Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...ее зрение?
- Что мне надо - вижу.
Старик нацепил пенсне на нос начштамура.
- Тогда читай, что тебе надо...
Басалаго приник к лампе. Изнутри к стеклам пенсне были приклеены тончайшие пленки
слюды, и на них какие-то знаки..
Через минуту он поднялся, возвращая пенсне старику:
- Благодарю. Я прочел, что мне надо... Относительно же Совета мелиоративных съездов
скажу так: вы плохо извещены, господа! Я недавно выступал там с особым докладом. И со
мною согласились, что на центральную власть нечего рассчитывать. Если мы желаем
сохранить Мурман для лучших времен, то следует создавать полномочное краевое
управление...
Басалаго покинул явку эсеров, и промозглая тьма быстро поглотила его. На пустынном
Английском проспекте было жутковато.
Где-то вдали мерцал костер. Хрустя валенками по снегу, лейтенант дошел до костра,
сунул к огню замерзшие руки. Двое дежуривших были закутаны до глаз.
Басалаго пошагал далее, но... остановился. Что-то знакомое было в глазах одного
дежурного.
- Если не ошибаюсь, - сказал Басалаго, вернувшись к костру, - то передо мною...
мичман Вальронд?
Мохнатый шарф, закрывавший лицо до самого носа, одним движением руки был опущен
и...
- Женька! - сказал Басалаго.
- Что, Мишель?
- Греешься?
- Греюсь.
- Холодно?
- Холодно.
- Ну пойдем, - сказал ему Басалаго.
- Не могу. Дежурство до семи утра. Хоть тресни.
- Надо поговорить... Ты даже не представляешь, Женька, как можешь нам пригодиться.
Где ты сейчас?
- Увы, состою при женщине.
- Ты все такой же... треплешься?
- А что делать?
- Сейчас-то как раз и делать... Где ты живешь?
- Вон дом, видишь? - показал Вальронд. - Вход с парадной, второй этаж, квартира
мадам Угличаниновой. Зайдешь?
- Завтра. Вечером.
- Жду! - крикнул в ответ Вальронд, и две тени снова застыли возле костра, который
быстро таял в глубине улицы.
Еще в прихожей лейтенанта оглушил разноголосый гам. Куча детей таскала по коридору
очумелую кошку. Дрова лежали грудою до потолка, забивая проход. Мокрое белье висело
на низко провисших веревках, а из кухни доносился чад: жарили блины из горчицы на
пушечном масле. Старинная барская квартира, выражаясь языком революции, была
уплотнена...
Басалаго постучал в одну из дверей:
- Мне нужен Николай Иванович Звегинцев... Я не ошибся? Навстречу ему поднялся
стареющий красавец с гвардейской выправкой, в узеньких коротких брючках.
- Вы не ошиблись. Но...
- Я тоже так думаю, - сказал Басалаго, затворяя за собой двери. - Передо мною
генерал-майор и командир тринадцатой кавалерийской дивизии...
После уплотнения комната генерала напоминала мебельный магазин, и старинные
шифоньеры стояли один на другом - лишь бы побольше вместить, от остатков былой
роскоши. Звегинцев вдруг разволновался:
- Все так ужасно, лейтенант. Места себе не нахожу...
Генерал вынул откуда-то большую бутыль с мутной жидкостью, весьма подозрительной.
Широким жестом выставил ее на стол.
- Благодарю, - заговорил Басалаго опасливо, - но я не пью. Извините. У меня еще
дела.
- Что вы, лейтенант! Я вовсе не предлагаю вам выпить. Это же карболка! Специально
показываю вам: каждый раз, идя в уборную, я должен тащить туда и карболку, чтобы все
вымыть перед употреблением. А когда я наконец выхожу из уборной, мне говорят:
"Барин!" Ну скажите, лейтенант, вы человек благородный, где же предел издевательства
над человеком?
- Николай Иванович, - заговорил лейтенант напористо, - я прибыл с Мурмана...
Главнамур предлагает вам занять место технического инструктора при вооруженных
силах.
- Мне? Лейб-гусару? И... техника?
- Ах, ваше превосходительство, - сказал Басалаго, - не все ли вам равно, как вас будут
называть! У вас не будет ни техники, ни кавалерии. Вам предоставляется возможность
снова обрести положение. Мундир. Чинопочитание. Даже погоны!
- Голубчик! - удивился Звегинцев. - Да уж не с луны ли вы свалились? Откуда все это
теперь в России?
- Все это скоро будет на Мурмане.
Звегинцев с тоской осмотрел свои шифоньеры.
- Вагон дадите? - осведомился деловито.
- Никаких вагонов. Добирайтесь до нас сами. Не афишируя. Приедете на место - все
будет.
Звегинцев неожиданно рассмеялся.
- А вот, кстати, новенький анекдот о Троцком.
- Извините, - заявил Басалаго, - но я антисоветских анекдотов не слушаю. И вам не
советую рассказывать.
- Но почему же? Такой остроумный...
- Вот именно. Ибо существует ВЧК, и нам совсем невыгодно, чтобы вас посадили до
того, как вы переберетесь к нам. Приезжайте на Мурман и все анекдоты привезите с
собой.
Звегинцев долго молчал.
- А как с восстановлением монархии? Что-нибудь слышно?
- Нет. На Мурмане мы вам царя не обещаем.
- А что же будет?
- Крепкая власть. Наша. И - союзники. Мы лишь звено в длинной цепочке взрывов,
которые потрясут и угробят большевистскую власть. Но это звено очень сильное. Оно
сомкнет единый фронт с Сибирью...
Звегинцев выпрямился и вдруг засмущался:
- Один вопрос... нескромный... о командировочных. Мне, поверьте, даже не на что
купить билет до Мурманска.
- Деньги? Но сейчас уже не покупают билетов.
- Не ехать же мне... генералу... зайцем!
- Ваше превосходительство, только зайцем и можно сейчас доехать. Бумаги для
печатания билетов давно нет. Да и появись эти билеты в кассе - их никто уже не станет
покупать.
- Значит, зайцем? - задумался Звегинцев.
- Да. Сядьте в вагон и не выходите, иначе ваше место займут другие. Терпеливо ждите,
когда вагон тронется. Будьте осторожны до Званки, в Петрозаводске вас уже будет ждать
начальник вокзала Буланов, в Кеми британский консул Тикстон встретит как друга и
снабдит всем необходимым. В Мурманске же вас ждет жизнь, отличная от этой. Мы вас
не уплотним, а даже расширим...
- И все это оставить? - Звегинцев развел руками.
- Так и оставьте.
- Но... пропадет. Растащат! А на этом вот стульчике, на котором сейчас сидите вы,
сиживала когда-то сама княгиня Чарторыжская, урожденная фон Флемминг, мать
знаменитого князя Адама Чарторыжского, сподвижника молодых лет Александра
Первого.
Басалаго это надоело, и он встал:
- Ах, ваше превосходительство, все в истории относительно. Пройдет еще сотня лет, и
люди будут говорить так: осторожнее, вот на этом стульчике сиживал когда-то лейтенант
Басалаго...
Звегинцев отвесил изящный поклон:
- Прошу прощения, но я так и не удосужился спросить вас о том, что стоит за вами...
- Управляющий делами Мурманского Совета депутатов рабочих, солдат и матросов! -
представился Басалаго.
- Позвольте, позвольте... - вдруг побледнел Звегинцев. - В какую историю вы меня
втягиваете, лейтенант?
- В историю, вершащую судьбу России! Мне, видимо, сразу надо было начинать с этого:
вам, генерал, предлагается поступить на советскую службу. И впредь вы так и обязаны
говорить, ежели спросят... Извините, но я вынужден покинуть вас: меня ожидает прием у
зубного врача.
- Я могу предложить вам чудесные капли!
- Благодарю. Но мне надобно сменить пломбы...
Через некоторое время Басалаго уже сидел в зубном кресле напротив промерзлого окна,
под которым лежали мокрые тряпки, собиравшие талую сырость с подоконника. Было
холодно в кабинете. Наконец дантист появился и сразу ослепил Басалаго блеском зеркала,
укрепленного над креслом так, что лейтенант не мог поначалу разглядеть лицо врача.
- Откройте рот... на что жалуетесь?
- Мне нужно сменить пломбы.
- Вот как! Кто вам это сказал?
- Мне сказали об этом в Вологде.
- Какие?
- Четыре слева.
- А что будет справа?
- Справа - Архангельск...
Яркий свет сразу погас, и доктор сказал:
- Нет ли у вас чего покурить?.. О, какая роскошь! - восхитился дантист при виде
раскрытого портсигара. - Откуда?
- Египетские, из Каира. Прошу, забирайте все. У нас на Мурмане этого добра хватает. На
союзников пока не обижаемся.
Сидя напротив Басалаго и загораживая заиндевелое окно, дантист долго курил молча.
Накурился и сказал:
- Итак... начнем?
- Да. Необходимо пропустить через ваши "комитеты спасения" наших людей.
- Кто эти ваши люди?
- Офицеры... вас это не испугает?
- Отчего же? А цель?
- Они нужны там... на севере.
- Канала три, - ответил дантист.
- Знаю. Все три должны работать. Чтобы офицер, в одиночку Или в группе своих
товарищей, знал, куда ехать, где переночевать, Где пересадка, где он будет накормлен.
Вооружен.
Дантист спросил:
- Вам известно, что скоро два отряда ВЧК выедут на Мурман?
- Нет. Впервые слышу.
- Оно так. Командирами этих отрядов пошлют двух видных большевиков - Комлева и
Спиридонова, причем Комлев едет прямо к вам - в Мурманск. Вам предстоит
потесниться.
- Мы их примем, - сказал Басалаго, - хотя это соседство и невеселое. Но раздражать
Совнарком мы не станем... примем!
Дантист что-то прикинул в уме.
- Вам надо видеть Томсона, - произнес уверенно.
- Как я могу это сделать?
- Томсон! - позвал врач, и дверь открылась.
Из соседней комнаты (откуда до этого не доносилось ни единого шороха) вышел
джентльмен, уже с брюшком, низенького роста, лысый, в хорошо пошитом костюме, при
часах и жилетке.
- Томсон, - сказал он с порога, представляясь.
Басалаго пулей вылетел из страшного кресла.
- К чему этот маскарад? Георгий Ермолаевич, я узнал вас!
Это был кавторанг Георгий Ермолаевич Чаплин.
- Видите? - сказал он, доставая паспорт. - Английский... Спасибо королю. А что
делать? Лучше уж быть живым англичанином Томсоном, нежели убитым русским
Чаплиным... Итак, лейтенант, условимся: до победы над большевизмом я остаюсь
Томсоном!
Басалаго поговорил с "Томсоном" минуты две и понял, что с этого человека и надо было
начинать все визиты. Здесь уже была организация, ладно скроенная на манер
треугольника. Остриями этого треугольника являлись: Петроград - Вологда -
Архангельск. В этот же день, в кабинете дантиста, треугольник заговора был
преобразован в четырехугольник, и четвертым острием этого заговора сделался далекий
Мурманск...
На прощание дантист снова ослепил лейтенанта рефлектором.
- Все-таки откройте рот... я посмотрю, что у вас. На Мурмане, случись больной зуб, и вы
наплачетесь. Вот этот зуб, позвольте, я вам починю. Такой красивый молодой человек -
и уже успели заиметь гадкие зубы... Где это вы так?
Губы лейтенанта были распялены толстыми холодными пальцами дантиста, в ответ
Басалаго прозвучал так:
- а... оте...
- Понимаю, понимаю: на флоте.. Спокойно! - И дантист показал ему окровавленные
клещи. - Его надо было вырвать, - сказал он.
Вальронд встретил его с распростертыми объятиями:
- Мишель, как я рад... Я дохну от тоски! Проходи. Моя неясная половина куксится.
Поговорим наедине...
Обстановка была купеческого пошиба Еще не уплотнили! Женька Вальронд катался по
паркетам на вытертых валенках, поправлял ? печи дымящиеся сырые поленья,
рассказывал:
- Мишель, а я дурак. Сам не пойму; зачем я тогда бежал с "Аскольда"? Правда, в мои
двадцать шесть лет погибнуть глупо не хочется. Но что я сейчас? Кому нужен?
Басалаго его утешил:
- Правильно сделал, что бежал. "Аскольд" пришел в Мурманск, почти не имея на борту
офицеров. Керенский прислал особую комиссию, но она побоялась подняться на борт
крейсера. До сих пор не можем подыскать командира на "Аскольд", все пугаются его,
словно холеры. И гнить бы тебе, Женечка, на дне северной Атлантики, где-нибудь возле
Норд-капа!
- Может, оно и так, - согласился Вальронд. - Но тошно мне было... будто совершил
предательство! Ведь матросы ко мне хорошо относились. Они меня даже в ревком
избрали. Правда, я командовал караулом, когда были расстреляны четверо в Тулоне!
"Ах вот как! - быстро сообразил Басалаго. - Это хорошо".
- Погоди, Женька! Как ты выбрался из Англии?
- О-о, это было почти невозможно! Но, скажи, кому есть дело за границей до мичмана
Женьки Вальронда? Я ведь не Колчак... только мичман! И как можно прожить без
России? Как? Решил вернуться. До Бергена сначала. Оттуда махнул в Швецию. Ну, когда
увидел Ботнику - тут уже, близко. Через Финляндию, где меня два раза ставили к
стенке... Что там творилось - ты не можешь себе представить. Резня шла дикая, без
разбору.
- Как же ты выскочил из финского кошмара?
- Как? - хохотнул Вальронд. - С помощью барона Маннергейма. Группа таких бродяг,
как я, обратилась к нему с посланием. Вроде слезницы! Мол, сукин ты сын, ведь мы знаем
тебя за русского офицера гвардейской кавалерии... А твои - мясники, сволочи, наемники
кайзера. Куда ты смотришь? Кого режете?
- Ну и что?
- Маннергейм спас нашу братию - в том числе и генерала Марушевского с женой...
Владимира Владимировича! Того, что командовал нашими войсками во Франции. И
вот, - закончил Вальронд, - как видишь, я здесь. Безработный офицер! Биржи труда для
нас не существует, ибо Ленин торжественно закрывает эту войну. А меня выручила,
естественно, женщина. Дежурю. Стою в очередях. Добываю керосин. Таскаю дрова из
подвала. За это она меня кормит и даже, кажется, любит!
- А ты, - спросил Басалаго, - еще не предлагал своих услуг большевикам? Хотя бы как
морской артиллерист?
- Боюсь, - сознался Вальронд, краснея. - Начнут трясти меня за холку, узнают всю
подноготную и - к стенке... Я ведь еще полон сил. Жить хочется! Как будто и не глуп.
Еще могу быть полезен. Флоту. Отечеству.
Басалаго еще раз окинул взглядом пышное убранство квартиры:
- Устроился ты неплохо...
- Еще как! - ответил Вальронд. - Мне просто повезло. Сегодня, поджидая тебя, я был
на толкучке. И смотри, какое чудо... чистая ханжа!
Он выставил на стол бутылку - через стекло ядовито просвечивал адский денатурат.
- И заплатил недорого, - хвастал Вальронд. - Сущую ерунду. Всего два ордена:
английский "За храбрость" и японский орден "Священного Сокровища"... Теперь выпьем!
Басалаго с робостью взялся за стакан с денатуратом.
- Слушай! А нас вперед пятками не вынесут? В могиле, как известно, похмеляться
неудобно.
- Все равно... когда-нибудь да вынесут. Пей! Сначала тебя всего перевернет. Потом будет
благородная отрыжка с запахом гнилой кожи. Но зато далее ты испытаешь настоящее
блаженство, и не надо тебе никаких гурий... Понеслась? - спросил Вальронд.
- Понеслась! - Басалаго испытал все, что наобещал ему Женька, и с трудом
отдышался. - Это здорово... - сказал задумчиво. - А вот у нас на Мурмане коньяк,
любое вино!
- Ну, - подхватил Вальронд, - вы же проклятые аристократы. Буржуи недобитые. До
вас революция еще не добралась.
- Да и добраться-то, - засмеялся Басалаго, - трудно... Закусывая денатурат вонючей
хамсой, утисканной в роскошную фарфоровую супницу, Женька спросил:
- Помнишь Дрейера?
- Николашу?
- Да, Николашу, которому за его любовь к марксизму не дали на выпуске из корпуса
мичмана.
- Помню, - ответил Басалаго. - По чести сказать, мне его тогда жаль было. Все
получают кортики, а ему, словно оплеванному, поручика бац на плечи! Тьфу... Кстати, я
знаю, где он сейчас. У нас. На военном ледоколе "Святогор".
- Так вот, - подхватил Женька, - я частенько о нем вспоминаю. Бывало, еще юнцами,
сцепимся мы с ним. Мне ведь (ты знаешь) до марксизма этого никакого дела! А он
убежден был. Крепко стоял...
- Крепко, говоришь? - спросил Басалаго.
- У-у-у... очень. Он верил. И вот теперь, вспоминая о Николаше, я часто думаю: ведь он
оказался прав!
- Кто прав?
- Да Николаша Дрейер.
- С чего ты взял, Женька, что он был прав?
- Ну как же! Революция произошла. Как по писаному. Пролетарская, черт бы ее побрал...
Почему хамсу не ешь? Она вкусная.
- Раздавим, - сказал Басалаго, отворачиваясь от хамсы.
- О! Ты, я вижу, тоже индивидуум убежденный.
- Да, - согласился Басалаго. - Почти как твой Николаша. Только в другую сторону...
Выпили снова, и Басалаго заговорил о деле:
- Женька, бросай свою хамсу вместе с бабой и - к нам! Хватит! Постыдись. Ты ведь был
плутонговым. В твои-то годы...
- Да. Если бы не революция, быть бы мне уже лейтенантом!
- Вот видишь. Приезжай к нам. И будешь лейтенантом. Верь: нам нужны люди... Сейчас
все изменится. Ну что ты волынишься с какой-то купчихой? Брось ее к черту... Мы тебя
ждем!
- Тебе легко, - ответил Вальронд. - Ты прикатил с Черного, тебя на Мурмане никто не
знает. А появись я на "Аскольде", мне сразу матросы предъявят счет... И - за борт!
- У тебя какие-то кронштадтские настроения. У нас за борт не кидают. Даже в погонах
ходим. Не хочешь на "Аскольде" - не надо, всегда найдется работа при Главнамуре...
Что тебе тут? За керосином ходить? За дровами в подвал лазать? Глупо ведь.
- Конечно, глупо, - ответил Вальронд. - Давай еще рванем этой голубой декадентской
прелести! Я уверен, что Лермонтов, когда писал "Демона", ничего не пил, кроме чистого
денатурата. И ты не удивляйся, Мишель, если я потом спою тебе: "И в небесах я вижу
бога, и счастие готов постигнуть на земле..."
Отдышавшись после третьего стакана, Вальронд сказал:
- Не могу избавиться от одного ощущения. Весьма странного. Мне кажется, все это
временное. Наступит момент, когда в дверь постучат и скажут: "Товарищ Вальронд, во
фронт! Советская власть призывает вас на службу". А?
- Все так и будет, как тебе снится, - ответил ему Басалаго. - Раздается звонок, ты
бежишь открывать двери, там стоит Чека, и тебе говорят: "Ах это вы, гражданин
Вальронд? Вот вы нам и попались. Советская власть призывает вас к ответственности!"
- Да ну тебя... не каркай! - загрустил Вальронд.
- По рукам? - спросил Басалаго. - Нам ждать тебя?
И в этот момент (самый решительный) дверь распахнулась. На пороге стояла толстая
женщина с нависшими, на кружевной воротник брылями сизых щек. Крохотные
бриллианты сверкали в мочках ее ушей, раскаленных от бабьей ярости. Это была мадам
Угличанинова.
- Я все слышала, - заговорила она басом. - Но что это значит? За все мое добро, Эжен,
вы... Если вы мужчина, Эжен, то вы не покинете меня, одинокую женщину!
Женька Вальронд встал:
- Мадам! Из чего состоит каждая женщина?
- О?! - И брови "мадам" взлетели в удивлении.
- Женщина, как утверждает профессор Скальковский, всегда и неизменно состоит из
тела, из платья, из паспорта.
- О! Эжен... Эжен... как вы можете?
- Из чего состоит мужчина? - продолжал Вальронд. - Мужчина состоит из тела, из
подштанников и тоже из паспорта. Но, в отличие от женщины, он еще имеет воинский
билет. И вот эта последняя бумажка иногда способна заставить мужчину расстаться с
женщиной - даже с такой очаровательной, как ты, моя непревзойденная прелесть!
Мадам Угличанинова добежала до кушетки и хлопнулась в обморок. Женька Вальронд
произнес сквозь зубы:
- И вот так каждый день. Жить подло надоело. Ладно. Жди! Я приеду на Мурман. А
сейчас я подставлю ножку Леониду Собинову, чтобы не слишком он зазнавался... Слушай:
И в небесах я вижу бога-а-а,
И счастьие-е постигну-у на земле...
Глава третья
В штабе Главнамура обнаружена кража - пропали все карты Варангер-фиорда и районов
Печенгского монастыря. Сначала неуверенно, потом уже смелее обвиняли в пропаже
лейтенанта Мюллера-Оксишиерна, ушедшего в Финляндию, которая недавно получила
самостоятельность.
- Возмутительно! - негодовал Ветлинский. - До чего же мы мягкотелы... Большевики
правы, что не полагаются на офицерскую честь. Мы погнушались обыскать личные вещи
Оксишиерны. А надо было это сделать, отбросив к черту перчатки ложного
благородства...
Потом стали ломать голову: почему пропали карты именно одного пограничного района?
Как раз того участка, который примыкал к северной Финляндии и Норвегии (его охранял
когда-то отряд полковника Сыромятева)? Вывод был неутешителен: барон Маннергейм
наверняка, пользуясь смутой, начнет расширять свои владения, и его "мясники" (егерялахтари)
попрутся и сюда, отыскивая выход к полярному океану...
Басалаго вернулся в Мурманск как раз в те дни, когда в Брест-Литовске возобновились
мирные переговоры с немцами.
Басалаго доложил Ветлинскому обо всем, что ему удалось вынюхать в Петрограде (о
многом он просто умолчал, ибо многое сделал такое, что Ветлинский и не просил его
делать); лейтенант настойчиво пытался вселить в контр-адмирала уверенность, что дни
Советской власти уже сочтены.
- Надо, - говорил он, - сохранить Мурман для России лучших времен. Мы сами по
себе бессильны, и вы, Кирилл Фастович, это знаете и без меня. Только союзники, только
их флот, только их вмешательство могут спасти нас!
- Даже бессильные, - отвечал Ветлинский, - одиноко сидя на этом берегу, мы
являемся залогом того, что Мурман принадлежал и будет принадлежать России... Для
лучших или для худших времен - я того не знаю. Достаточно мы уже зависим. Не хватит
ли? Дальнейшее проникновение англичан на наш север может обернуться катастрофой.
Басалаго был взбешен упрямством главнамура.
- Но союзники, - выкрикнул он, озлобленный, - не могут доверять нам, пока в стране
царит анархия! Если мы сами не позовем их, они будут вынуждены вмешаться силой.
Лучше иметь с ними дело как с друзьями, нежели как с хозяевами... Поймите! - горячо
доказывал начштамур. - У них уже определены зоны влияния: Франция берет на себя юг
России, Англия - север, японцы будут на Дальнем Востоке, американцы будут везде.
Разве можно простить большевикам позор Бреста?
- Нельзя! - согласился Ветлинский. - И я солидарен с вами в одном: мы должны
встать в горле Советской власти словно кость. Чтобы она продохнуть от нас не могла!
Но... Я уже говорил и повторяю снова: англичан, как и немцев, мы должны отринуть от
наших дел, насколько это возможно. У нас две угрозы: власть Ленина и власть
интервенции, которая надвигается на нас незримо и таинственно.
- Добавьте сюда, - сказал Басалаго, - угрозу немецкого вторжения и угрозу финских
егерей под командованием Маннергейма!
Карандаш выпал из руки контр-адмирала. Ветлинский нагнулся, долго шарил под столом.
Выпрямился, и лицо было бледным.
- Черт возьми! - заорал он, теряя самообладание. - Чего вы хотите от меня? Куда вы
толкаете Главнамур? Я скорее подчинюсь Совнаркому Ленина, но только не власти
морской пехоты его королевского величества... Теперь вам все понятно?
- Все, - ответил Басалаго и вышел, хлопнув дверью. Идти было недалеко - до
консульства.
...Уилки отложил в сторону журнал и потянулся на койке всем телом.
- Опять? - спросил.
- Да. Опять. Он несгибаем.
- Главнамур?
- Он.
- А ты до конца все продумал?
- Сколько мог, - ответил Басалаго.
- И что будет вместо Главнамура?
- Народная коллегия...
Уилки подумал и легко скинул ноги с койки.
- Садись, - сказал. - Выпьем. У нас есть немало способов, чтобы согнуть его... Ответь:
а ты готов?
Басалаго искривил губы - нервно.
- Что спрашиваешь? - сказал раздраженно. - Дело не во мне. Надо сохранить Мурман
для лучших времен!
Уилки звонко чокнулся с начштамуром.
- Готов! - засмеялся он и выпил виски.
Был вечерний отлив, и могучее течение через весь Кольский залив выносило в океан
фуражку флотского образца. Новенькую, с блестящим ремешком, а вместо кокарды,
словно в насмешку, чья-то рука прикрепила игрушечного петушка-шантеклера. Павлухин
глядел вслед фуражке и ждал, что она потонет. Но, коснувшись борта крейсера, она
закачалась дальше. Выбежал с палубы Васька Стеклов, стал мочиться с высоты борта в
море.
- Скотина, - сказал Павлухин. - До гальюна не добежать?
- Добеги... - ответил буфетчик. - Там вода в фанах замерзла. Надо будку делать на
палубе. Вроде бы как в деревне. А не то всем табором по нужде на линкор английский
ходить... Мол, примите, мы ваши союзники. Вот будет потеха!
- Дурак ты, - ответил Павлухин; долго он всматривался в черный, словно обугленный,
берег; кости скал выпирали над водою, тоже черной. - Англичане-то, - сказал даже с
завистью, - дело свое знают. У них порядок... какого нам не хватает!
Настроение у парня было отчаянное. Сколько ни выдавай резолюций - все едино:
проваливаются, будто в яму худую. Флотилия подхватит резолюцию с голоса "Аскольда",
а как дело до Совета дойдет, там сидят шверченки да ляуцанские и сразу - "шабаш,
весла!". Басалаго слушают: куда прикажете?..
"Горшки с трупешниками, - думал он про корабли. - Разве это команды? Клопа и того
лень раздавить стало. Выдохлись". И поднялся на опустелый мостик, - вахты уже никто
не нес. Раскрыл заиндевелый кранец. В груде биноклей, покрытых инеем, отыскал
бинокль Ветлинского - с цейсовскими чечевицами.
Качались вдалеке пустые суда флотилии. Пушки с них уже сняли и пропили, а борта
краснели от ржави. Кое-где еще таял дымок над трубами. "Блины пекут, паразиты!" -
догадался Павлухин. Это уже не корабли - из котлов вынуты трубки, и с ними
покончено. А вдоль полосы причалов притулились тощие плоскобокие миноносцы.
Полощется над их палубами выстиранное белье. Кальсоны - нашенские, а тельняшки в
крупную полоску - французские, кажется. А вот и "Чесма" - посудина что надо. Но
редко откинется люк: выскочит матрос, зашмыгает до камбуза сапогами.
Потом промчится обратно с чайником и захлопнет люк над башкою. В кубриках тепло
берегут, ибо котлы с подогрева уже сняты: англичане перестали давать уголь. Словно
дворники, матросы колют по утрам дровишки на палубах...
Павлухин опустил бинокль и тяжело вздохнул:
- Пропала флотилия... Голыми руками бери!
Дежурный катер-подкидыш, торкая мотором, обходил рейд.
Собирал "гулялыциков". Подошел он и к борту "Аскольда".
- Эй, - окликнули, - кто до берега на гулянку?
- Я, - ответил Павлухин и прыгнул на катер.
В сборном доме, связанном из листов гофрированной жести, размещался Мурманский
совдеп. Чадно было от дыма, будто горели тут. Павлухин долго "тралил" по коридорам,
среди гибло перекошенных дверей, которые трещали филенками, как пулеметы. Метались
среди этих дверей матросы и солдаты. Прикуривали один у другого, трясли руки "по
корешам", махали бумагами:
- Шверченко подписал, теперь за Юрьевым дело... бегу!
- На "Бесшумном" двое ножиками порезались. Как судить?
- Лейтенанта Басалаго кто видел? На подпись к нему ба-а...
- Кто хочет кишмишу? Команда героического линкора "Чесма" меняет кишмиш на
картошку...
И вся эта подлая житуха, где кишмиш да ножики, где Юрьев да Басалаго, - все это
претендовало на звание "Советской власти". Дуракам казалось, мол, достигли!
Сознательные граждане, мы сами сознательно собой управляем.
Наконец Павлухин добрался до Юрьева... Сел.
- Здравствуй, товарищ, - сказал Юрьев, продолжая быстро писать. - Я се
...Закладка в соц.сетях
