Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...аждого, кто осмелится не исполнить приказа,
отданного во благо революции, но я (пауза)... Но я, - подхватил снова, весь в накале, - я
не желаю, как член ревкома, подрывать демократию нового свободного мира... Слово за
вами! Решайте во имя справедливости и республики, как поступить с изменниками делу
революции?
- Адмирал прав, - кричал Шверченко, - хватит губами по атмосфере шлепать!.. К
стенке предателей!
- Да здравствует наш революционный адмирал! - призывал Мишка Ляуданский и
свистел: - Качать его...
На руках снесли с башни, высоко кидали в небо. И виделись отсюда, с этой вот палубы,
узкие теснины Кольского фиорда, а там, в снежной замети, вставали просторы вод - в
бешенстве штормов, в гибели рискованных кренов...
Именем главнамура кто-то - тихий и властный - отдал приказ о расстреле...
Ночью за хибарами Шанхай-города выстроили их над ямой.
С бору по сосенке: с "Бесшумного", с "Лейтенанта Юрасовского", с "Бесстрашного"...
Они не верили: за что? за что?
Поручик Эллен натянул на руке и без того узкую перчатку, пропел во мрак, в стужу, прямо
в людские души:
- Имене-е-ем революции... по врагам респу-у-уб-лики... Потом обошел ряды безмолвных
трупов, щупая пульс каждого.
- Вот это стрельба! - похвалил он солдат. - Мне к этому залпу нечего добавить... ни
одной пули. Молодцы, ребята! Революция вас не оставит - всем по бутылке водки.
...Князь Вяземский пришел к Ветлинскому.
- Шлепнули? - спросил, садясь без приглашения.
- Да, во имя революции.
- Во имя чего?
Ветлинский раздраженно повторил:
- Я же сказал - во имя революции!
- Так-так, понимаю... Только во имя России, пожалуйста, спишите меня с миноносцев. Я
тоже самодемобилизуюсь.
- Ради чего, князь?
Ради этой вашей... революции.
Главнамур прикинул "за" и "против".
- Что собираетесь делать, князь?
- Купил каюту на "Вайгаче", который уходит во льды.
- А что вас привлекло именно во льдах?
- Краткий путь на Печору.
- Не понимаю. Для чего вам это? Вы даже не можете представить отсюда, какая это
глушь! Бежать от революции можно... хотя бы в Париж! Но зачем же бежать от нее на
Печору?
- Можете быть уверены, контр-адмирал, Печора с моим появлением забудет и думать о
революции. К тому же, смею надеяться, Мурману вскоре потребуется прямая связь с
Сибирью. А князь Вяземский, ваш покорный слуга, уже там, на Печоре, - вот и
Мурманск, глядишь, связан с Сибирью... Что скажете на это, господин контр-адмирал?
Ветлинский подумал. Встал. Подтянулся.
- Что мне сказать доблестному офицеру? Счастливого пути, ваше сиятельство...
Под видом частного лица, заинтересованного в успешном промысле рыбы, князь
Вяземский, словно старый сыч, надолго засел на неуютной Печоре, в самом ее устье, где
догнивали избы старинной Пустозерской ссылки. Никто тогда на Мурмане не придал
этому побегу князя особого значения: многие удирали по разным местам, самым
неожиданным. Но впоследствии оседлость князя Вяземского на Печоре еще сыграла свою
черную роль - в борьбе за Советскую власть на далеком Севере.
Плохо, ежели ты стал офицером в такое смутное время. Нет того блеска, что раньше, и не
пенится в твоем бокале шампанское, и не улыбаются тебе барышни, когда ты, впервые
надев погоны, пройдешься по миру эдаким гоголем...
Вот с погонами-то как раз и худо: досрочный выпуск машинных прапорщиков в мундиры
принарядили, а погоны... Прямо скажем, нехорошо получается: дали обшитые галуном
тряпки, и каждый выпускник химическим карандашом сам себе звездочку нарисовал.
Обидно, хоть на людях не показывайся! Оттого и зовется такой прапорщик времен
Керенского "химическим" прапорщиком.
Ну какой бы ты ни был, а все равно служить надобно. И вот в пасмурный день октября,
когда пуржило над Кольским заливом, Тимофей Харченко очутился в Мурманске. Остро
высмотрел за полосами метели борт родного "Аскольда"... Стоит, подымливает, словно
на приколе. И дым нехорош - вроде дровами топят.
Во всем величии своего нового звания, Харченко окликнул одного матроса, трепавшегося
с девкой у барака станции:
- Эй, мордатый! Не видишь? Помоги господину офицеру...
- Видали мы таких! - огрызнулся матрос, щупая девку.
- Вы как разговариваете?
- Как могим, так и говорим...
Да, плохо стать офицером во времена Керенского: нет того блеска, что раньше. И не
пенится шампанское, и не улыбаются тебе барышни. Ну и так далее... Делать нечего,
вскинул Харченко чемодан и потащился, как оплеванный, к берегу. Оно, конечно, обидно,
еще как обидно! Волоча чемодан в сторону гавани, Харченко во всем обвинял дворянство:
"Эти офицеры из благородных шибко виноваты, распустили матросов. Ранее проще было:
дал кубаря по соплям - и все в порядке. Да и карцер тоже, он дисциплине
способствовал..."
Бренча железными кружками, матросы на "Аскольде" гоняли жидкие чаи, когда Кочевой
прибежал с палубы:
- Какая-то медицина с берега катит... Небось опять вшивых да трипперных искать будет!
Настроение на "Аскольде" было неласковое: казалось, сами мурманские скалы вот-вот
обрушатся на корабль. Где-то там, далеко-далеко, Балтика... форты... хлесткий ветер на
Литейном... своя братва в пулеметных лентах. А тут сиди как в могиле: в море - немцы и
англичане, на берегу - начальство и контрразведка. Гиблое дело этот Мурманск!
- Харченко! - сообщили сверху. - Это не медицина, братцы. Сам Тимоха Харченко в
новой фураньке сюда шпарит...
Кое-кто из "стариков" Харченку еще помнил. Бросая кружки, посыпали наверх. Окружив
машинного, трепали дружески, гоготали над его "химией", старательно разрисованной на
погонах.
- Ну, ваше величество! Дослужились... А повернись, хорош ты гусь... Только Тимоха,
правду скажем: в форменке ты был красивше. Опять же и воротник. И ленты... Не жалко?
- Человек расти должен, я так смысл жизни понимаю, - объяснил Харченко
скромно. - Я простой человек. Теперь из скотов серых в люди произошел. Чего и вам,
ребята, желаю.
- А ты не шкура? - спрашивали, между прочим.
- Тю тебя! - смеялся Харченко. - Який же я тебе шкура, ежели на одном шкафуте с
тобой под ружьем стаивал? Из одной миски шти хлебали... Я - сын народа!
Тогда ему сказали:
- Ну, коли ты сын народа, так и быть: дать народному офицеру каюту... Ту самую, в
которой Федерсона убили. И пущай живет на радость команде. Свой парень в доску!
Тут Харченко впервые ощутил себя офицером: и чемодан ему подхватили, и до каюты
провели. А за чаем спросили:
- А чего сюда приволокся? Сидел бы себе на Балтике...
- Неспокойно там, - отвечал Харченко, обсасывая конфету. - Уважения к офицерам
уже никакого нету. Ну, а на "Аскольде" все свое, привычное... Вот и подался к вам, друга
мои!
- Может, поспать ляжешь с дороги? - предложили.
- Нет, - отказался Харченко, - у меня еще дела есть..
До самого вечера болтался Харченко по берегу, выискивая для себя погоны. На барахолке,
что шумно и бесцветно шевелилась тряпьем за Шанхай-городом, Харченко подошел к
бледному, романтичного вида юноше-прапорщику, продававшему два австрийских штыка.
- Господин хороший, с резаками этими ты до ночи простоишь и сам зарежешься. Кому
штык твой нужен? А я тебе честную коммерцию предлагаю: мне твои погоны как раз бы
подошли. Я человек здесь новый, а ты, видать по всему, парень ловкий - другие себе
сварганишь.
- Сколько дашь? - спросил романтичный прапорщик, громыхая от холода мерзлыми
пудовыми сапожищами.
- Сорок... тебе не обидно ли будет?
- Сто! Половину займом Свободы.
- Пожалте, - распахнул шинель Харченко, - очень уж нам прискорбно с первого дня
химичиться...
Отошли в сторонку, будто по нужде. Затаились. Харченко вынул из-под кителя громадный
лист керенок, сложенный словно газета. Надорвал на полсотне рублей и обрывок отдал
юноше.
- Сейчас, - сказал. - Заем-то Свободы я в ином месте храню. Говорят, тута жуликов
много... так я укрыл.
Достал откуда-то из штанов хрусткую пачку облигаций.
- В расчете? Ну, тады снимай....
Юноша отбросил два штыка и, распарывая нитки, безжалостно сорвал со своих плеч
погоны.
- Видал я дураков... - сказал и даже поклонился. Вечером, ног от усталости не чуя,
притащился Харченко на корабль. В пустом коридоре кают-компании бродил пьяненький
мичман Носков и обтирал плечами переборки, давно некрашенные и грязные.
- Ученик... - пробормотал. - Узнаешь своего учителя?
- Да как же! - расцвел Харченко, обнимая мичмана. - И теорему Гаккеля хоть сейчас,
не сходя с этого места... решу! А чего это вы, господин мичман, не в себе вроде?
- Поживешь здесь - и любую теорему забудешь... Павлухин навестил Харченку перед
отбоем.
- Здорово, Тимоха! - И сразу, без предисловий, стал заводить о деле. - Вот ты и
кстати, - сказал Павлухин. - Это хорошо, что явился... Мне, Тимоха, от Центромура
хороший мордоворот устроили. Как большевику, мне туда не попасть. Но крейсер наш
должен иметь голос в этой организации... Что, если ты?
- А что я? - спросил Харченко. - Я от политики подалее. Задавись она пеньковым
галстуком. Пока в Кронштадте науки разные проходил, так я там всякого насмотрелся. Не
дай бог!
- Не говори так, - возразил Павлухин. - Здесь тебе не Кронштадт, и революция здесь
иная. Если боишься крышкой накрыться, так здесь не убивают. Видишь? Даже погоны
носить можно. Но здесь тоже борьба... еще какая!
- За что хоть борются-то? - подавленно спросил Харченко. Павлухин крепко шлепнул
себя по коленям - ушиб руки.
- Об этом потом. А сейчас напрямки спрашиваю: согласен ли ты, как революционный
офицер, вышедший из народа, представлять в своем лице крейсер "Аскольд" в
Центромуре?
- Да... почему бы и не представить? А что делать-то?
- А ничего. Твое дело - сторона. Что мы на общих собраниях постановим, то и тебе
следует, как нашу резолюцию, довести до сведения Центромура. И отстаивать ее, пока
юшка из носу не выскочит... Осознал?
- Ага, - сказал Харченко и всю ночь не спал: думал.
Впрочем, хитрый, он понимал, что явно сторониться политики в такое время не стоит. И
когда матросня выдвинула его в Центромур, он только кланялся, словно девка на выданье:
- Спасибо, братцы... вот удружили! Потому и стремился к вам всей душой - не забыли,
благодарствую. Что мне сказать вам в ответ на доверие? Да здравствует свобода... И, как
говорится, вся власть Учредительному собранию! Может, не так что сказал? Так вы
поправьте...
- Для начала сойдет, - ответил за всех Павлухин. Ночью на посыльной "Соколице" он
отплыл в Архангельск.
Глава восьмая
В раскаленной печурке жарко стреляют березовые поленья. А за жестяной коробкой
складского барака, за гофрированными прокладками войлока и фанеры, беснуется
полярная вьюга. В узкие амбразуры окошек лезет патлатая метель.
Телеграфист уже немолод, он устал, его клонит в сон.
И вдруг, дергаясь, побежала катушка: "тинь-тинь-тинь!"
Пошел текст:
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БАНК, ТЕЛЕГРАФ, ПОЧТУ, ТЕПЕРЬ ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.
ПРАВИТЕЛЬСТВО БУДЕТ НИЗЛОЖЕНО...
Телеграфист бормочет про себя:
- Провокаторы! - и рвет в пальцах тонкую ленту.
Опять тишина, только воет проклятый ветер. Одинокий выстрел где-то в ночи. И снова,
дергаясь, толчками бежит катушка:
ПЕРЕВОРОТ ПРОИЗОШЕЛ СОВЕРШЕННО СПОКОЙНО, НИ ОДНОЙ КАПЛИ КРОВИ
НЕ БЫЛО ПРОЛИТО, ВСЕ ВОЙСКА НА СТОРОНЕ ВОЕННО-РЕВОЛЮЦИОННОГО
КОМИТЕТА...
Обгорелая головешка, брызгаясь искрами, вываливается на пол, наполняя барак едучим
дымом.
- Нет, нет, - бормочет телеграфист. - Этого не может быть. Он рвет и эту ленту. Долго
сидит, в отчаянии катаясь лысой головой по столу. Потом нащупывает ногою под столом
бутылку. Достает. Наливает. Пьет. Морщится.
- Предатели! - говорит он.
На рассвете приходит сменщик.
- Что-либо важное было за ночь? - спрашивает.
- Нет. Ничего не было, - отвечает ему старый и тряскими пальцами застегивает
поношенное пальто.
Под утро телеграф начинает выстукивать целый каскад телеграмм:
ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ... ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО НИЗЛОЖЕНО.
ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ ПЕРЕШЛА В РУКИ ОРГАНА ПЕТРОГРАДСКОГО
СОВЕТА РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ...
- Так, - произносит телеграфист, читая. - Дорвались? Ну, ладно. Вы погибнете скоро
и бесславно, даже не успев добраться до наших краев...
Над головою телеграфиста сонно щелкают часы. Промедление рискованно, надо что-то
делать. Радиостанция на "Чесме" очень мощная, и если там радиовахта не дрыхнет, то
уже принимает. Консульства имеют свои приемники и прямую связь с Лондоном.
"Замолчать никак нельзя!.."
Телеграфист долго нащупывает под столом бутылку. Встряхивает ее, просматривая
темную глубину перед лампой.
- Вылакал все... тоже мне приятель! Ни капли... - И вызывает рассыльную бабу при
станции: - Беги до штаба. Если главнамур Ветлинский еще не встал, можешь передать
начштамуру лейтенанту Басалаго... Дуй!
В английском консульстве известие о переходе власти в руки большевиков получили
гораздо раньше. Консул Холл, завернувшись в халат, беспокойно расхаживал по
коридорам барака.
- Кажется, - сказал он, - с Россией надолго покончено.
- Напротив, сэр, - возразил Уилки, быстро одеваясь во все теплое, - вот теперь-то с
нею и стоит нам повозиться!..
В тусклых сумерках рассвета заиграла темная медь судовых оркестров. С борта
"Аскольда", прямо в котел гавани, рушилась, завывая призывом к оружию, торжественная
"Марсельеза", а на линкоре "Чесма" наяривали, как при угольной погрузке в авральный
час, лихорадочный "янки дудль денди".
Реакция на события в Петрограде была стихийной, еще не осмысленной. Над рейдом
висла шумливая кутерьма голосов, сирен, скрипа шлюпбалок. Трещали как сороки
прожектора, ведя переговоры с кораблями.
Многое было неясно - истина еще не отстоялась. Но к середине дня, под жерлами
британского "Юпитера", Мурманск ожил и украсился флагами. Топтали порошу,
выпавшую за ночь, ноги в матросских бутсах, ноги в солдатских обмотках, ноги в опорках
сезонников. Скрипели сапоги офицеров, ухали по сугробам валенки развеселых
мурманских баб.
Прячась под стенами бараков от ветра, толпились кучками. Сходились, снова разбегались.
Послушать там, послушать здесь.
И снова отбежать к новой кучке, где Шверченко уже выкрикивает - его прямо корчит от
ярости:
- Это мы еще посмотрим! Власть Временного правительства худо-бедно, а шесть
месяцев продержалась... Шесть часов я кладу на большевиков - больше им не устоять!
Раздавим!
На главном "проспекте", вдоль колеи дороги, Каратыгин со своей Зиночкой гуляет среди
путейских канцеляристов.
- Неужели жертвы революции принесены напрасно? - говорит он авторитетно, и ему
внимают. - Не верю, чтобы русский народ дал осилить себя кучке политических
авантюристов...
На Зиночке новая шубка, она кокетливо опускает глаза.
- Посмотри, кто идет... - И дергает мужа за рукав.
В распахнутой шубе, выкидывая перед собой трость, широко шагает по шпалам
Небольсин. Снег залепляет ему глаза, снег осыпает тужурку под шубой. А взгляд - в
пространство.
- Аркадий Константинович!. - восклицает Каратыгин, уволакивая за собой и
очаровательную Зиночку. - Нам пора помириться. В такой день... в такой ужасный день!
Небольсин круто останавливается.
- У каждого дня бывает вечер, - отвечает хмуро. - Впрочем, извините, спешу...
Зинаида Васильевна, кланяюсь!
- Охамел... барин, - бормочет вслед ему Каратыгин.
В конторе Небольсин еще с порога срывает с себя шубу:
- Соедините меня с Кемской дистанцией...
Ему хочется слышать Ронека... Ронека, только Ронека!
- Петенька! - кричит он в широкий кожаный раструб телефона. - Что у вас там
происходит?
- Поздравляю, Аркадий, неизбежное случилось - у власти народ и Ленин! У нас уже
Советская власть... Что у вас?
- У нас метель, мороз и всякий вздор. Никто ничего толком не может объяснить.
Сколько революций у вас запланировано?
- Это последняя, Аркадий. Самая решающая и справедливая.
- Не агитируй меня... Так, говоришь, у вас Советы?
- Да. По всей линии.
- А Совжелдор?
Короткое молчание там, в Кеми.
- Совжелдор против большевиков, - отвечает Ронек.
- Я так и думал, - говорит Небольсин. - Сейчас встретил гниду Каратыгина, он
кинулся мне на шубу, чтобы обнять или задушить - в зависимости от моей точки зрения.
Я уклоняюсь.
- Не уклоняйся, Аркадий, - прозвенел голос Ронека издалека. - Ты же честный
человек.
- Спасибо, Петенька, - ответил Небольсин. - Но мою честность трудовой народ на
хлеб мазать не будет... Я все-таки до конца не понимаю: верить ли?
- Верь, Аркадии, верь...
- Во что верить?
- В лучшее.
- Прощай, Ронек, ты старый карась-идеалист...
В этот день было общегородское собрание. Небольсин тоже пришел в краевой клуб и
только тут, пожалуй, поверил, что неизбежное случилось. Рабочие дороги и солдаты
гарнизона приветствовали новую власть. Небольсину было любопытно - какова же будет
резолюция общего собрания? Он решил не уходить - дождаться ее. Но тут его тронули за
плечо и шепнули:
- Ага, вот вы где... Как можно скорее в штаб, быстро.
В штабе его ждали Ветлинский, Басалаго, Чоколов, Брамсон.
- Я нужен? - спросил Небольсин.
- Да, - ответил Басалаго, не повернув головы.
- Вы прямо с собрания? Какова резолюция?
- Меня сорвали со стула... Но, судя по настроению солдат и рабочих, резолюция будет за
поддержку Советской власти. И конечно же, за мир... за любой мир! Только бы мир...
- Это стихия, - просипел Брамсон, ерзая глазами по полу. - Со стихией всегда трудно
бороться. Нужен голод, чтобы народ опомнился... Нужен Бонапарт! Нужен Иван Грозный!
- Перемелется, - отмахивался Чоколов (уже хмельной).
- Закройте двери, - велел Ветлинский. - Садитесь...
На зеленом сукне стола, под светом казенной лампы, легли руки заправил Мурманска -
руки адмирала, руки флаг-штабиста, руки портовика, руки прокурора и руки путейца. Все
они были разные, эти руки, и все не находили себе места.
Ветлинский вынул из кармашка брюк старенькие часы, выложил их на середину стола
перед собравшимися.
- Дело, - сказал он, - только дело... Несомненно, резолюция матросов, солдат и
рабочих сегодня, когда страсти особенно накалены, будет за Ленина... Говорить всем
кратко! У нас три минуты. Повторяю: Главнамур должен быть категоричен и краток.
Архикраток, чтобы мы с вами, господа, успели опередить резолюцию... Кто первый? Вы,
лейтенант?
Басалаго с хрустом разомкнул сильные пальцы:
- Советская власть не продержится и трех дней.
- Вы? - кивнул Ветлинский в сторону Брамсона. Брамсон сказал, что думал:
- Керенский завтра вернется и свернет шею большевикам.
- Вы? - Кивок Ветлинского в сторону Чоколова. Чоколов только отмахивался:
- Надо признать Советы, чтобы уберечь себя от эксцессов.
- Вы? - Вопрос в сторону Небольсина.
Небольсин подумал и закрепил разговор:
- Новую власть надо признать как неизбежное явление...
Контр-адмирал, явно довольный, убрал со стола часы.
- Вот и все, господа! Я очень рад, что вы отнеслись к разрешению этого сложного
вопроса вполне разумно. Без лишнего пафоса, спокойно и деловито. Вот теперь, - сказал
Ветлинский, - мы начнем укреплять власть на Мурмане...
- Коим образом? - ехидно спросил его Брамсон.
- Через Советы, - ответил Ветлинский. - Внимание, за читываю свой приказ... Пункт
первый: "Для блага всего края я, со всеми мне подчиненными лицами и учреждениями,
подчиняюсь той власти, которая установлена Всероссийским съездом рабочих и
солдатских депутатов..." Так? - спросил он собрание.
- Допустимо, - согласился Басалаго, нервно вскочив.
- В этом что-то есть, - сказал хитрый Брамсон.
- Прилично, - буркнул Чоколов.
- Вполне... - хмуро поддержал Небольсин.
Ветлинский встряхнул в руке бумагу.
- Пункт второй: "Памятуя об ответственности перед родиной и революцией (выпуклые
глаза контр-адмирала обежали лица людей, сидевших перед ним), я приказываю всем
исполнять свои служебные обязанности впредь до распоряжений нового, Советского
правительства..." Все, господа! Лейтенант Басалаго!
- Есть! - вскинулся тот, всегда в готовности.
- Немедленно поспешите в краевой клуб. Выскажите перед митингом полную
готовность Главнамура поддержать новое правительство Ленина. И зачтите им этот
приказ... Сразу! Мы наверняка еще успеем перехватить их резолюцию...
Так и случилось. На трибуну, запыхавшись, влетел лейтенант Басалаго, мокрая прядь
упала ему на лоб.
- Свершилось! - выкрикнул начштамур в темноту зала, жарко дышащую на него. -
Слабая и немощная власть Временного правительства, власть бюрократии и буржуазии,
пала... Мы, представители командования и передового русского офицерства, счастливы
заявить здесь, что пойдем в ногу с трудовым народом!
- Уррра-а-а! - всколыхнулся зал.
- И мы надеемся, - продолжал Басалаго, - что Россия, в руках правительства новой
формации, даст изможденному русскому народу покой благородного мира (после
победы! - добавил он)... и внутреннее устройство в рамках демократии и свободы. Да
здравствует власть Советов! - закончил Басалаго.
Мишка Ляуданский, пристроясь на краю стола, быстро перебелял резолюцию, вставляя в
нее обороты речи, свойственные лейтенанту Басалаго.
- Совжелдор против! - раздался голос Каратыгина. - Совжелдор призывает не
подчиняться большевикам и свергнуть власть узурпаторов.
Басалаго тряхнул головой, отбрасывая с мокрого лба жесткую прядь волос, на которой еще
таял снег.
- Я не политик, - ответил он. - Я только выразил генеральное мнение Главнамура,
которому принадлежит власть на Мурмане.
- Это предательство Главнамура! - Новый голос. Басалаго впился в потемки зала,
выискивая того, кто кричал.
А там, где-то далеко-далеко, в самой глубине барака, мерцали погоны, и он узнал
кричавшего. Это был его приятель по штабной работе - тоже лейтенант флота -
Мюллер-Оксишиерна.
- Я вас не знаю, - сказал приятелю Басалаго, и зал снова стал ему аплодировать, потому
что его-то как раз хорошо все знали...
Но тут от дверей кто-то доложил хрипло:
- Получена телеграмма. В Москве восстание против большевиков... Москва не
принимает Советской власти!
- Вот оно! - завопил Каратыгин. - Начинается...
Через толпу, выдирая полы шинели из плотной давки, пробирался на выход лейтенант
Басалаго. Глянул на Небольсина, шепнул:
- Пошли, надо подготовить составы новых ревкомов.
Небольсин в растерянности перетаптывался на месте.
- Вы же слышали, Мишель? В Москве...
- Пошли, пошли, - говорил Басалаго. - Здесь больше нечего делать. Это как раз та
музыка, которую можно играть с любого конца. А сейчас мы держимся. Мы у власти. И
Советы, как и ревкомы, будут наши...
Хлыщеватый лейтенант Мюллер-Оксишиерна подошел к Басалаго и сложенными в руке
перчатками хлобыстнул его по лицу.
- Предатель, - заявил он ему.
Басалаго даже не обиделся.
- Дурак ты, - ответил. - Я думал, что ты умнее...
Строгая четкость "Аскольда" одним своим видом подавляла неразбериху Мурманского
рейда, и потому-то Харченко, как представитель этой мошной боевой машины, легко
перескочил в ревком: он уже входил во вкус. Его поперло, его понесло!
- Перьво-наперьво, - заявил Харченко, - я согласен с товарищем Ляуданским, который
мудро говорит: "Революция - это вам не шлынды-брынды". И в самом деле, ежели
присмотреться, то что мы видим? Кого-то лупят, кого-то давят, что-то кричат. Кого
лупят? Конечно, начальство. Кого давят? Конечно, офицеров. О чем кричат? Конечно, о
свободе... Вот тут-то я, признаться, и не понимаю. Товарищи! - пустил слезу
Харченко. - Ридные мои! Где же та свобода, из-за которой льются потоки трудовой
крови? Я кровью своей выслужил себе вот эти погоны, а мне за это - штык в пузо? Так
прикажете понимать?
Плакание Харченки придержал Ляуданский:
- Стоп, машина! Крути реверс конкретнее... Давай мнение!
Харченко загибал пальцы, перечисляя:
- Жрать надо... пить надо... одеться надо...
- Погоди! - с пеной у рта заорал на него Шверченко. - Не надо тебе жрать, не надо
тебе пить!.. Ничего не надо! Вся телеграмма Совжелдора из Петрозаводска. Там люди, а
не тряпки! Они прямо говорят: не признаем Советской власти - и баста. И мы должны
так же. До тех пор, пока в состав правительства полноправно не войдут члены всех
социальных партий, о большевиках и говорить не стоит...
- Где Каратыгин? - огляделся Ляуданский.
Доставили Каратыгина.
- Ты что думаешь? - пристали к нему.
- Я как Викжель: Викжель против Ленина - я тоже... Я от революционных масс не
отрываюсь, не на такого напали!
- Верно. Не отрывайся, - похвалил его Харченко. - А вот насчет писания... как?
Горазд?
- Милейший, - обиделся Каратыгин, - я промышленно-торговое училище чуть было не
закончил. А вы, кажется, из этих... из "химических"!
- Ну вот, - недовольно заметил ему Харченко, - сразу вступаем в классовое
противоречие. Нехорошо, нехорошо!
Дверь открылась: зацепившись за порог, влетел Ванька Кладов.
- Материал есть? - спросил, озираясь.
- Посиди, - утешил его Ляуданский, - сейчас приготовим.
- Чего пишете? - поинтересовался редактор.
Ляуданский изобразил на руках мельницу-маслобойку:
- Никак не можем обращения спахтать...
- А к кому обращаетесь?
- Ко всем народам мира...
- Ловкачи! - восхитился Ванька Кладов. - Чего же вам, ребята, от народов мира
потребовалось? Тушенки? Или водки? Или просто так - пошуметь решили?
Харченко, такой ласковый, словно кот, подсел к мичману:
- Дело-то тут такое, трохи обеспокою... Мы ведь люди новой хормации. Может, не так
что сказал?
- Ничего. Вы новенькие. Как пятаки. Дальше?
- Язык-то сразу не проворачивается...
- Привыкли, прапор, машину свою проворачивать?
- Оно и так - машину завсегда легше. Потому как сын народа...
Ванька Кладов притянул его к себе и - шепотом страстным:
- Чин лейтенанта хочешь? Могу... И недорого: пятьсот целковых. Георгии тоже
имеются... Станислава бы тебе! По двести николаевскими... Хочешь Станислава?
Харченку кинуло в сладостный озноб.
- Не, Погоди, мичман. Меня же знают... Откуда?
- Ну потом. Когда подрастешь из "сыновей народа", тогда помни: мичман. Кладов все
достанет.
- Как же? - переживал Харченко. - Вить революция... до орденов ли тут?
- Плюнь, - сказал ему Ванька. - Красный бантик и дурак нацепит. А вот
Станислава - не каждому дано. Подумай.
От стола раздалось постукивание карандаша.
- Внимание, внимание, - заговорил Ляуданский. - Послушайте, вы там... в углу!
"Народы мира" - под хвост. Теперь начало будет другое: "Всем, по всей России, по всем
фронтам, по всей печати..."
Ванька Клад
...Закладка в соц.сетях
