорит ему Федерсон облегченно.
Запаренным конем несется по палубам рассыльный:
- Шестаков из машинной команды... тебя к Механику!
Вскоре на "Аскольд" прибыл подполковник Найденов - умный, толковый следователь.
Он никого не шантажировал, вызывал к себе в каюту изредка то одного, то другого,
разговаривал просто, по-человечески. Подавленность в настроении команды (сразу, как
только дело было вырвано из рук Федерсона) стала рассасываться.
В один из дней Найденов навестил Иванова-6.
- Господин каперанг, я следствие закончил...
- О батенька, преотлично! Позвольте, я кликну в салон и своего старшого, дабы обсудить
выводы сообща...
В салоне три человека: Иванов-6, Быстроковский, Найденов.
- По моему глубокому убеждению, - говорил Найденов, - на крейсере даже
подготовки к восстанию не было.
- Не было! - просиял каперанг. - Слышите, Роман Иванович?
Быстроковский суховато кивнул.
- Показания же обормота Виндинга-Гарина явно провокационные. Чего он хотел?
Добиться авторитета в агентурных кругах. С тем чтобы, завоевав этот авторитет,
впоследствии поступить на службу во французскую полицию. Перед матросами он
выставил себя революционером, изгоем, несчастненьким, и команда ему доверилась...
Это - отщепенец! Да, он русский подданный. Но, будучи солдатом Иностранного
легиона, Виндинг-Гарин давно уже наполовину эмигрант...
- Конечно, - горячо заговорил Иванов-6. - Как не понять и матросов? Оторванные от
родины, отбитые от своих семей, они охотно идут навстречу любому земляку. И попался
вот этот негодяй!
- А Ряполов? - вдруг спросил Быстроковский. - А Пивинский? Разве их показания -
показания "полуэмигрантов"?
- Согласен, - охотно поддакнул Найденов. - Но их показания о взрыве крейсера,
который якобы готовится, никак не отражают настроения всей команды. Может, какой-то
пьяный дурак и ляпнул так. Но общий импульс крейсера - боевой.
Иванов-6 от такой похвалы "Аскольду" готов был расцеловать следователя и даже
вольненько потрепал его по коленке:
- Безусловно так! Благодарю вас, полковник{3}.
Быстроковский, однако, заметил:
- Но, господин полковник, вы не можете не отметить в своем заключении признаки...
Да! Именно признаки смуты!
- Признаки существуют, - согласился следователь. - Но, скажите мне, господин
старший лейтенант, где в России сейчас этих признаков революции не существует?
Они - всюду...
- Абсолютно так, - подтвердил Иванов-6. - А теперь расскажите нам, что будет далее?
Найденов подмедлил с ответом.
- Далее... Далее будет суд.
Иванов-6 встал - толстый, рыхлый, неуклюжий, словно чурбан. Его бульдожье лицо
вдруг сморщилось как печеное яблоко.
- А вот суда, - сказал он, хихикнув, - суда-то и не будет!
- Помилуйте! - возмутился Быстроковский. - Для чего же тогда была проделана вся
эта громоздкая работа?
- Не знаю... Но суда, заверяю вас, господа, не будет. Во всяком случае, пока я -
командир крейсера. И я сейчас же телеграфирую в Париж графу Игнатьеву и каперангу
Дмитриеву, нашему морскому атташе, чтобы суда над "Аскольдом" не было.
- Почему? - спросил Найденов невозмутимо.
- Потому что здесь не Кронштадт! Потому что здесь, во Франции, стране
республиканской, существует свобода печати!
Потому что я не желаю пораженческой окраски моих матросов! Потому что я не позволю
пачкать честное русское имя...
Найденов подумал и улыбнулся:
- Что ж, по-своему, вы правы... Поддерживаю!
Связавшись с Парижем, командир крейсера нашел поддержку и у графа Игнатьева, и у
каперанга Дмитриева. Было сообща решено: неблагонадежных матросов - по
усмотрению самого командира - списать подальше от корабля: в окопы!
И вот перед Ивановым-6 лежит список - шестьдесят девять моряцких душ. Выбирай
любого. Их надо вырвать с мясом и кровью из брони крейсера и пересадить в
унавоженную войною землю. Рано утром Быстроковский по мятому лицу каперанга
понял, что командир мучился всю ночь, занимаясь строгим отбором.
- И сколько же мы списываем? - спросил он. - Никого не списываем. Двадцать девять
человек я наметил было, но по зрелому размышлению... Никого не списываем!
- Почему? - удивился Быстроковский.
И получил честный ответ честного человека:
- Жалко...
Быстроковский был крут:
- Одного типа вы мне все-таки подарите, пожалуйста! - Кого?
- Есть такой... Александр Перстнев! Я уже обещал ему при всех, что он сгниет в окопах.
- Ну... возьмите, - сказал Иванов-6 вздыхая и переправил писарям для приказа имя
только одного человека.
Шурка Перстнев подлежал списанию в дивизию латышских стрелков - в окопы под
Ригой, куда ссылали всех матросов "политически неблагонадежных"...
- А вы собираетесь обратно в Россию? - спросил Иванов-6 у следователя Найденова. -
Ах, какой вы счастливец!
- Нет, - отвечал ему Найденов пасмурно. - Меня граф Игнатьев срочно просит
прибыть в Марсель.
- А что там случилось?
- В корпусе Особого назначения бунт: солдаты убили подполковника Маврикия
Краузе{4}.
На прощание Шурка Перстнев сказал - загадочно:
- Я вся под Ригу сейчас укачу, а вы не думайте, что здесь ничего не осталось. Я-то,
может, еще и выживу. А вам бабушка надвое сказала. Тут такие домовые живут, под
броняжкой, что проснетесь когда-нибудь на том свете...
Впрочем, Рига ему только во сне показалась. Путь туда слишком долог. Через Францию,
Англию, по Скандинавии - влетит он русской казне в копеечку. Не велик барин Шурка:
подохнуть можно и во Франции, а потому он был зачислен в ряды корпуса Особого
назначения, - далеко ездить за смертью не надо.
Генерал Марушевский был возмущен:
- У нас не погребная яма, чтобы сваливать сюда нечистоты. При формировании корпуса
в России людей отбирали словно жемчуг. А теперь всю мерзость на нас спихивают.
Хорошо! - решил Марушевский. - Отправьте этого матроса в самое опасное место, а
именно - в команду штабс-капитана Виктора Небольсина.
...Самое опасное место - Мурмелон-ле-Гран - зацветает пышными маками, в которых
лежат зловонные трупы и звонко стрекочут кузнечики.
Шурка добрался до позиций, присел в окопе. Невдалеке от него пожилой солдат долго
целился, выстрелил: трах!
- Эй, дядя! - позвал его Шурка.
Но солдат взял гвоздь и камнем стал засобачивать его в приклад своей винтовки. Только
сейчас Шурка заметил, что из приклада уже торчат восемь шляпок. И теперь, сгибаясь под
ударами камня, с треском влезает в приклад девятый.
- Это ты к чему, дядя? - спросил Шурка, невольно заробев. Солдат поднял лицо -
цвета земли; глаз вроде и не было.
- А к тому, что вот, когда десятку фрицев нащелкаю, тогда меня на день до Марселя
пустят... И напьюсь я там, как свинья! Не мешай на выпивку хлопотать...
В офицерской землянке сидел за бамбуковым столиком штабс-капитан Небольсин и
говорил угрюмому фельдфебелю:
- Не надо, Иван Василич, не надо. Она вернется...
- Да вернется ли? - спрашивал тот очумело и дико.
Над головой офицера нависал пехотный перископ, и Небольсин время от времени бросал
взгляд в окуляр, приглядываясь к тому, что творилось на немецкой стороне. Лицо штабскапитана,
худое и усталое, невольно располагало к доверию.
- С "Аскольда"? - удивился Небольсин, прочитывая бумаги. - Так-так. Бывал я там, на
вашем пароходе. Эсер? Большевик?
- Мы, - ответил Перстнев, - анархистами будем.
- О-о! - И посмотрел на матроса уже с интересом. - Анархизм вещь рискованная и
требует высокого интеллекта. Что читал?
- Да я... так. Мы не читали. Мы разговаривали.
- Я признаю и такой метод - мышление в разговоре. Кстати, в анархизме - конечно не
в обывательском, а классическом! - очень любопытно отношение к элементу сознания
масс... Вы как к этому относитесь, уважаемый?
Шурка Перстнев хлопал глазами:
- Как отношусь? Хорошо отношусь... Мы не читали!
- А я вот читал. И князя Кропоткина, и над Прудоном сидел, и Штирнера проглотил. Ну
и, конечно, Бакунина... Однако, как видишь, анархистом не стал... - Подумал немного,
поскреб небритый подбородок красивой грязной рукой и сказал: - Думается, что ты
тоже не анархист, а просто... дурак!
- Да нет, - обиделся Шурка, - мы понимаем. Вот чтобы власти не было... ходи, куда
хочешь... налогов платить не надо.
- Бред! - ответил Небольсин. - Дай вам волю, так вы грабить пойдете. А
цивилизованное государство без налогов существовать не может. Каждый обязан
подкреплять отечество не только разумом, не только руками, но и копейкой своей... тоже!
- Вернется ли? - приуныл фельдфебель, глядя себе под ноги.
- Потерпи, Иван Василич, она вернется...
Штабс-капитан посуровел. Махнул рукой Шурке:
- Ладно. Черт с тобой! Не для того ты прислан в мой батальон, чтобы я просвещал тебя...
Только не мусорь здесь словами! У меня - как при анархизме: набью морду и сдам в
архив...
Шурка стоял навытяжку, хлопая глазами: хлоп-хлоп. Все было непривычно и непонятно в
этом солдатском мире. Пахло землей, червями, тленом. И плакал, убивался навзрыд
фельдфебель: вернется ли? вернется ли? Ну когда же вернется?..
Небольсин вскрыл жестянку ножом, сказал:
- Рядовой Перстнев, сядь и все слопай!
Это была ветчина с горошком. Но... пальцем, что ли?
- Эх вы, флотские! - с оттенком пренебрежения протянул Небольсин. - Даже ложки с
собой не имеете.
Шурка не спорил и торопливо умял банку с помощью чужой вилки. Потом поверху
прошел гул, и Небольсин поманил его:
- Вы ведь как? - сказал штабс-капитан. - Воюете с врагом, часто даже не видя его.
Хочешь немца посмотреть? Живого? Теплого? На русском хлебе вскормленного? Вот
он - смотри!
В зеркалах перископа Шурка увидел развороченную землю брустверов, а над ними
полоскалось на ветру широкое-полотнище:
ЗДРАВСТВУЙТЕ, ПЕРВАЯ РУССКАЯ БРИГАДА!
ВАМЪ НЕ ХВАТИЛО ЗЕМЛИ В РОССИИ, ВСЕ ВЫ ПОГИБНЕТЕ НА ЗЕМЛЕ ФРАНЦИИ!
Но ни одного немца Перстнев так и не увидел.
- Ой, боюсь, что не вернется... - сказал фельдфебель. Небольсин повертел пальцем
возле виска, шепнул:
- Спятил вчера... после штыковой. Вот и понес ахинею. - И с убежденностью актера
заговорил пылко, обнимая плечи старого фельдфебеля: - Иван Василии, сколько ждали...
Подожди еще!
Тишину фронта разрубила тонкая строчка пулемета.
- Ну, иди, Перстнев, - сказал штабс-капитан. - Привыкай к новой .жизни... Да разыщи
ефрейтора Каковашина.
Ефрейтор Каковашин пригляделся к новому солдату.
- Э-э-э, - сказал, - вот ты, паразит, мне и попался! Кады спор в Тулоне сообща
решали, чья жистянка лучше, не ты ли, сука, мне по черепушке бляхой от ремня врезал?
- Дело прошлое... - увильнул Шурка от прямого ответа. Каковашин вручил ему грязную
каскетку в чехле и винтовку.
В прикладе было девять гвоздей, а десятый торчал наружу - полусогнутый, не до конца
вколоченный.
- А где же этот... дядя, что стрелял из нее?
- Хватился, парень! Дядю твоего снайпер кокнул... Вечером, когда закатилось за
брустверы солнце, Небольсин решил спровадить из команды сумасшедшего фельдфебеля.
Сопровождать его вызвался Каковашин.
- Эй, флотский! - окликнул он Шурку. - У тебя франки е?
- Е, - ответил Шурка.
- Тогда пошли. Заодно и к тетке Марго завернем...
И они пошли. Все через поле маков, в которых догнивали трупы людей и беззаботно
трещали кузнечики. Брели сначала ходами траншей - мелких (французы копать их
ленились). Печально посвистывали пули. Вот и деревня, полуразрушенная артиллерией.
Бегают, поджав хвосты, собаки. И сидит на пепелище черная кошка с зелеными глазамиплошками.
- Брысь, ведьма! - шикнул на нее Перстнев, боязливо крестя себя. Буйный анархизм
выходил из него сейчас, словно дурной пот - всеми порами Шуркиного тела.
- Потерпи, Василич, - говорил Каковашин, под руку ведя сумасшедшего. - Уж недолго
тебе мучиться осталось. Сейчас вот и к тетке закатимся. У флотского франки-то
шевелятся...
Трактир, однако, был закрыт. Над дверями болталась бумажка. Каковашин сорвал ее,
протянул сумасшедшему:
- Ну-кась, Василич, ты грамотей славный... Прочти! Сумасшедший внятно перевел с
французского:
- "Кофейня госпожи Марго Фересьен закрыта на восемь дней, согласно приказу, за то,
что владелица, несмотря на запрещение, продолжала торговать вином русским
солдатам..." А мы вернемся ли? - спросил фельдфебель, пуская бумажку по ветру.
- У, сволота поганая! - бешено ругался Каковашин. - Загнали нас в эту Европу, чтоб
она сдохла вся, а даже выпить негде. Пошли, Иван Василич, сдадим тебя по всей форме в
бедлам, и ни о чем, сердешный ты мой, не печалься... Ты-то вернешься, тебе крепко
повезло. А мы, видать, здесь пропадем...
Сдали сумасшедшего в лазарет и, печальные, возвращались на позицию. Хуже нет, когда
человек настроит себя на выпивку, а выпивка сорвется. Это прямо беда! В глазах темно...
В такие моменты сам себя не помнит, слову не перечь, все с глаз долой! И вот шагали они,
даже не разговаривая. Молча. Озверело. В середине пути (уже возле деревни) Шурка
остановился, швырнул с головы каскетку, всадил в землю винтовку, из которой торчал
гвоздь.
- Иди, - сказал. - А я - стоп машина!
- Куда? - спросил Каковашин.
- Куда глаза глядят. Обрыдла мне жизнь. И в ваши червивые окопы не полезу... Пропадай
все с треском!
- Это как понимать? - придвинулся Каковашин. - Мы, значица, в окопах сиди. А ты,
анарха флотская, не желашь?
- Не желаю, - ответил Шурка, удаляясь.
- Стой! - гаркнул Каковашин, срывая с плеча винтовку. Шурка уходил все дальше.
Топтал багровые маки.
- Стой! Или... стрелю.
- Пошел ты... - донеслось в ответ.
- Я человек нервенный, - орал Каковашин, - я людей убивать привык... Мне и тебя не
жаль, флотский! Христом-богом прошу - вернись, не заставь грех на душу брать.
- Лупи, коли ты привык, - ответил ему Шурка.
И выстрел грянул. Перстнев взмахнул руками - красные маки вспыхнули,
потревоженные, и закрыли его навсегда. Каковашин взрыднул - коротко, как дети в
конце своего плача. И долго слушал тишину. Лаяла собака из деревни. Вскинул винтовку.
- Ну и валяйся, - сказал. - Мы тута дохнем не пойми за што, а они там с жиру
бесятся... Не понравилось? Ну и лежи теперича. Воняй во славу Франции! Тоже мне...
барин нашелся.
Вот и все. Ночью из деревни вышли осторожные, с гибкими телами, мародеры. Они
стащили с убитого сапоги, а Шуркины франки пропили ночью у тетки Марго Фересьен.
Шурка уже не вернется, как не вернутся на родину и другие.
А вот под Хайфой или в Дарданеллах, в вое снарядов и плеске волн, когда песок хамсина
скрипел на зубах, - там, кажется, как это ни странно, смерть была легче.
Глава седьмая
Понемногу все забылось в улеглось, как дурная муть. Дисциплина на крейсере
построжала, учения и приборки не давали людям задумываться ни над чем, кроме
насущного корабельного дела. Увольнения матросов на берег резко сократились.
Казалось, жизнь "Аскольда" вошла в обычную колею.
Впрочем, не совсем. Матросы о чем-то шептались, но стоило появиться офицеру, как они
дружно замолкали. Не успокоились. Что-то затевали. Оружие продолжали находить. И
большинство в кают-компании верило, что на крейсере где-то спрятано оружие во
множестве. С такой командой выходить в море опасно. Надо предупредить опасность.
Еще здесь, в Тулоне. В море будет поздно.
А для чего существуют боцманматы? Ради чего у них отдельный гальюн и не миски, а -
тарелки? И ложки, как у господ, с монограммами?..
Теперь на крейсере обнаружилось новое бедствие. Исправные трезвые служаки вдруг
стали запивать так, что пропадали неделями. Полиция доставляла их на борт с ворохом
протоколов: там дрался, там разгромил витрину, там свернул ларек, там... Таких
разжаловали, и они с облегченным сердцем переселялись жить ниже - в матросский
кубрик. Гальюн общий, нет тарелки, а есть миска. И гоняют тебя хуже собаки. Но зато не
надо продавать своих товарищей. Так поступали честные унтер-офицеры. Отказаться от
сыска они не могли, коли приказывают "шкурить". Но есть выход: десять бутылок вина на
брата, на закуску понюхай ленточку от бескозырки, а потом... Что потом? Потом ты
свободен от былых заслуг, но зато спишь с чистой совестью.
Кают-компания жила все эти дни в состоянии постоянного страха. На ремонт давно
махнули рукой: какой там ремонт? Не дай бог выйти в море сейчас, когда команда
ненадежна.
- Нас же убьют, - говорил фон Ландсберг. - Служишь, черт бы его побрал, служишь.
А... что тебя ждет в награду? Нет, господа, еще раз надо проверить: довели мы дело до
конца или нет? Если - нет, то в море никак нельзя выходить...
Был на исходе день 20 августа 1916 года. Кают-компания и жилые палубы давно
закончили ужин. Незадолго до команды "Койки брать, спать!" мичман Вальронд, как
всегда, проверял снарядные и зарядные погреба.
Вот и сегодня он, вместе с Бешенцовым, долго спускался в самую преисподнюю корабля.
Трап за трапом, палуба за палубой - словно этажи высокого дома: все ниже и ниже по
крутизне, до .самого днища крейсера. Неслышно отворялись люки, хорошо смазанные. По
мере спуска все осторожнее становились движения. А снизу уже доносился особый,
специфический, запах погребов - запах пироксилина, манильской пеньки и масел.
Нога Вальронда нащупала пушистый ворс мата. Следом за ним мягко опустился в погреб
матрос. Здесь постоянно (никогда не угасая) горел яркий свет, ровно гудела станция
вентиляции. А в удобных стеллажах, словно бутылки в винном подвале, покоились
настороженным сном чушки снарядов. Это - главный калибр. В соседних погребах -
калибр послабее: против миноносцев и катеров.
Сама обстановка погребов располагала людей к вежливости и разговорам на полушепоте,
как в храме. Бывали раньше случаи, что старые пороха возносили людей, как ангелов,
прямо на небеса - только за то, что они чихнули. Теперь пикриновоаммиачные пороха
Брюжера, Дезиньоля и Фонтеня не столь опасны. Но осторожность в таком деле никогда
не мешает.
- Проверь, - тихо велел Вальронд, - не разложилось ли сало на снарядных станках. А я
замерю влажность...
Мичман отметил температуру. Там, над палубой "Аскольда", дрожал горячий воздух
ночного Тулона, и в погребах было слишком тепло. Вальронд сразу врубил
дополнительный "виндзейль", чтобы поскорее вытянуло всю духоту, потом шагнул к
гигрометру, замеряя показания влажности воздуха.
Гигрометр системы Соссюра (великого Соссюра!) висел перед ним на пружинах, чтобы
никакая тряска боя и шторма не повредила ему, капризному прибору. Еще не глянув на
барабан автомата, Женька подцепил кусочек желатиновой бумажки: нет, она не
порозовела, что бывает при лишней влажности, а немного посинела, - показатель
хороший.
Подошел Бешенцов, вытер о подол робы измазанные маслом пальцы.
- Господин мичман, - спросил, - а правда это, что в гигрометрах работает
человеческий волос, как пружина?
Глаза Вальронда прищурены во внимании на шкалу показаний:
- Да. Правда. Причем не просто волос, а - женский!
- Вот те на!
- А разве ты не знал?
- Нет. А почему волос от бабы, ваше благородие?
- Он тоньше мужского и более... Как бы это тебе объяснить? Женский волос лучше
мужского, потому что более нервно, если можно так выразиться, воспринимает влагу.
- Чудеса! - сказал Бешенцов, качая головой.
- Причем, - усмехнулся Вальронд, - волос годен только от рыжей женщины. Так что,
дорогой, если тебе попадется рыжая стерва - сразу рви ее за патлы... Нам, бедным
россиянам, все пригодится!
Аккуратно заполнил графу в "Погребном журнале", сказал:
- Пошли с богом... Все в порядке.
Обратный путь - такой же осторожный. Но, чем дальше от многотонных запасов
взрывчатки, тем смелее становятся ноги. Можно и каблуком приударить. А на верхней
палубе их охватила липкая темная духота, вдали пересыпал огни Тулон.
Бешенцов вскинул руку к бескозырке:
- Ой и душно... Спокойной ночи, ваше благородие.
- Спи и ты спокойно, Бешенцов... Действительно, душно.
В коридоре кают-компании, где висели ковры и старинное оружие абордажного боя, а в
проходе стояли пирамиды с винтовками, мичману встретилась корабельная "баронесса".
- Из погребов? - спросил Фиттингоф.
- Да, вылез, аки домовой из подпола. А что?
- Локоть испачкал в масле.
Действительно, мазанул где-то нечаянно локтем по стеллажам, а нефтяное сало не
отстираешь. Вальронд забежал в каюту, переменил китель и снова появился в каюткомпании.
Не присаживаясь, выпил в буфете вина на сон грядущий.
Быстроковский строго поглядел на него:
- Мичман! Я вот часто думаю: а что, если буфет крейсера раз и навсегда перевести в
вашу каюту?
- Роман Иванович, - был ответ, - ваша скромная лавочка давно бы вылетела в трубу,
если бы я не оставлял в ней свое мичманское жалованье... А разве меня видели когданибудь
пьяным?
- Один раз видели, еще на Цейлоне, где вы были удивительно схожи с Аполлоном...
полведерским!
- Древние римляне не стыдились наготы и аккуратно хаживали в бани Каракаллы.
Однако, Роман Иванович, античный мир до сих пор считается классически образцовым,
достойным подражания...
Вальронд еще немного покрутился между роялем и диваном, но собеседника больше не
находилось, и, зевнув, он отправился спать. И крепко заснул - молодым и здоровым
сном.
Ровно в три часа ночи крейсер "Аскольд" был потрясен...
ВЗРЫВ!
Взрыв произошел в погребах - под офицерскими каютами, и черный дым повалил из-под
крышек люков. Хлопали двери. Из своего салона выскочил Иванов-6:
- Тревоги: пожарная... водяная... Затопить погреба!
Боевые вахты срывались с коек. Взлетали по трапам. Пропадали в распахнутых
горловинах. Люди - в трещавших робах - молниями прочеркивали темноту.
Надрывались телефоны, вспыхивали аварийные лампы. Разом свистали все переговорные
трубы, вызывая и вызывая кого-то на разговор.
И наступила тишина - внезапная, как обрыв.
- Ну, господа, - сказал Иванов-6, - доложите...
...По шахте люка текли клубы дыма. Вальронд прыгнул - и сразу по пояс оказался в воде.
Погреба успели затопить, и теперь они медленно отдавали воду обратно за борт. И стоял
тут, задирая кверху бледное лицо, лейтенант фон Ландсберг.
- Женечка, - позвал он испуганно, - взрыв был здесь... Вода дошла уже до колен,
свистя в узких шпигатах. Вальронд развел руками полосы дыма перед собой, спросил:
- Что взорвалось?
- Патрон снаряда... унитарный.
Стремительно уходила прочь вода, и четыре бурлящие воронки по углам погреба
указывали места водостоков. Глухо буркнув напоследок по фанам, вода совсем сбежала из
погреба, и теперь офицеры стояли мокрые - на мокром мате, и раскаленные осколки,
разбросанные взрывом, уже успели остыть. А на стеллажах лежали мокрые снаряды, и с
подволока еще падали последние капли.
- Калибр? - спросил Вальронд.
- Семьдесят пять...
Перекрестились и полезли наверх. Быстроковский сразу поставил Вальронда в
известность:
- Хозяин погреба, в котором произошел взрыв, матрос Бешенцов, эта божия коровка,
обнаружен спящим на корме...
- Ну да. Душно. А что?
- Своя шкура дороже. Подальше от взрыва устроился... Корнилов посмотрел на своего
дога с обрубком хвоста:
- Подозрителен и трюмный Бирюков. Он все время хвастал, что "Сашка Бирюков себя
покажет!" Любопытно, что он имел в виду?
Иванов-6 велел офицерам крейсера собраться в кают-компании. Они собрались, и
каперанг сумрачно оглядел их лица, еще мятые после сна.
- Проверьте, - наказал
...Закладка в соц.сетях
