Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...писки, портсигар,
всякую ерунду, что пригодится. И скатился под насыпь, хрустящую шлаком. Хватил до
нутра морозцу, глянул на небо - там хорошо, ядрено и густо бежали краски. И вдруг весь
город стал наполняться огнями, хлопали фанерные двери, громыхали затворы теплушек,
сирены с подводных лодок подвывали в темноте - словно волки.
- "Варяг", - Орали от гавани, - "Варяг" идет!..
Еще не понимая толком, что произошло, охваченный общим порывом, Небольсин тоже
понесся в сторону берега. Брандвахтенный тральщик англичан разводил сетевые боны, что
утопали до самого грунта, ограждая гавань от вражеских субмарин. А из черной впадины
Кольского залива, прямо с океана, надвигалась на город бронированная темень русского
крейсера... "Неужели это он? - думалось Небольсину радостно и захватывающе. -
Неужели именно он, легендарный "Варяг"?"
Да, знакомый силуэт корабля, памятный с юности. Сколько лежал на дне в бухте
Чемульпо, потом, поднятый с глубины, плавал под красным солнцем японского микадо и
теперь - бессмертный! - входит в состав флотилии Северного Ледовитого океана! С
поста СНиС{8} ударил проблеск вызова. Какой-то матрос (видно, сигнальщик), стоя
рядом с Небольсиным, читал:
- "Дайте... рождественскую... елку..."
С мостика "Варяга" - прямо в пустоту неба - ударили три прожектора, соорудив
праздничную "рождественскую елку". На палубе крейсера заиграл судовой оркестр, и
толпа, стоявшая на берегу, вдруг восторженно подхватила:
Наверх вы, товарищи, все по местам,
Последний парад наступает...
И Небольсин, едва не плача от небывалой любви к этим теням людей, что мечутся сейчас
по берегу, выкрикивал вместе с ними, весь в восторге неподдельного патриотизма:
Врагу не сдается наш гордый "Варяг",
Пощады никто не желает...
Однако крепкий мороз уже душил поющих мурманчан, и Аркадий Константинович бегом
помчался к бараку офицерской столовой. В метельных вихрях - тысяча за тысячей,
безучастные ко всему на свете - тянулись серые колонны военнопленных: австрийцы,
немцы, эльзасцы. Сопровождавший их на работы прораб дороги Павел Безменов скинул с
головы рысий малахай, позвал:
- Аркадий Константиныч! Пятьсот начмурбазы на разгрузку просит. Я дал... А
остальных - на подсыпку? Или как?
- Позвони в контору, - ответил Небольсин. - Сообразим... - И, оттирая замерзшие
уши, нырнул в духоту столовой.
Первой ему встретилась пышнотелая матрона - Матильда Ивановна Брамсон. Громадное
боа и страусовые перья на высокой шляпе как-то плохо гармонировали с фоном этого
скудного барака. Брамсиха была в том почтенном возрасте, когда милые усики на верхней
губе грозили вскоре обернуться существенным недостатком.
- Ах, мой милый Аркадий, - пропела женщина, томно улыбаясь молодому путейцу. -
А вас с утра уже ищет... знаете кто?
- Не догадываюсь.
- Каперанг Коротков.
- Спасибо, дорогая Тильда, - ответил Небольсин, поспешно увиливая от женщины (у
него были причины, чтобы увиливать).
По столовой, тускло освещенной, важно выхаживал герр Шреттер - ресторатор из Вены,
бравший призы на конкурсах поваров Европы; он тоже из пленных, теперь на Мурмане
варит гадкие каши и отвратительные щи; что взять с королевского повара?
- Вас спрашивал господин Коротков, - поклонился венец.
- Благодарю, герр Шреттер, я уже слышал...
За общим табльдотом наспех завтракали офицеры гарнизона, инженеры и моряки
флотилии.. Кормились тут странно: мозговой горошек, пудинг с изюмом, сыр чедер,
сельдерей, уилтширские беконы, новозеландские яйца, пересыпанные сухарями, - все
было привозное. В сторонке от табльдота командиры миноносцев, мрачные и бородатые,
с утра пораньше "качали хересами". Рядом с ними сидели два англичанина: мурманский
консул Холл и офицер связи между союзниками лейтенант Уилки. На стуле мотался, как
всегда во хмелю, начмурбазы кавторанг Чоколов.
- Аркашки! - позвал Уилки. - Иди к нам...
- Привет, бродяга. - Небольсин дружески хлопнул Уилки по плечу; поклонился через
стол консулу, кивок - остальным.
Чоколов наполнил ему стакан хересом.
- Качай, - сказал. - А мы уже... как клопы. Накачались!
- Небольсин, - заметил консул Холл, - у меня вчера была перепалка с коллегами из
французского консулата... из-за вас! Лятурнер недоволен, что вы отправили на Петроград
наш груз аммиачных пикринов, но задержали стальные болванки от фирмы Крезо...
Помните?
- Помню, сэр. Груз из Бордо, упаковка фирмы "Венеста"... Только Лятурнер напрасно на
вас обижен: ваши пикрины тоже застряли в Кандалакше... на сортировочной!
На такую злодейскую комбинацию миноносники ответили смехом. Между тем
красномордый князь Вяземский, командир эсминца "Бесшумный", еще раз наполнил
хересом стакан инженеру.
- Качай, Аркадий, - сказал по-приятельски.
- Спасибо, князь... Говорят, ты потопил субмарину?
- Нет, я не потопил. Она ушла под тень берега. Закамуфлирована, словно дикарь
племени ням-ням перед свадьбой. Но зато посыльная "Купава" вчера неплохо
отстрелялась от немца.
- Как? - воскликнул Небольсин. - Эта жалкая "Купава"? Но у немцев же артиллерия
больше нашей... и намного!
Офицер связи Уилки поднял стакан.
- О, мужество русских! - сказал он, обнимая пьяненького Чоколова. - Иногда не
хватает калибра, но зато в избытке мужества. Мне это, черт побери, всегда в русских
нравилось.
Небольсин печально замолк. Уткнулись в тарелки и бравые миноносники. Это правда:
мужества было - хоть отбавляй, но зато не было орудий. Их снимали с кораблей и
ставили на берегу - жерлами в океан. А надо кораблю идти в море - пушки снова тащат
с берега, опять крепят на палубах. И такая чехарда уже надоела, и было стыдно перед
союзниками...
Чтобы как-то разрушить гнетущее молчание за столом, Небольсин сказал:
- "Варяг", гордость России, снова с нами, господа!
- Мученики, - вздохнул симпатичный лейтенант Юрасовский, который, кстати, и
командовал эскадренным миноносцем под названием "Лейтенант Юрасовский".
- Почему мученики?
- А ты разве не знаешь? - И кавторанг Чоколов объяснил: - Японцы переделали на
"Варяге" все гальюны на свой лад. Ни тебе сесть, ни тебе встать. Говорят, ходят по двое,
как близнецы. Один гадит, а другой его держит... Потом меняются ролями!
- Я знаю японцев, - добавил Уилки, показав ноготь. - У них на кораблях вот такие
громадные муравьи, удивительно кусачие. Это вас еще ждет на флотилии, если они не
подохнут от холода!
Британский консул Холл заговорил, а Уилки быстро и смекалисто переводил
непонятливому Чоколову.
- Плохие гальюны, - к лучшему, - утверждал консул авторитетно. - Не знаю, как у
вас, но на флоте его королевского величества гальюны - нечто вроде клуба для матросов.
Меньше будет и у вас вредной политической агитации...
- Чепуха! - возразил хамоватый князь Вяземский. - У нас, консул, есть фитили на
баках. Именно там, возле обрезов для курения, и возникают все заговоры бунтов. Даю
руку на отсечение, что каждого матроса, выкурившего у обреза тысячу папирос, можно
смело расстреливать: он уже революционер!
Холл не пожелал развивать эту тему далее.
- Небольсин, - строго посмотрел он на инженера, - можете вы не задерживать
союзных грузов?
- Нет, я вынужден их задерживать, - ответил путеец. - У меня железный график
движения. Воинский график! Четыреста тысяч пудов грузов в одном направлении - вот
суточный предел дороги... Я сделал, сэр, все, что мог, с вашими пикринами...
- Перекатил их со своей дистанции на чужую? - захохотал Уилки. - Аркашки, ты
очень славный парень, но...
- Ты тоже славный, Уилки, - в тон ему ответил Небольсин.
Чья-то рука легла сзади на плечо инженера:
- Аркадий Константинович, я вас ищу...
Небольсин повернулся; перед ним стоял толстенький, упитанный, как боровок,
главноначальствующий в Кольском заливе и на Мурмане капитан первого ранга Коротков.
- Да, госпожа Брамсон мне говорила. Я к вашим услугам.
- Зайдите в штаб, - попросил Коротков. - Есть дело...
Прежде чем зайти в штаб, Небольсин заглянул во французское консульство. В медленно
сочившемся над заливом рассвете колыхался трехцветный флаг союзной Франции, выше
на горе трепетал, вытянутый по ветру, флаг Британии. Не было только американского. Но
поговаривали, что Америка тоже ввяжется в эту мировую бойню... Будет тогда здесь и
звездный стяг САСШ! В пустынном вестибюле барака консульства - ни души.
- Лятурнер! - позвал Небольсин. - Где вы?
Вышла в халате француженка-секретарша и, повиснув на шее путейца, поцеловала его в
щеку:
- Мой Аркашки... мой лубовь...
Небольсин вскинул руки, защищаясь от поцелуев:
- Умоляю тебя, Мари, оставь меня! - И мохнатым медведем, широко ступая, он
ввалился в двери барачного салона Французы как раз завтракали.
- Садись! - Майор Лятурнер придвинул ногою стул. Раскинув полы шубы, Небольсин
присел возле железной печки, гудящей от быстрого пламени, погрел руки:
- Спасибо... Я зашел только узнать: нет ли чего из Франции? Для меня - от моего
брата?
- Нет, Аркашки, - ответил Лятурнер. - Сейчас одну из частей русского корпуса
переводят под Салоники. Может, твой брат напишет тебе прямо из Македонии?
Небольсин вздохнул. Французы сосредоточенно наедались. Чуточку просветлело, -
пасмурно и хмуро. На фоне берега отпечатался силуэт "Варяга", и Небольсин опять не
смог сдержать в себе гордости русского человека.
- Вы слышали? Мурманск пал... пришли сибиряки!
Французы встретили эту новость кисло:
- На "Варяге" надо менять все каналы стволов. Снаряды там болтаются в пушках, как
ножка у нашей Мари в русском валенке. Мы уже достаточно потратились на ремонт
ваших кораблей. Пусть теперь раскошелятся англичане. Сюда идут еще две ваши
развалины - "Чесма" и "Пересвет", тоже откупленные у японцев.
- А на этих кораблях, - заключил Лятурнер, - сибиряков нет. Адмирал Колчак, когда
вступил в командование флотом Черного моря, избавился ото всех неугодных ему лиц.
Вот они и плывут сюда, если, конечно, их не потопят в дороге немцы.
- Какая осведомленность у вас, - заметил Небольсин.
- "Аскольд", - вдруг сказал Лятурнер. - Вот там команда сибирская, боевая. Хотя уже
поддалась большевистской агитации. Когда на нем расстреляют четырех бунтовщиков, он
должен покинуть Тулон... Тоже будет у нас!
- Лятурнер, ты лучше нашего Короткова все знаешь. Небольсин сказал это со смехом, но
французы народ серьезный - и ответили очень строго:
- Мы не русские, которые умеют брать деньги за службу, которой не исполняют...
Путеец понял, что сейчас ему в голову полетят стальные болванки от фирмы Крезо,
которые застряли в Кандалакше, и поспешил откланяться; на выходе из барака ему снова
встретилась секретарша. Мари уже успела переодеться в скромный костюм полувоенного
покроя. Перестав пудрить нос, она заявила:
- Ты негодяй, Аркашки!
- Ах, милая Мари, - ответил ей Небольсин не огорчаясь, - всем ты хороша... Но,
скажи, зачем так часто ты бегала встречать с моря миноносец "Лейтенант Юрасовский"?
Мари сложила в стол пудру и зеркальце.
- Ты напрасно подумал, Аркашки, что я ревную... Просто я беспокоюсь о нашем грузе
стальных болванок от фирмы Крезо. Теперь мне интересно, что подумал ты, когда я
назвала тебя негодяем?..
В кабинете каперанга всю стену занимает громадное полотнище карты Ледовитого
океана. На ней курсы кораблей, квадраты минных постановок, отметки о замеченных
минах, сорванных с якорей, очень много белых пятен - еще не исследованных просторов.
Некоторые глубины океана проставлены карандашом - их определили совсем недавно.
Театр дикий, еще не обжитый; здесь - на Мурмане - много работы русскому человеку,
на века! И все время здесь будет идти борьба, за "талсократию" - за владычество над
океаном...
Разговор начал вести Коротков, весьма любезный.
- Аркадий Константинович, - сказал он, - все мы знаем вас как прекрасного
специалиста путей и тяги...
Небольсин сразу же внес благородную поправку:
- Прекрасных на эту каторгу и на аркане не затащишь, господин каперанг. А плохие
тоже не нужны. Вот и получилось, что на дороге инженеры только среднего уровня.
- Ну, не скромничайте, - отмахнулся Коротков. - А вот, кстати, - спросил он
вдруг, - вы уверены в том, что наша дорога от Романова-на-Мурмане до Петербурга
действительно имеет право называться ответственной магистралью?
Петербурга давно уже не было: из патриотических целей его переименовали в Петроград,
но все равно... Петербург! - это звучит как-то роднее и ближе сердцу.
- Магистраль? - переспросил Небольсин. - Туда и обратно в сутки пропускаем только
одну пару пассажирских. Остальное все отдано под груз. Одиннадцать пар поездов по
тридцать шесть вагонов в составе... Пусть консулы не бесятся: больше вам не пропустить!
Коротков сожмурился румяным лицом:
- Англичане недовольны. И портом. И дорогой... всем!
- Какое нам дело до англичан?
- Французы тоже... - продолжал Коротков. - Американцы, вы знаете, уже подчинили
себе Транссибирскую магистраль, и там верховодит Джон Стивенс - главный инженер
Панамского канала. А к нам прибывает из Франции майор Дю-Кастель, и вот у меня,
голубчик, к вам просьба...
Небольсин кивнул крупной породистой головой:
- Заранее говорю, что исполню.
- Этот Дю-Кастель, очевидно, дока по части железных дорог И будет представлять в
своем лице союзную комиссию. Чтобы выявить недостатки в нашей работе. - Доброе
лицо Короткова стало умильным: - Вы уж, Аркадий Константинович, не ударьте лицом в
грязь - сопроводите майора до Званки с почестями...
- Позвольте. Но моя дистанция только до Кандалакши.
- Ну-у, - развел руками Коротков, - не будем считаться. Да и кого я назначу? Вы и
французский знаете. И человек общительный. И в консульствах вы - друг-приятель.
Ящик коньяку вам на дорожку, и - катите! К тому же майору Дю-Кастелю не может не
импонировать, что ваш брат воюет за Францию непосредственно в окопах самой
Франции!
Небольсин сразу стал грустным.
- Давно уж нет писем... И, боюсь, как бы его действительно не загнали французы в
какую-нибудь яму, вроде Салоник! Русскими солдатами стали затыкать самые гиблые
дыры на фронте.
- Что делать, - вздохнул каперанг, - ваш брат должен быть счастлив, что не наблюдает
того развала в армии, какой вот здесь... в самой России! - Коротков поднялся. -
Голубчик, Аркадий Константинович, так мы с вами вчерне договорились?
- Я что-то слышал тут относительно коньяка...
- Ящик мартеля! - расщедрился Коротков. - Только залейте глаза этой комиссии. Вы
ведь истинно русский человек и сумеете подать товар лицом, с бубенцами и
колокольчиками...
Когда инженер вышел из мурштаба, день - едва возникнув! - уже погасал. Но в полном
мраке, разрубленном мечами прожекторов, словно в бою, еще долго продолжался
трудовой день жителей российско-имперского Заполярья... Был конец 1916 года.
Глава вторая
Контора на горе, а в окнах - рейд и путаница рельсов...
Американское бюро желтого дерева имело раздвижную ширму. А внутри него был
тайник, куда Небольсин прятал письма брата, проложенные маками с Мурмелон-ле-Гран,
где скрывал письма невесты, пропитанные духами, и вообще все, что считал нужным
сохранить от вагонных жуликов.
Самое главное в тайнике - коллекция! Подборка вырезок из газет всего мира, где
тщательно собраны высказывания о титаническом подвиге русских. От лорда Френча до
графа Льва Толстого (сына писателя) - все подозрительные таланты спешно приложили
свои руки к судьбе этой "русской загадки". Борода и лопата, кайло и лапти, матюги и
портянки... Небольсин согласен: все это так. Но подвиг совершен, и никто уже не
отрицает этого. Для него, для путейца, "русской загадки" попросту не существует: есть
русский народ, и он способен творить чудеса.
История грандиозной мировой бойни связана с этой дорогой, которая кончается вот здесь,
и конец ее виден сейчас из окон его конторы... Россия несла на своих могутных плечах
всю главную тяжесть войны. И когда было плохо на Западе, Запад обращался к Востоку -
к тем лесам и болотам, где мужики в обшарпанных шинелях ходили в атаку на штык, ибо
патронов не хватало. Русский солдат вынослив и мужествен, только надо его обеспечить
оружием. И союзники взялись за это. Но... как?
Был лишь один путь - морем, к набережным Архангельска. Дорога Архангельск -
Вологда строена еще Саввой Мамонтовым на свой страх и риск, для вывоза рыбы на
московский рынок. С узкой колеи на станции Вологда драгоценные для войны грузы
перегужировались на широкую колею.
Архангельск был расположен на правом берегу Двины, вокзал же и платформы под грузы
размещались на левом, вдоль мелкого песчаного пляжа, куда не могли подойти океанские
корабли.
И вот грузы, прибывшие от союзников, с городского берега кидали на шаланды, а с
шаланд перекидывали на вокзальные пляжи - без пристаней, у самой воды, под
открытым небом. Два раза в году мешали ледоход и ледостав; портовые буксиры ломали
речной покров, пробивая пути шаландам. Иностранные корабли боялись зазимовать во
льдах возле Архангельска, и потому на пристанях царила бешеная спекуляция шаландами.
Это был базар - на крови, на алчности, на спирте и бензине. Вагоны давались только под
военные заказы. Но знаменитый Жорж Борман, русский шоколадный король, вывозил из
Архангельска какао, тогда как русский солдат погибал в диких штыковых бойнях, не имея
патронов. Появились в Архангельске люди с особой профессией - "толкачи": они
проталкивали на фронт застрявшие грузы. Платили им за это (стыдно сказать) сами же
военные министерства, ибо даже опытные люди не могли разобраться в этом ужасном
хаосе, где банки с икрой перемешались с патронами, а латунные ленты для гильз
находили среди лимонов, давно сгнивших.
Архангельск задохнулся в товарах, сваленных у реки; Архангельск лежал во льдах, и
корабли уже начали сбрасывать товары прямо на лед. И прямо с моря - по льду, от
аванпорта Экономия - бежали рельсы... чтобы хоть как-то вывезти, спасти тех русских
солдат, что отступали перед мощной армией кайзера... Спасти не только боевой престиж
России, но и выручить англичан и французов, тоже отступивших. Тогда-то и взялись за
работу: надо было срочно (сверхсрочно!) среди карельских болот и утесов пробить новое
русло для грузов - от Кольского залива прямо на Петроград.
Аркадий Константинович с любовью шелестел газетными вырезками. Это была история.
Полтора года назад никто в мире не верил, что подвиг осуществим. Полтора года назад
подняли первую лопату земли. Завязался клубок - шпионажа, подкупов, афоризма и
героизма. Полтора года назад русский номер газеты "Times" писал: "А когда на берегу
Ледовитого океана засвистит наконец первый гудок паровоза, Россия будет вправе
заявить, что ею еще раз - на удивление всего мира! - опять проделана титаническая
работа..."
Небольсин щелкнул ключиком бюро, запирая тайник.
На берегу океана свистел паровоз, спешащий из Петрограда, ему отвечала сирена
транспорта, бегущего от берегов Америки. И подумалось невольно: "К чему думские
разговоры о Дарданеллах, если мы уже имеем Мурманск?.."
Небольсин взял со стола колокольчик, позвонил:
- Никого не пускайте ко мне. Я приступаю к работе...
В конце рабочего дня канцелярия дороги сообщила ему, что контрразведкой арестован
сегодня утром Песошников - лучший машинист дистанции.
- За что? - поднялся Небольсин, сразу вспотев.
Ему, как и многим тогда, часто чудилось нечто черное, вроде немецкой диверсии. Тайная
агентура работала заодно с германскими подлодками. У причалов Архангельска разнесло
в куски транспорт "Барон Дризен", груженный порохами: погибла полоса набережной и
тысячи грузчиков; в порту Экономия загадочно был подорван ледокол "Челюскин"...
Всегда что-то самое ценное из союзных грузов горело, пропадало, тонуло, взлетало к
небесам.
- За что? - повторил свой вопрос Небольсин.
Ему сказали, что состав, который увел вчера Песошников на Кандалакшу, оказался
разорван; в результате пропал последний американский вагон. А в этом вагоне -
состояние почти миллионное: семьдесят шесть пудов чистого каучука, сто сорок пудов
аэропланного лака, груз азотной кислоты, ящики с парижской косметикой и... чулки.
- Вы даже не знаете, какая это прелесть! - разволновались женщины в канцелярии. -
Новомодные! Ажурные! Тончайшие! Ну прямо из Парижа...
Аркадий Константинович засел на прямой провод с Кемью, где располагалось начальство
южной дистанции. К аппарату подключился его друг - инженер Петр Ронек.
- Петенька, - кричал Небольсин, - ты не принимал ли в последнее время
"американку" на восемь осей?.. У нас пропала...
- Порожняк, Аркадий?
- Нет, с грузом. Сейчас перечислю, что там было... Кемь решительно ответила, что
такого груза не поступало.
- Ищи у себя, Аркадий, - посоветовал Ронек...
Конечно же, сомневаться в честности Пети Ронека, этого чистого, идеального человека,
не приходилось. Если вагон растрепали, так именно на здешней дистанции: между
Мурманском и Кандалакшей, где-то в потемках заснеженной тундры.
Небольсин с руганью сорвал с вешалки шубу, кинул на макушку бобровую шапку-боярку
(пышную, как у Шаляпина) и схватил в руки дубину-самоделку, обожженную у костра.
Так он ворвался в помещение "тридцатки" - особого барака № 30, где размешалась
мурманская контрразведка. Нагрянул прямо в приемную, которая здесь, как в
амбулатории, называлась боксом.
- Севочка здесь? - спросил у секретарши.
Севочка - это был поручик Всеволод Эллен, хозяин этого грозного барака № 30. К
сожалению, поручика на месте не оказалось. Небольсин положил на стол свою дубину и
сказал барышне:
- Передай Эллену от моего имени, что если он будет хватать моих машинистов, то
дорога встанет. Я слишком хорошо знаю Песошникова: он способен устроить забастовку
на дистанции, но никогда не пойдет на воровство...
Секретарша, элегантная стерва лет тридцати, раскурила папиросу, ответила:
- О'кэй! - И закинула ногу на ногу. Небольсин уставился на ее стройные ноги... и
осекся. Чулки были ажурные! Ажурные, последний вопль моды. Но разве мог инженер
сомневаться в честности такой идеальной организации, как мурманская контрразведка?
Конечно, нет... И, взмахнув дубиной, Небольсин направился к дверям, сказав на
прощание:
- Я еще позвоню Севочке, и пусть он не дурит. Мне скоро принимать союзную
комиссию майора Дю-Кастеля, и только машинисту Песошникову я доверю вести
локомотив!
Вечером в вагон к Небольсину поднялся Песошников - высокий путеец, уже немолодой
и обремененный семьей; он, пожалуй единственный из сезонников, осел на Мурмане
прочно - купил под Колою домик, из Петрозаводска навозил в мешках земли, разбил
огород. Только у него одного выросла в этом году картошка - каждая калибром с
фасолину. Но все же картошка, и ее можно есть...
- Выпустили? - засмеялся Небольсин. - Ну, садись... Дуняшка, поставь нам чаю.
- Домой надо. Баба небось заждалась, - сказал Песошников. - Зашел, вот, Аркадий
Константинович, спасибо вам оставить душевное. Спасибо, что вступились. В мире
правды нету: кто ни украду, всё на нашего брата свалят.
- Дуняшка! - заорал Небольсин через двери своего купе-салона. - Долго ты там
будешь возиться, дура Кольская?
Он заставил машиниста выпить стакан чаю - гольем (сам Небольсин жил по-холостяцки,
даже сахар не всегда имел).
- А как это могло случиться? - спросил потом. Песошников аккуратно держал в
черных, сожженных у топки пальцах тонкое стекло горячего стакана и не обжигался.
- Я ведь только тяга, - рассказывал. - Фонарем махнули - и потянул. А на хвост
некогда оглядываться. Ну где-то посередь перегона и разорвали меня... от хвоста!
Американка-то шла последней. И рвать меня удобно - самый последний.
- Кому это нужно? - задумался Небольсин. - Авиационный лак адресован на Москву
для вело-самолетной фирмы "Дуко", азотная кислота на Пороховые под Питером. Что там
еще? Барахло бабье!
- Эх, Аркадий Константиныч, - вздохнул Песошников, - это вам барахло. Живете,
даже сахару не имеете... А другие лаком этим ежели не аэропланы, так табуретки свои
покрасят. И азот на какаву сменяют... Барахло! - хмыкнул машинист. - Хорошенькое
барахло, коли богатые барыни в Питере за этот ажур мужей своих удавить готовы. Мир в
крови, а кто и живет... хоп-хны!
- Песошников, - сказал Небольсин, - я знаю, что ты честный человек. Но я ведь не
дурак и знаю, что многие рабочие воруют на дистанции... Разве не так?
- Воруют, - согласился Песошников.
- Только не защищай их, - предупредил Небольсин.
- И не подумаю защищать... Потому как рабочий-то здесь каков? Вы думаете, на
Мурмане есть настоящий пролетарий? Черта лысого... Вот еще сормовские, вот еще
обуховские, что сюда законтрактовались. Это еще люди. Класс! Но их - раз-два и
обчелся. А так - размазня, шпана и пьяницы. Шмоль-голь перекатная. Все, кому тюрьма
грозила, да те, кто от фронта хотел бежать. Вот и собрались здесь. Народ несознательный!
На прощание Небольсин сказал машинисту:
- Ладно. Ступай с богом. На днях комиссия прибудет сюда от французов. Мы с тобой
прокатим ее до Званки...
В эту ночь спать Небольсину не пришлось. Уже за полночь кто-то забарабанил в окно к
инженеру. Это был князь Вяземский.
- Аркадий, - звал он, - вставай скорее.
- Что случилось? Куда?
- Иди в столовую. Будет грандиозное попоище...
- По случаю чего? Победа на фронте?
- Еще какая! - густо хохотал в роскошную бороду командир "Бесшумного". - Только
что узнали... В Питере нашлись честные люди и - прихлопнули Гришку Распугана!
На плавмастерской "Ксении" жгли в эту ночь фейерверки. Во хмелю и в песнях, загребая
ногами среди ночных сугробов, праздновали мурманчане гибель варнака в проруби. Там, в
Петрограде, что-то сломалось. Хрустнуло. Утром просыпались в чаянии каких-то новых
событий. Удивило всех сообщение, что государь император, узнав о гибели своего друга,
бросил фронт, покинул дела ставки и срочно выехал в Петроград... "Зачем?"
Пришла весть, что на выходе из Порт-Саида погиб, подорванный немцами, броненосец
"Пересвет", плывший с Дальнего Востока на Мурман, - флотилия, приспустив флаги,
осиротела. Готовился уйти в Англию на замену орудий крейсер "Варяг", и его жаль было
отпускать. Но в самом начале января бросил якоря в Кольском заливе линкор "Чесма",
громоздкий и обледенелый; три дня потом ходили артелями скалывать лед с брони.
Говорили об
...Закладка в соц.сетях
