Жанр: Электронное издание
Pikul-16
... к баптисту всю рвань
"божественного"...
Вальронд стоял красный как рак. Мичман страдал за свой плутонг, за его людей -
храбрых и сильных бойцов флота империи. Писали о них газеты - русские, британские,
французские, бельгийские. А теперь, полураздетые, растерянные, они мечутся с борта на
борт, и всё наружу - и рундуки, и души этих людей.
Женька Вальронд производил обыск поспешно и неловко, лишь бы отвязаться. С того
конца палубы, где он перетряхивал вещи, чаще всего слышалось:
- Перебегай... Ты тоже беги... К борту, к борту! Вальронд стоял внаклонку над вещами,
разложенными в ряд; он стоял как раз спиною к шеренге матросов, еще ожидающих
обыска. И вдруг мичман ощутил (так страшно, так бедово), как провис у него карман
кителя. Тяжесть была такая, как будто в карман опустили ему булыжник с мостовой.
Никогда еще мичман не бывал так испуган, как сейчас. Ему было ясно: кто-то, невидимый
из-за спины, спасая себя или товарища, переложил... револьвер. Кто? Но Вальронд еще
больше боялся оглянуться, чтобы узнать дерзкого. Кто?..
- Перебегай, - сказал он, и кто-то перебежал...
Вляпался, как и ожидал того Павлухин, Шурка Перстнев.
- Твоя листовка? - радостно спросил Быстроковский. Через плечо старшего офицера
Вальронд успел прочесть несколько строчек: "...солдаты, не забудьте, что в лице каждого
офицера, приветствуя которого, носит на руках своих темная, часто подкупленная толпа,
вы славите свое вековое рабство. Не довольно ли крови, солдаты?.."
- Твоя? - снова спросил Быстроковский.
- Почему же она моя, - ответил Шурка, - если здесь про солдат сказано. А об
матросах - ни звука!
- Ты мне тут придурка не выкобенивай... Где взял?
- Дали.
- Кто?
- Да когда в город ходил...
- Я тебя спрашиваю - кто дал?
- А я откуда знаю, ваше благородие?. Барышня одна... собой ничего такая. "На, говорит,
почитай, а потом я тебя поцелую!"
Быстроковский волком глядел на Шурку:
- Ну! И... поцеловала она тебя?
- Прочел, - сознался Шурка. - Мне-то что? Тут ведь о солдатах... Так что мне это
совсем неинтересно читать было.
- Хорошо, - жестко произнес старший офицер. - Теперь я тебя целовать стану.
Влеплю такой горячий поцелуйчик, что ты у меня только в окопах очухаешься...
Вальронд, пока там препирались, наспех перекидал оставшееся барахло. Выпрямился. И,
стараясь встать к Быстроковскому не тем боком, где лежало оружие, отрапортовал:
- Роман Иванович, я закончил. Всё в порядке!
Придя в свою каюту, Женька вынул из кармана ловко сидевший в ладони браунинг.
Открыл ящик стола, бросил туда оружие и задвинул ящик снова. Щелкнул ключик. "Кто?"
Было ясно, что команда артиллеристов ему доверяла Предать их он был бы не в силах. Да
и к чему? В немецкую пропаганду на крейсере мичман не верил. Другие соображения
руководили им...
Морской корпус его величества, славный громкими традициями русского флота, готовил
прекрасных офицеров. Но от расчета траектории надо было вжиться - телом и
нервами! - в броню: это труднее. Вальронд не забыл, каким растерянным щенком
забился он тогда в угол башни. А пристрелочный уже подали с элеватора. А дальномер
уже отрубил ему дистанцию. И ревун уже промычал... А он растерялся на "залпе". И тогда
матросы, эти многоопытные воины, сделали из него бойца. Благодаря им он вылез из
башни хозяином плутонга. Такие вещи не забываются. От этого и отношения Вальронда с
прислугой орудия были доверительно добрыми. Матросы это понимали тоже, и вот...
результат доверия: подкинули оружие, как своему...
А в палубе, после обыска, долго помалкивали матросы. И ходили, как барахольщики,
подбирая свое белье и койки. Но вот откинулся люк и сверху спросили - тихонько:
- Эй, хлопанцы! У вас дым без огня был?
- С огоньком... Шурка Перстнев погорел. А у вас?
- Нашли... револьвер.
- У кого?
- Успели в рундук со швабрами кинуть. Чей - не дознались.
Итак, обыск был проведен только в двух палубах - носовом плутонге и кочегарном
кубрике. Павлухин плотно увязал свою койку, вскинул на плечо, чтобы вынести наверх и
поставить до вечера в сетки. Сказал он матросам, уже с трапа, так:
- Хорошая была побудка, день прямо табельный... Только знайте, это еще не обыск. Так
не обыскивают! И потому еще раз говорю тем, у кого башка вихляется: если имеешь
что - убери...
Рядом с ним ставил свою койку Шурка Перстнев, тихонький.
- Ух, и дал бы я тебе в ухо... - сказал Павлухин.
- За что?
- А так, чтобы тень на плетень не наводил. Себя гробишь - это плевать, твое дело, но
вот ребят мутишь...
- Каждый за себя, - огрызнулся Шурка.
- Ври! - ответил Павлухин. - А где... список?
- Отстань, чего привязался? Говорю тебе - печатают...
На молитве плохо служил в это утро отец Антоний. Плохо пели и певчие - из
добровольно верующих. Скверно ели матросы. Потом всех развели по работам. Однако
разговаривать с французскими рабочими матросам запретили: мало ли еще какая зараза с
языка на язык перескочит? И сразу же, именно с этого дня, между бортом русского
крейсера и берегом Франции прошла глубокая трещина: французы стали косо
посматривать на "немецких агентов"...
Зайдет аскольдовец в кабачок и попросит, бывало, пива.
- Ступай к немцам своим! - кричит на него трактирщица. - Мы не боши, чтобы пивом
надуваться. Пусть тебе сам кайзер нальет.
- Тогда... вина. Прошу, мадам.
- Еще чего захотел! Дай тебе вина, так мне потом по миру идти надо... Знаем мы, как вы,
русские, вино пьете...
Да, неуютно стало в Тулоне.
Над люком раскорякою, словно краб, встал рассыльный с вахты, высвистал руладу
"Внимание все" и позвал:
- Павлухин!
- Есть, - отозвался голос из глуби крейсера.
- В писарскую тебя... Чтобы - пулей!
В писарскую добром не вызывают, и Павлухин мысленно перебрал в памяти: все ли было
в порядке за последнее время? Кажется, все. Он направился в нос крейсера, конечно же
бегом, как и положено матросу, ибо ходить не имеешь права. Хоть гуляешь, хоть в гальюн
тебе надо - все равно, матрос, сверкай пятками.
В большой светлой каюте над верхним деком стучал "Ремингтон ". Старший писарь, не
оборачиваясь, тыкал пальцами в клавиши.
- Явился? Ну, с тебя бутылку.
- За что калым дерешь?
- С унтером тебя. Сейчас, вот видишь, печатаю на подпись командиру... Неужто не
поставишь?
- Поставлю.
- Дуй в буфет.
- Дую...
Павлухин покрутился возле иллюминаторов буфетной:
- Эй, Васька! Бутылку свистни, потом расквитаемся... Аскольдовский "базиль" был
малый опытный: с того и жил, что воровал. Огляделся - нет ли кого вокруг, и скоро за
пазухой Павлухина лежала, бутылка. Вернулся гальванер с нею в писарскую, сказал
весело:
- Давай штопор.
- Штопор тебе еще! - И писарь вышиб пробку ладонью. - Задрай двери на резину...
Драболызнем, гори оно все к черту!
Драболызнули, и Павлухин вышел уже унтер-офицером.
Глянул под полубаком на часы: было время курнуть.
Самокин сказал ему:
- Стало неспокойно. Будем отныне встречаться через день. Если что - я сам найду
тебя... Кстати, сегодня я шифровал телеграмму "Ваньки с барышней". О наших делишках.
- И что там за делишки у нас?
- Да неважные. Шкура - Ряполов...
- Штрадалец-то? Он мне с первого раза не приглянулся. На кой ляд, спрашивается,
итальянцам сажать нашего брата, русского? Конечно, дело тут грязное... Стащил чтонибудь,
а выдает себя за "штрадальца".
- Что с Левкой-то? - поинтересовался Самокин.
- Да куда-то провалился. Раньше все жрать ходил. Видать, в легионе его только марши
играют. А жрать на сторону бегают.
- Придет, - сказал Самокин, озираясь. - Вон Труха сюда сыпет. Гаси и - отваливай. Я
с этим ананасником. один на один побеседую...
- А тебя с контрами? - спросил боцман Труш, намекнув на получение "контриков".
- Так точно. Унтер-офицер первой.
- Махнул, брат! Ну, с поздравкой тебя, Павлухин, - сказал Власий Труш, искренне
пожимая руку бравого гальванера. - В нашем полку, как говорится, прибыло... Ну-ка,
дыхни!
Труш понюхал - чем пахнет изо рта Павлухина.
- Все правильно, - сделал вывод. - Надо еще не так выпить. А так, чтобы тебя четыре
человека посередке улицы тащили... В люди человек вышел! Надо, чтоб на всю жисть
память осталась! А умирать будешь - приятно вспомнить...
Виндинг-Гарин появился через несколько дней. Болтался по крейсеру до вечера. Он был
симпатичный парень - легко находил общий язык с матросами и даже с офицерами.
Лейтенант Корнилов видел в нем что-то байроновское.
Вечером, когда офицеры ужинали в кают-компании, Левка появился в коридоре салона.
Тихими шагами подкрался к дверям командирского помещения.. Достал из-за пазухи
конверт, который ему надо было просунуть под самую дверь Иванова-6. Но солдат
Иностранного легиона не учел одного обстоятельства. Корабль - это тебе не изба, где
взял да и протиснул письмишко под двери. Нет. Двери на крейсере водонепроницаемы, и
высокий, подбитый резиной комингс в салоне мешал Левкиному замыслу: этот комингс
плотно закрывал все щели.
В раздумье Левка обернулся и... чуть не вскрикнул.
В другом конце коридора, под яркой дощечкой с надписью: "Стой - не входи", высился
жилистый кондуктор с острыми старомодными усами и пронзительно наблюдал за
Левкой.
- А командира - что, разве нету? - спросил Левка. Кондуктор - ни звука в ответ.
Только смотрел. Но, чтобы выйти отсюда, никак не миновать этого господина в
полуофицерском мундире. Еще даст раза по башке... Черт его знает, что он там про себя
думает? Может, за вора принял?
Было боязно, но делать нечего. Левка как-то сразу сгорбился, медленно ступая по коврам.
А на повороте вскрикнул: "Ой!" Это кондуктор взял его за ворот в жуткой хватке, довел
до выхода и ударом под зад выкинул на палубу...
- Где же Левка? - говорили матросы несколько дней спустя. - Чего-то Левки давно не
видно?..
Получив пинкаря с крейсера, Виндинг-Гарин понял, что он разоблачен, и отправил свое
письмо по почте. Иванов-6 получил его на пятый день после обыска двух командных
палуб - носового плутонга и кочегарной.
Федерсона задержал у тамбура люка доктор Анапов:
- Гарольд Карлович, куда вы несете водомерную трубку?
- Каперанг просил занести.
- Вот заодно он просил у меня шпадель... Прихватите!
В одной руке - трубка из толстого стекла, в другой - хирургический шпадель. С таким
снаряжением старший лейтенант Федерсон заявился в салон командира. Иванов-6 стоял
возле стола, зажав, в загорелых руках глотку своего любимого удава.
- Принесли? - спросил он. - Весьма благодарен...
На развернутой газете лежали горками мелко крошенное сырое мясо, лук, фрукты.
Иванов-6 попросил механика, чтобы он натискал эту смесь в водомерную трубку -
поплотнее.
- Я вызвал вас вот по какому поводу. Сегодня мне доставили по почте письмо от одного
русского подданного, живущего во Франции... От некоего Льва Виндинга-Гарина.
Шпаделем каперанг начинает раздвигать челюсти удава, и пасть рептилии отвратительна,
словно клоака. Взяв трубку с едой, каперанг осторожно вводит ее по глотке удава прямо в
желудок. При этом он спокойно продолжает беседу.
- Конечно, - говорил Иванов-6, - после доноса штрафного матроса Ряполова этот
Виндинг-Гарин ничего нового сообщить не может. Но... Помогите мне, Гарольд
Карлович!
Федерсон охотно вскакивает, сказав при этом:
- Я могу привлечь к пособничеству нам еще и Пивинского.
- Да нет же, - морщится каперанг, - я совсем о другом... Помогите мне забить все это
в глотку. Берите шомпол... Так, осторожно, прошу вас. Теперь - пихайте, пихайте туда!
Шомполом, вдвинутым в трубку, мясо, лук и фрукты медленно проталкиваются внутрь
удава, который на глазах офицеров быстро толстеет. Поправляется!..
- Виндинг-Гарин, - продолжает Иванов-6, беря со стола бутылку чудесного коньяку (он
не скуп), - настоятельно требует свидания со мною. Но я не желаю встречаться с
человеком, личность которого мне неизвестна...
Взболтнув бутылку, Иванов-6 наклоняет ее над трубкой. Рыжий коньяк заполняет ее
доверху и медленно струится внутрь удава. Федерсону очень жалко коньяк - хамелеоны
обходятся дешевле, тараканы ничего не стоят...
- А он буянить потом не станет?
- Нет, - отвечает каперанг. - Он у меня тихий...
Федерсон следит, как добротный "мартель" оседает в водомерной трубке, заполняя
утробу питону и думает. Механик, понимает, что каперанг желает сохранить чистоту
мундира строевого офицера флота. Это - каста! И спихнуть грязную работу на
машинного офицера (не строевого)...
- Я уже снесся с начальником русской полиции в Париже, - произносит Иванов-6, -
чтобы проверить личность доносителя...
Оба смотрят, как коньяк оседает в трубке. Все.
Каперанг вынимает из утробы стеклянную трубку. Берет - и очень ловко - удава за шею
и забрасывает его далеко под кровать - отсыпаться и переваривать пищу.
- А вас, Гарольд Карлович, - заканчивает Иванов-6, начиная мыть руки над
раковиной, - я убедительно прошу, именно вас, прошу встретиться с этим...
- Виндингом-Гариным?
- Да, именно с этим негодяем. Пожалуйста!
Федерсон не боится; испачкать свой мундир.
- Я это сделаю... - отвечает он даже с вызовом.
Вечером Федерсон переоделся в статское и отправился в укромный ресторанчик на
Страсбургском бульваре. На улицах было жарко, пыльно. В пламенных вихрях шелков и
шарфов, выбрасывая кверху стройные ноги, кружилась на афишах смуглая женщина с
толстыми губами - а внизу начертано:
Сегодня танцую я - знаменитая Мата Хари!
В пустынном ресторане, где Федерсон должен был повидать Виндинга-Гарина, тихо
играла музыка. Выбрав по карте дешевенький пинар, федерсон тянул его через соломинку,
терпеливо выжидая свидания.
Наконец один из гостей ресторана поднялся из-за стола, решительно пошел прямо на
механика.
- Извините, - сказал он по-русски, - но я не подошел к вам раньше, просто опасаясь
провокации.
Федерсон осмотрел молодого человека:
- Чем вы можете доказать свою личность и свое русское подданство? Есть ли при вас
солдатская книжка?
По документам все было правильно: солдат Иностранного легиона, но подданный
Российской империи. Федерсон успокоился.
- Ну-с, господин солдат, отпейте этого благородного пинара и поведайте нам о своих
наблюдениях...
Левка рассказал, что на крейсере ведется антивоенная агитация ("Кем?" - спросил
Федерсон, но Левка не ответил), что матросы ждут транспорт с оружием и
нелегальщиной, дабы потом, уже в море, перебить всех офицеров.
- И, - заключил Левка рассказ, - по получении сведений из Архангельска они
приведут свои намерения в исполнение.
- Откуда-откуда? - спросил Федерсон, прищурясь.
- Из Архангельска, - твердо повторил Левка.
Вот тут-то Федерсон и ошалел: при чем здесь Архангельск? Но в этот момент Левка
добавил:
- Вы же там будете...
- Где?
- В этом... или Архангельске, или - на Мурмане!
- Молодой человек, откуда у вас такие сведения?
- Как откуда? Россия создает новый флот - Северный, началось строительство морской
базы в бухте Иоканьга. Плавмастерская "Ксения" уже там. Эсминцы "Грозовой" и
"Властный" давно бросили якоря в Кольском заливе, а с Дальнего Востока вышла на
Мурман броненосцы "Пересвет" и "Чесма", откупленные нами из японского плена...
Наконец, легендарный крейсер "Варяг" тоже будет скоро на Мурмане... Что? Разве не
так?
- Но откуда вам стало известно, что наш крейсер "Аскольд" должен войти в состав этого
флота? Честно говоря, меня знобит, как я подумаю об этом ужасе... Льды, холод - бррр!
Левка промолчал, лицо его было загадочным.
- Вы не до конца представились мне, - намекнул Федерсон.
- Что ж, - ответил Левка с усмешкой, - могу и до конца. Я служу при московском
охранном отделении, которое и командировало меня во Францию для наблюдения за
русскими эмигрантами.
- Позвольте, - придержал его Федерсон. - Может, это и так. Но команда крейсера
"Аскольд" не состоит из русских эмигрантов. Как же вы оказались на "Аскольде", если
исключить вашу сомнительную любовь к церковному пению?
Левка заказал вина. Не такой благородной дряни, какую ему предлагал скупердяй
Федерсон, а настоящего вина. И расплатился как джентльмен.
- Так вот, слушайте. - Он придвинулся поближе к механику. - Я пришел на "Аскольд"
по доброй воле. Когда я узнал, что пораженческая пропаганда на крейсере уже ведется, я
пришел сам. Вы меня не звали, это верно! Вы провели обыск по точному адресу - у
артиллеристов и кочегаров. Но вы плохо искали. К сожалению, сюда наших филеров из
Москвы не свистнешь! Они бы нашли, уверяю вас... Ну, какие еще вопросы ко мне?
- Назовите людей.
- Могу. Только не записывайте. Терлеев, Дубня, Захаров, Лепков, Бешенцов, Бирюков,
Шестаков...
Записать Федерсон не мог, но и запомнить трудно. В голове механика четко
зафиксировались только четыре фамилии:
Шестаков... Бешенцов... Бирюков... Захаров... Это были матросы, уже изрядно
послужившие, на хорошем счету у начальства. И, может быть, именно потому Федерсон
так точно запомнил их фамилии. Он с удовольствием распил вино (свое и Левкино) и
вежливо откланялся московскому агенту.
Он вернулся на крейсер, и здесь... Здесь случилось нечто неожиданное. Едва Федерсон
открыл рот, чтобы доложить каперангу о разговоре с Виндингом-Гариным, как вдруг
Иванов-6 поднял ладонь, задержав его речь.
- Не нужно! - сказал. - Ничего не нужно. Читайте, что ответили мне из Парижа на
мой запрос...
Русская полиция в Париже (самая точная и деловая) ответила на запрос следующее:
"Неизвестный, именующий себя Виндингом-Гариным, на службе в тайной русской
агентуре никогда не состоял, являясь мелким авантюристом, и его показаниям верить не
следует..."
- Верить не следует, - с удовольствием повторил Иванов-6. - Извините меня, Гарольд
Карлович, что я обеспокоил вас этим неприятным поручением... Увы, не верить!
Но все дело в том, что Федерсон-то как раз и верил.
Еще как верил!
Глава шестая
Мало того! Этот сукин сын нашел себе единоверцев в лице старшего офицера крейсера и
артиллерийского лейтенанта фон Ландсберга. В узком кругу они договорились:
- Господа, надобно довести это дело до конца...
Но, будучи офицерами строевыми, голубой крови и белой кости, Быстроковский и
Ландсберг (подобно Иванову-6) свято берегли чистоту своих мундиров. Грязное дело
сыска строевики Морского корпуса его величества препоручили опять-таки инженермеханику
крейсера. И вот тут-то во всей своей мерзости и выступила на передний план
событий фигура альбиноса с красными веками и с прозрачной кожей.
Гарольд Карлович - это надо признать - был вдохновенен.
- Господин мичман, потрудитесь встать.
Женька Вальронд с трудом разлепил глаза. Ах, какие чудесные сны показывала ему эта
ночь! Было еще рано. Но за переборками, где-то под самой палубой, по всему крейсеру
шла странная суетня, хлопали двери, стучали люковицы. А перед плутонговым стоял
механик Федерсон.
- В чем дело? - спросил мичман, сладко потягиваясь. - Судя по ранней побудке, мы
травим тараканов?
- Обыск!
- Что? - Вальронда так и выкинуло из койки.
- Да, голубчик. В прошлый раз мы плохо искали. В этом же обыске нам помогут добрые
французы.
- Механисьён! - возмутился мичман. - Вы вольны обыскивать самих себя с любых
точек зрения, даже в самом неудобном ракурсе. Но забираться в каюту офицера...
- Все офицеры, - сказал Федерсон, - покорились чувству долга. Покоритесь же и вы,
мичман.
Французская полиция уже вовсю рыскала по крейсеру.
- Свинство! - кратко выразился Вальронд и, полуодетый, схватив со стола папиросы,
выскочил в коридор кают-компании, где уже было полно офицеров, таких же, как и он,
растерянных и униженных.
- Господа, как вы могли позволить? - спросил мичман.
- А что делать? - пожался в ответ Корнилов. - Не драться же нам с французами...
Теперь только ворота растворяй пошире: беда на крейсер поперла!
Тут же, повизгивая, крутился и корниловский дог Бим - без хвоста. Между офицерами
проталкивался плечом взолнованный Иванов-6, стараясь на ходу застегнуть мундир.
- Господа, господа, - говорил он потупясь. - Как раз балаган, только вашей ярмарки
не хватало... Что вы здесь торгуетесь? Прошу разойтись по командам. В Париж из
Петрограда уже выехал военно-морской следователь - подполковник Найденов, и скоро
он прибудет в Тулон...
Это была новость. Каша, по-видимому, заваривалась крутая. На выходе из коридора каюткомпании
мичмана Вальронда задержал барон Фитгингоф фон Шелль.
- Женечка, - сказал минер с опаской, - виноват во всем Володька Корнилов! Я
говорил ему, чтобы он не резал газеты...
- Да! Он перестарался и запорол нам всю выкройку. Нет хуже дураков, нежели дураки
убежденные. Особенно, если дурак имеет чин лейтенанта, которого не заслуживает.
- Я все продумал, - сказал минер печально. - Этими обысками и подозрениями мы
сами революционизируем команду... Верно?
Вальронд пожал плечами, и погоны вздернулись - крылышками.
- Что тебе сказать, баронесса, на это? Я всегда и всем говорил, что ты у нас... умная
девочка!
Теперь обыскивали весь крейсер. А это значило - ни один отсек, ни одна машина, ни
одна башня, ни один погреб (не говоря о кубриках) не минуют рук опытного сыщика.
Команда стояла навытяжку вдоль верхнего дека - и не уйдет отсюда вниз, пока обыск не
закончится.
Вальронд подошел к комендорам.
- На этот раз, - сказал, - я могу смотреть вам в глаза, ибо в мою каюту уже залезли.
Боюсь, что филеры нескоро вылезут оттуда, ибо у меня много портретов нелегальных
барышень...
Матросы весело посмеялись - в общем, настроение было ничего.
- Евгений Максимович, - раздался вдруг окрик Быстроковского, - с командой не
разговаривать... Следуйте в башню!
В башне, под креслом вертикальной наводки, полиция обнаружила револьвер. Держа этот
револьвер в руке, мичман вернулся к своим матросам:
- Мне ведено узнать - чей это? Я надеюсь, что...
Он хотел сказать далее: "нам его кто-то подсунул", но тут честный Захаров шагнул
вперед:
- Мой, ваше благородие.
Матросы переглянулись.
- Лыко... - сказал кто-то сдавленно.
- А ты, - спросил мичман, - придумал ли причину, по которой этот револьвер тебе
был нужен?
- Чего уж тут... мой, - упрямо повторил Захаров.
- Ну, смотри, тебе виднее. - И Вальронд задумался, обеспокоенный.
Искали тщательно. Правда, выискали немало нелегальщины (весьма смутной
политической окраски); разрозненные номера бурцевского "Былого", парижское "Наше
слово"; был обнаружен еще один револьвер - в груде боцманского тряпья, но хозяин
этого оружия, конечно, назвать себя не пожелал. К вечеру, когда люди уже измотались от
напряжения, вдруг раздался торжествующий выкрик Корнилова:
- Нашли-и-и.
Быстроковский рысцой сорвался с места, побежал гуда:
- Что нашли?
И долетел ответный вопль:
- Список!
- Сколько?
- Шестьдесят девять человек...
- Список... список нашли, - зашептались матросы. И тут Вальронд заметил, что
Павлухин пристально глядит на Перстнева. Мичману стало как-то не по себе, и он тоже
помчался туда, где нашли этот список.
- Позвольте глянуть. Роман Иванович, - сказал Вальронд, выискивая среди фамилий
своих людей, из носового плутонга.
Да, они оказались здесь. Не было, правда, Павлухина.
- Вот она, тайная немецкая агентура, - говорила полиция. - Вот именно эти люди и
хотели взорвать крейсер...
Вальронд вернулся обратно и плачуще сказал матросам:
- Ребята, в уме ли вы? Взрывать крейсер? Как можно?..
И за всех ответил один - Павлухин, оскорбленно:
- Ваше благородие! Неужели и вы поверили в эту басню? Да мы же старые комендоры и
хорошо знаем, что "Аскольд" несет в погребах полный комплект боезапаса. Нам свои
головы дороже, и мы не хотим лететь к черту заодно с крейсером...
Быстроковский лаял матросов матерно, его рука трясла список.
- Попались? - спрашивал он. - Попались, мать в вашу... Очумевший от паники дог Бим
лаял тоже, и лейтенант Корнилов тянул его за поводок.
- Мой Бим стоит вас всех! - кричал лейтенант.
- Унтер-офицер Павлухин, - вдруг подскочил Быстроковский к гальванеру, - я давно
знаю тебя как исправного матроса... Отвечай: что значит этот список? А вы, Корнилов,
уберите своего кобеля, пока я его за борт не сбросил...
Стало тихо. И в полной тишине произнес Павлухин:
- Команда крейсера собирала деньги на граммофон!
По шеренгам пошло шепотом: "Граммофон... говорить, что граммофон... подписка на
граммофон". Но в граммофон не поверили, и обыск продолжался. Держа перед собой
чертеж продольного разреза отсеков крейсера, комиссар префектуры щелкнул по схеме
пальцем и сказал:
- Осталось вот только здесь, и... спокойной ночи! Это "здесь" было каютой
шифровальщика Самокина.
- Стойте! - задержал сыщиков Иванов-6. - Входить туда имею право только я, как
командир крейсера. Только военно-морской министр. И только его величество -
государь-император.
И, "поцеловав" секретный замок, филеры отчалили...
Павлухину накоротке удалось свидеться с Самокиным.
- Что же дальше? - спросил Павлухин.
- Если бы знать...
К ночи Иванов-6 постучался в каюту Самокина:
- Кондуктор, это я... откройте. - И каперанг протянул текст своего рапорта в
Адмиралтейство. - Пожалуйста, зашифруйте как можно точнее, и пусть радиовахта сразу
передает.
- Есть! - ответил ему Самокин.
Донесение морскому министру Иванов-6 заканчивал так:
"Никаких волнений, неудовольствий или тревожного настроения в команде
за все время обыска не замечалось; наоборот, команда, зная о возбуждении
дела, чувствовала себя подавленно".
Самокин зашифровал этот текст как можно ближе к подлиннику, старательно отыскав в
кодовых книгах такое сочетание ключа, которое точнее всего отвечало бы слову
"подавленно". Он хотел предотвратить грозу, нависшую над командой крейсера. Будь это
на Балтике, среди товарищей по партии, он бы, может, поступил иначе. Но сейчас
кондуктор понимал: боя не будет - будет избиение.
До приезда следователя из Парижа дело повел сам Федерсон, ретивый и настырный.
Никто бы раньше не подумал, что в этом механике кроется такая черная страсть к
политическому сыску, омраченная неистовым презрением к России и вообще к русским
людям. Через каюту Федерсона, в которой извергался Везувий, рушилась Ниагара и
замерзал в Альпах одинокий путник, прошли все шестьдесят девять человек,
обозначенные в списке. Теперь как угорелые носились по трапам рассыльные, давали
дудки, выкрикивали в распахнутые люки:
- Эй, Захаров... тута Захаров? Стегай к механику.
Два зеленых х
...Закладка в соц.сетях
