Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...ов уже направлялся дверям.
- Куда же вы, мичман? - остановили его.
- Мне это неинтересно. Да и номер уже занят сегодня. Как раз напечатал телеграммы
Керенского н генерала Духонина. Чтобы никаким Советам не подчиняться... Вот они
знают, что писать. Эти люди не чета вам: с башкой люди, демократы...
Из редакции Ванька Кладов позвонил в штаб Басалаго:
- Мишель, привет.
С другого конца провода взорвался начштамур:
- Я тебе не "Мишель", мичманок! Лейтенант Михаил Герасимович Басалаго окончил
Морской корпус его величества. А ты выскочил в мичмана из недоучек студенческого
набора...
- Простите, господин лейтенант, - извинился Ванька Кладов. - Я только в интересах
дела хотел вам посоветовать, чтобы вы разобрались в делах ревкома... Эти остолопы чтото
там пишут и никак не могут написать. Я решил благоразумно не вмешиваться.
- Хорошо. Спасибо. До свиданья.
Это был десятый день после Октябрьской революции, и в Мурманске только что было
получено сообщение о создании нового правительства - Совета Народных Комиссаров. В
подавленном настроении, с трудом сдерживая ярость, так и клокотавшую в нем, Басалаго
ворвался в барак ревкома...
Оглядел лица. Серые от перекура и недосыпа.
И глянул на себя в зеркало. Вот его и сам черт не берет: всегда подтянут, гладко выбрит,
лицо розовое. Щелкнув крышкой портсигара, Басалаго изящным жестом достал папиросу.
Продул ее, и вспыхнул огонек зажигалки.
- Или власть ревкома, - сказал, - или...
За столом притихли. Басалаго выдал им долгую паузу - как актер, уверенный в том, что и
в паузе есть глубокий смысл.
- Или проваливайте, к чертям! - заорал он, раскидывая с грохотом стулья. -
Главнамуру нужны люди деятельные! Люди активного настроения! Верные помощники в
борьбе за мир и процветание этого края... Ляуданский!
- Есть.
- Читай...
Глаза Ляуданского забегали по шпаргалке:
- "Всем, по всей России, по всем фронтам, по всей печати..."
- Дальше! - рявкнул Басалаго.
Ляуданский щелкнул каблуками и сказал:
- Есть! - но молчал.
- А вот дальше-то... - вставил Харченко и тоже замолк. Басалаго оценил его на взгляд:
"Этот "химик" - дерьмо!"
- С революционным народом, - сказал начштамур, разглядывая свою папиросу, -
надобно говорить языком революции... Не можете? Ладно. Черт с вами! Пиши...
Он снял фуражку, залепленную сырым комом снега.
- "Уже десятые сутки, - диктовал, - кипит братоубийственная гражданская война, а в
стране еще нет центральной власти... " Чего остановился? Пиши: "... власти нет".
Совжелдор, - спросил лейтенант у Каратыгина, - есть власть?
- Нету, - ответил Каратыгин, почтительно привставая.
- "В связи со всем этим, - продолжал Басалаго, - разрушающим страну положением
мурманский ревком"... Написал? "Мурманский ревком требует..." Двоеточие, проставь
номер один...
Из-под пера Ляуданского, движимого сейчас только голосом Басалаго, выбегали и
строились пункты "требований":
1. Немедленного прекращения братоубийственной борьбы за власть и
образования сильной всенародной власти.
2. Направления всей политики нового правительства к скорейшему
заключению демократического мира при обязательном условии тесного
единения с союзниками.
Отойдя к окну, Басалаго оглядел рейд, заставленный кораблями - русскими,
британскими, французскими.
- Прочти мне последнюю фразу, - сказал он. Харченко через плечо Ляуданского
услужливо прочел: "...при обязательном условии тесного единения с союзниками".
- Точка? - спросил Басалаго.
- Точка, - вздохнул Шверченко.
- Переделай точку в запятую и добавь: "...без помощи которых нам грозит гибель".
Слово "гибель" подчеркни!
Закончив диктовать, он взялся за фуражку:
- Что вы так на меня смотрите? Вы лучше посмотрите отсюда на рейд. Неужели вам,
болванам, никогда не приходила в голову такая мысль, что, если англичане уйдут из
Мурманска, флотилию и порт ожидает разруха. Смерть! Кто даст топливо? Где взять
масло? Сахар? Петроград не даст - там большевики уже доедают последних собак...
Харченко вскочил снова:
- Вот, не сговаривались, а получилось одинаково... Что я вам говорил? Жрать надо, пить
надо, одеться надо...
Дверь за начштамуром с размаху захлопнулась - накрепко.
Ревком передохнул.
- Ну как? - спросил Ляуданский. - Вы согласны?
- Ревкому без Главнамура - крышка, - сознался Харченко. - "Куды уж нам с Басалаго
тягаться... Давай, я подписываюсь.
Тогда же лейтенант Басалаго был введен в состав мурманского ревкома и стал
управляющим его делами (отныне Главнамур стал одной шайкой-лейкой с ревкомом).
Скоро во всей своей первозданности проявилось то допотопное, что и составляло во
многом суть жизни большинства людей, населявших в те времена мурманские холодные
Палестины: желание загрести копейку, сгоношить рубелек, сварганить деньгу на
воровстве или спекуляции. Какая там революция? Все словно очумели, забыли о
революции и носились со своими кубышками...
Первый сигнал об этом Небольсин получил от Каратыгина.
- Аркадий Константинович, - спросил бывший контрагент, - а вы своих сбережений
не забрали еще из конторы банка?
- А зачем я должен их забирать? Куда их дену? Дуняшке под юбку? У меня же в вагоне
стащат.
- Лучше уж знать, что украли воры, а не дарить большевикам. Мы вот с Зиночкой свои
деньги уже забрали.
Небольсин испытал некоторое беспокойство. В самом деле, не забрать ли и ему? Время
шаткое. Действительно, люди побогаче шептались по углам, прикидывали, шуршали, как
крысы в норах. Наконец из Архангельска дошла весть, что банки там чистенькие:
клиентура уже все выгребла...
Дядя Вася перекладывал в конторе печку.
- Дядя Вася, - спросил Небольсин, задумчиво наблюдая за его работой, - а где ты
бережешь свои деньги?
- Да в сапоге, Константиныч, - ответил мудрый печник. - Велики ли деньги-то у
меня? Мы ведь не баре...
Сказано не в бровь, а в глаз. Небольсин не выдержал и тоже завернул в контору госбанка.
Там было пусто, жутковато пусто - и сразу кольнуло сердце. Боже мой! С первой
лопатой поднятого грунта, через болота, поедаемый гнусом, дошел по рельсам до
Мурманска, все откладывал, все надеялся... На что надеялся? И распахнулись где-то очень
далеко высокие белые двери, из которых сейчас выйдет к нему... она.
- Уважаемые! - Инженер постучал в запертое окошечко. Оно откинулось, и Небольсина
спросили:
- Вам, сударь, что?
- Нельзя ли мне...
- Денег нет! - И окошечко закрылось.
- Постойте, - открыл его Небольсин снова, - я вам все эти годы, как последний дурак,
вносил... чтобы вы сберегли!
- Все вносили. Но денег нет.
И высокие двери закрылись вдруг, навсегда отодвинулась от него Ядвига в ее японском
халате с чудовищными драконами.
- Отдайте мне деньги! - стучал Небольсин кулаком. Высунулась плешь чиновника.
- Русским языком сказано: денег нет... Нет денег!
- Хорошо. Когда будут?
- Когда не будет большевиков...
Опустошенный, сразу потеряв все, на что рассчитывал, Аркадий Константинович
отправился в буфет при станции вокзала. Там в неуютных потемках, он шуршал
керенками, уже обесцененными. Прикидывал - как прожить до жалованья. Решил для
начала, по русскому обычаю, как следует выпить... И - выпил!
Прямо перед собой он разглядел широкую спину полковника; толстые уши, багровые от
холода; массивная шея упиралась в воротник жесткой шинели. По этим ушам, по этой
могучей спине Небольсин узнал полковника Сыромятева - человека, появлявшегося в
Мурманске только наездами. Сыромятев, полковник генштаба и командир погранохраны
полярного района от Пазреки до старинной Печенги, был очень почтенным человеком.
- Господин Сыромятев, - окликнул его инженер, - добрый день. Как здоровье отца
Ионафана?
Сыромятев охотно перенес свой стакан с недопитой водкой за столик путейца, уронил
бутерброд, помазанный какой-то дрянью, и ожесточенно отправил его в угол ударом
громадного сапога.
- Сейчас монахом быть хорошо, - прогудел он басом. - Иисус Христос свою
партийность выяснил еще вон когда! И отцу Ионафану теперь остается только ее и
придерживаться...
Небольсин рассказал, как его обчистили в банке, и неожиданно Сыромятев выругал
инженера:
- Аркадий Константинович, вы же неглупый человек, а несете ахинею... Какие деньги? О
чем вы говорите? Да постыдитесь. Неужели вы желаете походить на всю эту сволочь,
которая судьбою войны натискалась в Мурманск, словно сельди в бочку... Сейчас, дорогой
мой, время думать о России, о судьбах народа, а не о деньгах!
- Поймите же меня, - слабо возразил Небольсин. - Когда человеку за тридцать, ему
невольно хочется упорядочить многое в своей жизни.
- Деньгами? - накинулся Сыромятев на путейца. - Бред! Сейчас упорядочить жизнь в
России можно только пулей и дисциплиной. Крепкой властью! А не подтиркой, на
которой госбанк разрисовал всякие там глупые цифирки...
Они выпили водки, и Небольсин спросил:
- Вы чем-то сильно озабочены, полковник? Дела? Сыромятев надвинулся на инженера
всем своим массивным горячим телом - тепло этого тела пробивалось даже сквозь
грубое сукно шинели. Оглядевшись вокруг, полковник шепнул:
- С нашей границы снят замок... Граница открыта!
- Не может быть, - отшатнулся Небольсин.
- Именно так, - кивнул Сыромятев. - Вы, может, спросите, у меня, как это
случилось?.. Очень просто. Еще при Керенском солдаты сорвали с меня погоны.
Вытерпел. Вы же меня знаете, я не истеричная барышня. Сорвали - и черт с вами!
Думаю - уйди я сейчас, на ком граница останется? Потом говорят: не барин, мол,
вставай в очередь за кашей. Поверьте: я брал миску и стоял. И ждал, когда мне положат
каши... Я человек очень выдержанный, меня трудно вывести из терпения.
- Ну а потом? - спросил Небольсин.
- Потом стали буянить... России для буянства показалось им мало. Пошли через границу
в Норвегию - там пивная торгует. Ну, каковы норвежцы, вам рассказывать не надо. Они
так поддали моим молодцам, что те вернулись в красных соплях. А я лежу и радуюсь: вот,
думаю, бог наказал вас! Хоть чужая управа, да все-таки нашлась...
Сыромятев печально умолк, размазывая вино по клеенке.
- А дальше? - намекнул Небольсин.
- Дальше... Они все разбежались, бросив оружие. Я проснулся, смотрю - один на
заставе. Совсем один... На такую границу - один полковник Сыромятев. А немецкие
подлодки стоят на Лафонтенах. Что делать? Ушел тоже...
- А вы пытались стукнуть кулаком в Главнамуре?
- А вы думаете - нет?
- Я думаю, что - да.
- Вот именно. Я стукнул. Перед самым носом контр-адмирала Ветлинского. Но этим
мерзавчикам, что засели здесь, сейчас не до границы... Только своя шкура! Только свои
деньги! Только свои подштанники... Черт бы их всех побрал! А потому и говорю вам,
Небольсин, от чистого сердца: не будьте похожи на этих негодяев... А на деньги плюньте,
наживете.
Небольсин понял, что его горе еще не горе. Настоящее-то горе сердце вот этого
мужественного умного человека, который растерян, который не знает, что делать и куда
идти.
"Такие, - думал Небольсин, - стреляются..."
Ночью в вагон к нему совсем нечаянно заскочил Ронек:
- Переспать дашь?
- Ложись. Ты откуда свалился?
- Из Кеми.
- О черт! Разбудил ты меня.
- Ничего. Отоспишься...
Небольсин сидел на постели, долго зевал.
- Слушай, Петенька, я чего-то опять не понимаю. Была одна революция, и ты мне сказал,
что она ничего не изменила. Скажи: разве теперь что-либо изменилось? Может, надо
крутить сразу третью? Ты мне скажи прямо.
Ронек тянул через голову свитер.
- Это у вас ничего не изменилось, - сказал он. - Тупик! Но из тупика надобно
выходить. Выходить придется в борьбе. Первое (и самое главное!) - это сломать шею
Совжелдору и всем болтунам... Здесь, в Мурманске, победить трудно. Необходимо, чтобы
вмешался Петроград! Но Петрозаводск будет нашим. И вот увидишь, в самом скором
времени.
- А ты нагрянул сюда по делу? Или так?
- Мне нужно упорядочить с Главнамуром вопрос о деньгах, чтобы выплатить рабочим,
которые уезжают. По договору! Люди стремятся уехать туда, где существует Советская
власть. И вот, Аркадий, заметь: вся мерзость и нечисть остается здесь, при Главнамуре. А
лучшие и честнейшие уезжают к большевикам... Впрочем, - кашлянул Ронек, - прости,
я тебя не обидел?
- Чем? - спросил Небольсин и только сейчас понял, что он-то остается с мерзостью и
нечистью, а лучшие и честнейшие уезжают.
- Нет, - сказал Небольсин, привстав на локте, - ты меня, Петенька, не обидел...
Каждому надо стараться быть честным патриотом России на любом, самом поганом
месте.
- Ну-ну, - ободрил его Ронек. - Гаси свет.
В темноте вагона очень долго молчал Небольсин.
- Сейчас, - заговорил вдруг, - все старые договоры аннулированы. Денег ты не
получишь. А почему бросают дорогу рабочие? Разве в России жизнь лучше, нежели
здесь - на Мурмане?
- Она, конечно, хуже, - ответил в потемках Ронек. - Но зато внутри России появилось
народовластие. Как же ты, Аркадий, этого не понимаешь?
- Они там наголодаются, - сказал Небольсин.
- Еще как! - отозвался Ронек.
Глава девятая
Ваньку Кладова били... Это бы ничего (его не первый раз били), но никогда еще в кулаки
не было вложено столько злости. Били на этот раз за политику; за то, что он вовсю
перепечатывал в своей газетенке погромные призывы против большевиков; за то, что...
Впрочем, мало ли за что можно бить негодяя Ваньку Кладова!
Били страшно - критик и поэт волчком кружился по снегу.
Потом поволокли, и ноги мичмана тащились по снегу, обутые в новые сверкающие
галоши...
- Товарищи, - заговорил Ванька Кладов, очухавшись, - новая власть самосуда не
признает. Знаете ли вы, что Ленин велел судить матросов, убивших Шингарева и
Кокошкина? Карать надо, пожалуйста, но...
- Молчи, гнида! - ответили ему и потянули дальше..
Втащили на крыльцо барака "тридцатки". Красный флаг трепетал над крышей
контрразведки, и долго на звонок никто не отворял. Потом двери вдруг разлетелись
настежь, и на улицы Мурманска вырвалась музыка лихого чарльстона. Вышла,
приплясывая, элегантная секретарша.
- В приемный бокс, - сказала равнодушно.
Рабочие и солдаты доволокли Ваньку до бокса и шмякнули на пол:
- Контра! Примите и рассудите по закону революции...
Барышня вогнала в машинку бланк на арест.
- Имя? Звание? Время? - глянула на часы. - Кто доставил?
По очереди называли себя матросы, солдаты, рабочие.
- Можете идти, - сказала им секретарша и тоже вышла.
...С унынием разглядывал мичман толстую решетку, переплетавшую окно бокса. Вытер
кровь с лица. Нечаянно зачесалась левая ладошка. "К деньгам..." - привычно смекнул
Ванька, и вдруг его отбросило в сторону, вжало в угол...
- Не надо! Не надо! А-а-а!.. - закричал он.
На пороге бокса стоял человек, о существовании которого на Мурмане мало кто знал. Это
был человек невысокого роста, чахоточный, с длинными руками и высоким лбом мудреца.
Впрочем, о мудрости его на Мурмане легенд не ходило. Но зато некоторые догадывались,
что это главный палач застенка, человек феноменальной силы и жестокости... Звали
его - Мазгут Хасмадуллин.
- Мазгут, - шарахался Ванька вдоль стен, - друг... Ты не смеешь! Ну скажи, ты не
будешь, Мазгутик?
Рука палача вытянулась и взяла жертву за шиворот. Через длинный коридор вбросила его
в кабинет для следствия. Поручик Эллен придвинул критику и драматургу стул.
- Рррыба... - сказал. - Попался в сетку? Что пьешь?
- Все пью, что дадут, - сознался Ванька Кладов.
Зубы стучали о край стакана. Вылакал. Прояснел.
- Убери Мазгута, - просил жалобно. - Не могу так...
- Прочь! - сказал Эллен, и палач тихо убрался. - С кем ты живешь? - спросил
поручик далее.
- С Брамсихой, - сказал Ванька и сам ужаснулся.
- Это с усатой?
- С нею... с усатой. - И снова заплакал.
- Вот видишь, - прищурился Эллен, - какая ты подлая скотина! Я еще и не нажал на
тебя, а ты уже продал честную женщину. Мать семейства и прочее.
- Так это же все знают, - всхлипывал Ванька Кладов. - Поручик, что же будет? Со
мною? А?
Тонкие губы Эллена сложились в одухотворенной улыбке.
- Расстрел...
- За что? - поник Ванька, ошарашенный совсем.
- Сам знаешь, за что... Власть Советская, а ты, сукин сын, телеграммы Керенского и
Духонина к свержению этой власти из номера в номер печатаешь.
- Тогда берите и Главнамур. Всех нас к стенке!
- Вот видишь, какая ты стерва! - снова произнес Эллен со вкусом и смаком. - Я еще и
не нажал на тебя, а ты уже и Ветлинского продал... Эй, Мазгут!
- Здесь я, - раздался за спиной глухой голос.
- Не надо... не надо...
- Ах, не надо? - засмеялся Эллен. - Ты, Мазгут, выйди. А то у тебя изо рта плохо
пахнет. Поэту, драматургу и критику нашего края это не нравится...
Хасмадуллин покорно удалился. Эллен взял бланк ареста.
Глядя прямо в глаза Ваньке Кладову, он спокойно произнес:
- Ящик английских галет. Два пакета масла. Пулемет системы "льюис" и комплект
патронов к нему... Понял?
- И?..
Не отвечая, Эллен взял вечное перо в красивой оправе и начертал в углу бланка: "На
прекращение".
- И ты свободен, - закончил он.
Кладов выпрямился, заухал галошами по линолеуму.
- Галеты? Масло? Ладно - жрите... Но "люська"-то денег стоит. Разорюсь! Системы
"шоша" не подойдет?
- Давай "шоша", - согласился Эллен. - Сам же потом и стрелять из него будешь. У
меня он лучше сохранится. Под красным знаменем революции! - И засмеялся.
- А теперь что?
- Иди с богом... - зевнул Эллен.
Ванька Кладов вышел и вернулся, потрясенный:
- Они там... не уходят. Убьют.
Эллен накинул шинель, шагнул на крыльцо.
- Слушайте! - заявил он рабочим и солдатам, которые гурьбой стояли поодаль,
выжидая. - Мурманская контрразведка всегда на посту. Смерть шпионам и врагам
трудового народа! Но критика власти в свободной стране наступившей революции не
является преступной и не опорочивает лиц, ее критикующих... Пропустите честного
гражданина Ивана Кладова!
- Инженер Ронек, - сказал Ветлинский, выходя из-за стола, - весьма странный
господин. Он требует от Главнамура того же, чего требуют и эти саботажники-рабочие...
"Начинается", - мысленно отметил Небольсин.
- Я знаю инженера Ронека как человека справедливого, господин контр-адмирал. А
рабочие настаивают лишь на выполнении договорных обязательств дороги...
- Это было когда? - улыбнулся Ветлинский. - Еще при его величестве, а с Керенского
денег теперь тоже не получишь. Вот и пусть рабочие обращаются в... Совет!
- Совет - безнадежная организация, - ответил Небольсин. - Я совсем не оправдываю
бегущих рабочих. Но договор подписан дорогой, подписан на то, чтобы его выполнять...
- Но денег нет, - сказал Ветлинский. - Я не протестую против этого саботажа и уже
выпустил приказ о массовом увольнении рабочих, которые требуют от нас расчета, чтобы
ехать в любезную для них совдепию.
Это было несколько неожиданно: при Керенском главнамур удерживал рабочих, теперь
он сознательно оголял Мурманск, чтобы избавиться от дорожников, настроенных
большевистски...
Небольсин кратко ответил:
- Могут произойти нежелательные эксцессы.
- Возможно, - не удивился Ветлинский. - Что ж, я согласен на эксцессы, но пусть они
минуют мой кабинет. Дело передано мною в третейский суд, и пусть Шверченко, как
истинно революционный товарищ, и рассудит по нормам революции...
Двухэтажный дом конторы, строенный на горе, издалека дымил трубами. Наверх к нему
вела обледенелая тропа. Вокруг конторы с утра собрался народ, понаехавший с двух
дистанций. Совжелдор в Петрозаводске доверием не пользовался, и потому все разом
нахлынули в Мурманск - на штурм твердынь Главнамура.
Когда Небольсин поднимался в гору, рабочие уже шумели:
- Когда деньги? Так и будем стоять? Околеем...
В толпе инженер заметил и Павла Безменова.
- Эх, ты! - укорил он его. - Тоже не сидится?
- Еду... поближе к яблокам, - засмеялся прораб.
- Разбежитесь все - и дорога станет!
- А что здесь нам делать? - хмуро ответил Безменов и, сняв рысью шапку, выбил из нее
об колено иней. - Все, что могли, Аркадий Константинович, все уже сделали... без нас!
За этой фразой маскировался иной смысл, враждебный Главнамуру, но вступать в спор
Небольсину не хотелось.
- Смотри, Павел, сам, - сказал. - Тебе виднее.
В конторе, засев за стол, он разложил завтрак, завернутый Дуняшкой в газету. Еще раз
перечитал "Декрет о мире", "Декрет о земле". Потом в канцелярии спросил:
- Мне писем не было?.
- Нет. А откуда ждете?
- В Петрограде у меня осталась невеста. И - ни слова от нее... Боюсь, что она, при всей
своей экстравагантности, не слишком-то понравится большевикам. Им вот декрет о мире,
декрет о земле - это они понимают...
- А ведь любовь такое великое чувство! - с пафосом сказала секретарша.
- Я тоже такого мнения, - ответил Небольсин, благодарно поминая при этом Дуняшку
за сытный завтрак. - Но...
И тут на всю контору раздался истошный вопль:
- Карау-ул... помо-о-о-гите!
- Кто это так орет? - испугался Небольсин, вскакивая.
- Никак, Шверченко? - засуетились в канцелярии.
Со второго этажа конторы, отчаянно грохоча по ступеням, скатилось что-то. Небольсин
приоткрыл дверь. Так и есть: рабочие свергли третейский суд в лице архиреволюционного
товарища Шверченко.
- Ревком бьют, - сказал Небольсин, вспоминая чесменский митинг. - И нам,
чувствую, пора подумать о себе...
Нахлобучив на ухо шапку, он успел выскочить из конторы таким жиганом, что опередил
даже Шверченку. Председатель мурманского ревкома наяривал следом, как козел по
весенней травке.
- Милицию! - взывал Шверченко, шлепая валенками по талым сугробам. - Милицию
сюда... пожарных зовите!
Толпа рабочих громила контору. Небольсин остановился, издали наблюдая, как вылетают
наружу рамы. Через окна, порхая ножками, рушились в снег столы бухгалтерии. Вот,
заодно с ними, вылетел в окно, еще попискивая о чем-то, и главный бухгалтер дистанции
(писавший почему-то всегда гусиным пером).
Оттуда, со стороны конторы, доносились возгласы:
- Мы добьемся своих прав!
- Догоняй Шверченку... набить ему рожу!
Шверченко все это, конечно, слышал.
- Скройтесь, - сказал ему Небольсин. - Рожа вам еще пригодится... для митингов и для
барышень!
И Шверченко - это новая-то власть! - так застрелял валенками до Главнамура, что
только его и видели.
К месту погрома с примкнутыми штыками спешила этапно-флотская рота. Матросы еще
издали обгорланивали путейских:
- Эй, костыли! Чего буянишь? Велено разогнать...
Две толпы - пестрая и чеканно-черная - сомкнулись дружелюбно, и над головами
людей поплыли дымки цигарок, пущенных вкруговую. Было ясно, что рабочие отсюда не
уйдут, пока с ними не рассчитаются по закону. А Главнамур вряд ли сыщет на Мурмане ту
силу, которая бы смогла направить штыки против рабочих...
Именно в таком духе Небольсин и выступил сегодня на экстренном совещании, созванном
при Ветлинском.
- Таково мое мнение, - закончил он, садясь.
Шверченко мстительно выкрикивал:
- Ни копейки! Захотят жрать - вернутся!
- Стыдитесь, - придержал его Басалаго. - Вы же представитель революционной
власти. И... выступаете против рабочих?
- Они меня избили.
- Мало дали, - буркнул Брамсон. - Однако я вполне солидарен с мнением
председателя ревкома: ни копейки им не давать. Голод - великий рычаг, им только надо
умело пользоваться при всех социальных поворотах...
В памяти Аркадия Константиновича выросла тощая шея коровы и раздалось умирающее:
"мууууу..." И подумалось о Брамсоне: "Не он ли вытащил из голодного Петрограда эти
жуткие эшелоны с падшей скотиной?"
На столе главнамура зазвонил телефон. Контр-адмирал снял трубку, долго слушал. Молча
повесил трубку. Огляделся.
- Уже разгромлена милиция, - сообщил собранию. - Теперь рабочие вооружены. Они
идут сюда... Лейтенант Басалаго, вызовите караул и быстроходные катера из гавани
Александров-ска. На мурманский гарнизон я уже не могу полагаться...
Даже из этого светлого зала, пропитанного уютным теплом печей, невольно ощущалось,
как там, на снежной замети, копится и бушует дерзкая сила мышц, кулаков, нервов,
глоток. Шверченко нашел сучок на столе главнамура и водил пальцем вокруг этого сучка,
словно совершая обряд заклинания: "Жизнь или смерть?.."
- Дайте Шверченку! - кричали с улицы. - Мы его в рожу...
- Это вас, милейший! - засмеялся Брамсон, не в силах скрыть своего удовольствия. -
Зовут ревком на растерзание. Раньше вот, помню, кричали, что царь плох. Теперь царя
нет - кричат, что плох Шверченко... Что вы скажете?
Небольсин с трудом прятал улыбку: и смех, и грех. Контрадмирал, продумав свое
решение, отшатнулся от окна:
- Пусть они (это о рабочих) вернут оружие в милицию. А деньги, согласно договору,
придется выплатить.
- За что? - возмутился Брамсон. - Неужели мы уступим?
- А вы посмотрите, господин Брамсон. - И контр-адмирал через плечо показал на
окно. - Отсюда хорошо видно, что на "Аскольде" набирают пары, и никто не знает, чем
они могут зарядить башни! Я не берусь утверждать, что это не фугасные или
зажигательные. Выдайте им деньги и не спорьте... Пусть все бунтовщики убираются прочь
из Мурманска, а на дорогу будем нанимать солдат гарнизона.
Небольсин поднялся из-за стола в твердом убеждении, что дни Совжелдора сочтены. Все
эти рабочие, потрясающие сейчас оружием перед окнами Главнамура, приедут завтра в
Петрозаводск и как пить дать сковырнут с магистрали эсеров и меньшевиков. Но это
только там (в Петрозаводске), а здесь все останется по-старому. Шверченко несокрушим,
пока он нужен Ветлинскому и его окружению... Это были печальные мысли.
Тупик оставался тупиком.
Уже подъезжая к Петрозаводску, Небольсин вдруг вспомнил:
- А ведь я состою почетным членом Олонецкого общества спасания на водах.
- К чему это тебе? - улыбнулся Ронек.
- Милый Петенька, я старый петербургский яхтсмен и привык в срок платить членские
взносы. Ко мне в обществе хорошо относятся.
- За что? За то, что ты в срок платишь взносы?
- И за это тоже... Но я действительно вытащил из воды одну пьяную бабу. Она так
излаяла меня при этом, что я решил больше никого не спасать. Особенно женщин!.. Где
мы?
Ронек посмотрел в окно:
- Кигач проехали, сейчас будет Шуйская.
Здесь еще не лежал на полянах снег, было предзимне-пустынно. Оголенный лес
наклонялся ветвями над эшелонами, медленно скользящими по насыпи. Ронек и
Небольсин, не сговариваясь, ехали в Петрозаводск, чтобы ускорить падение Совжелдора.
Ронек желал изгнания эсеров,
...Закладка в соц.сетях
