Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...игнул ему:
- А ты вчера тоже спекульнул?..
"Пусть будет так. Пусть думают, что я спекульнул. Но неужели тупик дистанции может
стать тупиком жизни?.."
Глава седьмая
Просто удивительно, как быстро вызрела на Мурмане диктатура Ветлинского! Это было
неожиданно для многих: контрадмирал возымел права наместника громадного края.
Отныне он стал властен над душами не только военными, но и сугубо гражданскими. Все,
начиная от кораблей и кончая артелями гужбанов-докеров, - все подпало под его
суровую, неласковую руку.
Начальником штаба Главнамура стал, как и следовало ожидать, лейтенант Басалаго; да
еще начмурбазы кавторанг Чоколов, запивоха известный, сделался помощником
Ветлинского в его начинаниях. Возле этих людей, хитрый и нелицеприятный,
околачивался постоянно и Брамсон - как правовед, как администратор.
Англичане сразу почувствовали, что новый главнамур{12} отводит им обширную
акваторию рейда, но... ничего больше... Однако Ветлинский нашел противника своей
политики справа от себя - лейтенант Басалаго считал, что контр-адмирал перегибает
палку. Причем даже во вражде отношения между главнамуром и флаг-офицером
сохранялись дружескими, что не мешало им разговаривать достаточно резко...
- Я, - утверждал Ветлинский, - не выживаю англичан отсюда. Их корабли стояли
здесь до меня - пусть стоят и при мне. Но нельзя давать англичанам повода для
проникновения в наши, русские, дела.
- Англичане могут обидеться и - уйдут!
- Пусть уходят.
- Но без союзников мы погибнем.
- Нет, - настаивал главнамур, - мы не погибнем, ежели будем работать, карать,
плавать, воевать. Мы с вами здесь хозяева... мы! При чем здесь англичане? Хотят тралить?
Пожалуйста, весь полярный океан к их услугам: тральте. Хотят иметь базу? Я отдаю им
половину рейда... Слава богу, Кольский залив - такая гавань, в которой можно поставить
на якоря флоты всей Европы! Но за стол, за которым сижу сейчас я, адмирала Кэмпена я
не посажу - у него свой имеется... в Англии!
- Вы поймите, - убеждал Басалаго, - у нас котлы едва-едва на подогреве. Флотилия
даже не дымит. Никто не хочет нести вахты. Анархия! Не станете же вы отрицать, что
союзники сейчас являются на Севере именно той силой, которая и оберегает нас от
немецкой экспансии. Убери отсюда англичан, и с океана сразу войдут сюда германские
корабли... Разве не так?
- Потому-то, - отвечал Ветлинский, - я и не убираю британцев отсюда. Пусть дымят
сколько им влезет, и пусть этот дым щекочет ноздри кайзеру Вильгельму... Но есть
предел. Есть граница во всем, даже в дружбе: от и до! А далее - ни шагу. Далее -
Россия! Далее кончается союзная дружба и начинается враждебная интервенция...
Главнамур вызвал к себе командира "Бесшумного". С бородой, завитой мелкими
колечками, словно у ассирийского сатрапа, навытяжку предстал перед ним князь
Вяземский.
- Гражданин князь, - спросил у него Ветлинский, - какой номер готовности несет ваш
эсминец?
- Готовность - ноль, в уставах не обозначенная. В дополнение ко всему есть реврез
(точнее, революционная резолюция), в которой матросы постановили лишить меня
командования эсминцем.
- Хватит с них каперанга Короткова! - ответил главнамур. - Вас я отстоял. Как самого
боевого офицера флотилии. Англичане упрекают нас, что мы перестали воевать. Они
правы, черт их всех побери: флотилия занята митингами, а немцы в горле ставят мины...
Мы пишем резолюции, а немцы варварски топят даже иолы с женщинами. Мы должны
доказать адмиралу Кэмпену, что он не одна собака в этой деревне... Есть еще доблесть
русского флота. И она всегда при нас, прежняя! Князь, сможете ли вы выйти за
Кильдинский плес?
Миноносник запустил пальцы в рыжую бороду.
- Почему так близко?
- До Териберки?
- Можем и дальше.
- Замечательно!
- Но, - сказал князь Вяземский, - известно ли вам, что флотилия
самодемобилизована? Вот так... Выйти в море, имея на борту десять человек команды, -
это прекрасный способ для самоубийства. Торпедные аппараты в ржавчине, и я не
удивлюсь, если при залпе торпеды рванут в трубах. Моя борода будет вознесена прямо к
небесам! Вы говорите - немцы у входа в фиорд. В чем дело? Пусть входят... Я готов
кричать им: "Хох, кайзер!" Лучше немцы, нежели эти... Вы понимаете, господин
контрадмирал, кого я имею в виду!
- Значит, вы отказываетесь вести эсминец?
- Нет, Кирилл Фастович, вы не так меня поняли... Князь Вяземский, если его
воодушевить мадерой (а еще лучше - хересом), выведет свой миноносец в море - даже
без матросов! Меня расстреляют немцы. Но это будет смерть на мостике, возле боевого
телеграфа. Смерть с мадерой... или с хересом! Во всяком случае, я не буду зависеть от
резолюции, принятой на митинге.
- Выйти надо, - закрепил разговор Ветлинский.
- Будет исполнено, господин контр-адмирал. Позвольте мне добрать команду до
штатного расписания у англичан?
- Ни в коем случае! Доберите комплект с любого нашего эсминца. И какую бы помощь
вам англичане ни предлагали, вы не должны принимать ее... Вы что-то хотите сказать,
князь?
- Да. Хочу. Прямо от вас я заверну в британское консульство и возьму у них на время
похода, как брал всегда, бинауральный тромбон, без которого мне в море просто нечего
делать.
Лицо Ветлинского передернула судорога.
- Хорошо, - разрешил он. - Один тромбон. И ничего больше.
За островом Кильдин, что вылезал из океана острым таинственным утесом, напоминая
картины Бёклина, с его неземным волшебством, - уже открывался океан; там косо валил
снег, облепляя мачты и мостик. Привычно вздыхали машины. На качке порывисто
сотрясалась палуба, исхлестанная пеной. Стрелка кренометра гуляла под мокрым
стеклом; иногда ее "зашкаливало" - она упиралась до кромки предела; такой гиблый
крен - это тебе не качели на ярмарке... Немало уже кораблей перевернулось в полярном
океане кверху килями.
Вяземский сидел в рубке, бросая взгляды на матовую картушку компаса, которая плавала
в голубом спирте, и пальцем ковырял пробку в бутыли.
- О дьявол! - ругался он. - Я так отвык от моря, что стал забывать штопор... на
берегу. - Большие красные галоши (как у дворника) облегали княжеские валенки.
За Кильдином было чисто. Бинауральный прибор для поиска на глубине вражеских
подлодок, взятый напрокат у британского консула, неустанно щупал океанские толщи. От
гидрофонов, приделанных к днищу эсминца, тянулись провода к тромбонам на мостике. А
мундштуки приборов были вставлены в уши князя Вяземского, и он был похож на врача,
который прослушивает грудь больного...
"Хлоп!" И пробка наконец вылетела; терпко запахло крепким хересом.
- Слава богу, - перекрестился Вяземский. - Штурманец, где ты, умница? Пошли на
Семь Островов, за Териберку, хоть к черту на рога... Где-нибудь да найдем хоть одного
немца!
"Пиууу... пиуу..." - выпевали рупора тромбонов.
- Чисто, - заметил рулевой, малый опытный. - Вот когда пикнет, тогда наше дело
швах... У немца-то сто пять, а у нас виноград - дамские пальчики... Дожили!
И, презрев всякую дисциплину, рулевой злобно плюнул в черный квадрат рубочного
окошка - туда, где под мостиком тыкалась в ночь маленькая пушка эсминца. Напор ветра
отомстил рулевому и вернул плевок обратно - прямо в лицо ему: получи.
- Ну и климат! - сказал матрос, вытираясь.
Эсминец с ревом влезал на волну. Вдали, в ярком фосфоресцирующем свете, заколебалась
тень корабля. Неизвестного. Вяземский быстро листал сводки: нет, прохождения судов в
это время на русских коммуникациях не значилось. Чужой!
Зубами князь сорвал с руки варежку, нажал педаль на рае-блоке. Колокола громкого боя
взорвали тишину душных отсеков. Полминуты - и команда на постах (еще не забыли
прошлую выучку). Быстро-быстро каждый матрос опоясывал себя, как ремнем, резиновым
жгутом Эсмарха - их носили на случай ранения, чтобы остановить кровь. Дали сигнал
вызова прожектором - неизвестное судно не отвечало, шпарило дальше на полных.
Шлепая галошами по решеткам мостика, Вяземский велел:
- Магний! - и сам помогал запускать воздушный шар в небо; раздутый от водорода,
рыбкой выскользнул шар из рук сигналыциков, и пакет магния (в фунт весом) разгорелся
на высоте нестерпимым сиянием.
В этом безжизненном сиреневом свете все увидели лесовоз, спешащий в ночи куда-то
прочь, а штабеля досок, ровно уложенные на верхнем деке, отсвечивали белизной, словно
сахар. На приказ остановиться судно увеличило ход, скрываясь.
- Перва-ая... под нос его! Пощекочи...
Выстрелом под нос заставили судно остановиться.
- Абордажную... на борт!
Нет, еще были моряки доблести и отваги... В кромешной свалке волн спустили катер, и
Вяземский сам возглавил партию обыска. Судно оказалось под флагом нейтральной
Бразилии, но команда состояла из шведов (тоже нейтральных). В каюте капитана -
ужин: тарелка, накрытая чистой салфеткой. Вяземский сорвал салфетку - там лежал
кусок черствого хлеба. Богатая Швеция отдала все, что могла, Германии, и сама дохла с
голоду.
- Команду собрать! Документы... Откуда идете? Карты!
- Идем из Онеги, - пробормотал капитан.
- Неправда! Это лес не онежский, на нем нет тавра онежской компании "Wood"...
В команде оказался лишний: офицер германского флота. Вяземский фонарем осветил
перекошенное страхом лицо. Заставил немца встать лицом к борту и ударом ноги
перекинул через поручни в кипящее море.
- Привет адмиралу Тирпицу! - И погасил фонарь. - Раскидать весь лес... ничего не
жалейте.
Быстро летели за борт гладкие доски. Под ними - сорок семь немецких мин.
Гальваноударного действия. Новенькие. Готовые к постановке.
Пистолет взлетел к виску капитана, не успевшего доесть свой последний хлеб.
- Слушай. Сорок семь - цифра сомнительная. Было или пятьдесят, или сто... Где
остальные?
- Клянусь детьми, которых у меня четверо! - ответил капитан. - Было всего
восемьдесят. Тридцать три мы поставили в Горле... на траверзе маяка Сосковец!
Вяземский сунул пистолет в карман полушубка.
- Я тебя прощаю, - сказал он великодушно. - Можно спускать шлюпки. Я прощаю
всех! Всех, кроме вашего корабля...
Капитан глянул в простор океана - гибель в шлюпках еще ужаснее! - и выпрямился.
- Мы знаем ваш эсминец, - произнес с угрозой, - это "Бесшумный"!.. Вы ответите
перед международным трибуналом.
- Можете созывать, - хохотал Вяземский, - хоть Священный конгресс! Нам сейчас
наплевать, что о нас будут думать...
Оставили гибнущий от взрыва "лесовоз" и пошли далее. Вокруг все было зелено и
красиво. Завернувшись в матросские шубы, сваленные в ходовой рубке, Вяземский спал на
мостике, громко дыша в свою роскошную бороду. Мундштуки тромбонов торчали из его
волосатых ушей, и рупоры выпевали привычное: "Пиуууу... пиууууу... пиууууу..."
И вдруг: "пик-пик-пик-пик-пик-пик..."
Разворошил шубы, вылез - сияли глаза.
- Вот она! - заорал. - Колокола!..
"Пик-пик-пик" - стучали тромбоны, нащупав врага.
Винты уже поставлены на работу "враздрай": левая машина - вперед, правая машина -
назад. На голубых табло тахометров рванулись в разные стороны стрелки. Взмыли за
кормой смерчи, и эсминец, словно волчок, развернулся на "пятке" - носом к цели. А
цель - вот она, уже видна... Вражеская подлодка нагло всплыла перед "Бесшумным",
уверенно сознавая свое преимущество в силе огня.
- Сближение! - командовал Вяземский. - Орудие - товсь! Опутанный проводами
телефонов, бегущий с мостика, внизу балансировал комендор. Шарахнула носовая, и
белое пламя осветило верхушки волн. В ответ снесло ростры со шлюпками, закрутило в
дугу кран-балку, и рулевой панически бросил штурвал, кинувшись бежать с мостика.
- Предали! - орал он. - Братцы убивают! За што?
- Огонь! - Команда с мостика.
Но снизу по мостику - матюгом:
- Куда, мать тебя так, катишь? Креста захотел, хад?
- Огонь!
Огня не было. Второе накрытие - под борт, возле мидельшпангоуга. Но эсминец,
сбрасывая воду с палубы, выпрямился. На мостик взлетели тени:
- Вертай коробку назад! Будя... отвоевали!
Вяземский одной рукою перехватил брошенный штурвал, другая рука сунулась в карман
полушубка - за пистолетом:
- Прочь с мостика! Стоять по местам... застрелю, собаки! Пистолет, выбитый из его
руки, сверкнул в последний раз, навсегда исчезая в море. На командира навалились,
вращая штурвал в обратную сторону. Кто-то уже командовал по трубам:
- Эй, в машине! Полные обороты... крути, Емеля!
Подводная лодка, преследуя эсминец, рванулась за ним. Снаряды с нее летели вдогонку
миноносцу, выходящему из боя. Вяземский, как последний гужбан, хлюпая галошами в
мокрой каше снега, начал драться с матросами кулаками.
- Мерзавцы, вы сорвали мне атаку!.. Где русский флот?! Где доблесть?! Вы опозорили
имя русских!.. Вы не граждане России! Вы просто взбунтовавшиеся рабы!
Его стали вязать жгутами Эсмарха; тогда Вяземский повернулся в сторону субмарины,
рубка которой мерцала точкой огня.
- Ach du deutsche Saue! - заорал он. - Sencke uns mit einer Mine... Ich werde zu Grunde
gehen, aber zusammen mit der bolschewistischen Bande!{13}
Дали полный ход - стрелки на тахометрах ползли все выше и выше. Связанный по рукам
и ногам, по мостику эсминца катался плачущий командир.
- Штурманец, - велели матросы, - башкой отвечаешь: чтобы к утру были на базе!.. Мы
не нанимались главнамуру, чтобы тонуть за здорово живешь!
Рано утром Вяземский навестил главнамура.
- Приказ исполнен! - доложил он. - Не доходя Териберки, бинауральный поиск засек
субмарину противника. С первым же залпом противника команда взбунтовалась...
Ветлинский, опустив голову на стол, долго не отвечал. Потом поднял лицо, искаженное
отчаянием, и расцепил плотно сжатые губы, темные, как старая медь:
- Ради бога, никому не говорите о нашем позоре... Если англичане узнают, что флотилия
небоеспособна, они усилят свои претензии к нам... Идите отдыхать, князь.
- Есть. Но, сдавая в консульство тромбоны, господин контрадмирал, я убедился, что
лейтенант Уилки хорошо осведомлен обо всем, что случилось...
Сегодня у Небольсина в вагоне гости - славные ребята: майор Лятурнер и лейтенант
Уилки, которые вот уже второй год околачиваются на Мурмане при консульствах.
Дуняшка сунула в снег бутылки с шампанским и, приплясывая от холода, караулила их,
чтобы прохожие не сперли.
- Аркашки, - сказал Уилки, - да зови ты ее сюда. Хватит!
Небольсин был сегодня в чудесном настроении.
- Ты так и не сознался, откуда хорошо знаешь русский язык? - сказал он Уилки,
шутливо грозя ему пальцем.
- Ты же знаешь английский. Почему бы мне не знать русского?
Дуняшка выставила бутылки, комья снега растаяли под ними на столе. Лятурнер достал
флягу, встряхнул ее перед собой.
- Уберем пока вино, - сказал он. - Я отлично понимаю русских. Вино требует к себе
внимания и времени. С вином надо сидеть и болтать, как с другом. А русские хватят вот
такой прелести - и летят в канаву... Верно: к чему лишние разговоры?
- Что у тебя там, Лятурнер? - потянулся Уилки.
- Понюхай...
- О! - воскликнул Уилки. - Настоящая самогонка!
- Первач, - нежно выговорил Лятурнер. - Даже горит...
Начали с самогонки (она годилась для экзотики).
- Люблю, когда обжигает, - смаковал Лятурнер. - Если бы, Аркашки, у вас в России
все было хорошо так, как эта великолепная самогонка...
- Друзья! - сказал Уилки, ничем не закусывая. - Кто знает новые анекдоты?
- Про царя? - спросил хозяин вагона, благодушничая.
- Это старо, Аркашки... Сейчас анекдоты новые: про Керенского или про Троцкого!
Лятурнер выложил на стол красивые сильные руки; броско сверкал перстень. Заговорил
вдруг - открыто, чего с ним почти никогда не бывало:
- Правительство, стоящее сейчас у власти в России, потеряло главный способ
воздействия на массы - страх, и Керенского никто не боится. Но это правительство не
приобрело и нового способа - действовать за счет доверия, и Керенскому никто не
подчиняется. Ни слева, ни справа! Я сторонник Временного правительства, но, кроме
жалости, ничего к нему не испытываю. А что скажешь ты, Уилки?
Уилки сочно смеялся, показывая ровные зубы.
- Когда мой консул Холл говорит "болтун", то даже солдаты охраны знают, что речь
идет о Керенском...
Небольсин мрачнел все больше и больше.
- Дорогие мои гости, - сказал он, задетый за живое, - вы бы хоть меня постеснялись...
Среди вас, как вы сами догадываетесь, нахожусь еще и я - русский. А вы хлещете
русскую самогонку, Лятурнер, как истинный француз, не удержался, чтобы не пощупать
под столом русскую Дуняшку, и... дружно лаете несчастную Россию.
- Прости, Аркашки! Мы не хотели тебя обидеть. Ты славный парень, как и большинство
русских. Но никто не виноват, что России давно не везет на правителей...
Небольсин хмуро придвинул к Лятурнеру свой стакан:
- Плесни... Да лей как следует!
- Взорвись, Аркашки. Это чудесная штука. Поверь, я уеду во Францию, увозя самую
прекрасную память...
- О чем? О самогонке?
- О тебе, Аркашки...
Гости были без претензий. Они со вкусом ели треску, нажаренную Дуняшкой крупными
кусками; сочно обсасывали кости и бросали их на листы газет, разложенных поверх стола.
Невольно взгляды иногда задерживались на заголовках.
- Во! - сказал Уилки, ткнув жирным пальцем в статейку. - Это, кажется, "Речь"? Ну
да... "Министр юстиции Малянтович, - прочитал Уилки, - предписал прокурору
судебной палаты сделать немедленное распоряжение об аресте Ленина".
- А у меня под локтем "Общее дело", - прочитал Лятурнер. - Сообщение из ставки...
"Все солдаты с фронта разъехались единичным порядком самочинно". Молодцы
русские! - сказал Лятурнер, беря кусок побольше. - Здорово воюют! Извини, Аркашки,
но эту статью не я написал в русской газете.
Уилки со смехом вперся глазами в обрывок "Биржевых ведомостей", и прочитал с
выражением:
- "Уныло и печально в стенах Петроградской консерватории".
- Где, где? - закричал Небольсин, вскакивая.
- В консерватории, Аркашки.
- Дай сюда. Черт возьми, ведь у меня там невеста!
- Ай как там ей сейчас уныло и печально... Держи!
Небольсин схватил бумажный лоскут, весь в пятнах жира:
- К сожалению, здесь дальше... оборвано.
- А что там? - спросил Лятурнер.
- Да что! Собрали девяносто тысяч рублей взносов. А за дрова заплатили сорок тысяч...
Бедная, как она, должно быть, мерзнет! Профессора жалованья не получают совсем. И
пишут, что спасти консерваторию сейчас может только Временное правительство. Мне
плевать, кто ее должен спасать, но... Вы бы хоть раз увидели мою невесту! Все от нее в
восторге. А я даже не знаю, как она?
Лятурнер глянул на часы:
- Знаешь, кто придет сейчас? Мы пригласили лейтенанта Басалаго. Ты не возражаешь?
- Басалаго один не ходит, - заметил Уилки. - Он притащит и Чоколова. И придут не
пустыми!
- Да ладно! - сказал Небольсин. - После вас мне посуду не мыть. Хоть вся флотилия
пусть забирается ко мне в вагон... Хотите, поедем в Колу?
С гоготом, обнимая в тамбуре Дуняшку, ввалился кавторанг Чоколов, уже хмельной. За
ним, абсолютно трезвый, лейтенант Басалаго. Выставили из карманов бутылки.
- Твердо решили напиться? - спросил Небольсин.
- Мы устали. Хуже собак. Иногда не мешает.
- Ну, поехали? Выедем в тундру и будем хлестать до утра, как гусары.
- А не позвать ли нам баядерок? - предложил Басалаго.
- Одна уже есть, - дурачился Чоколов. - Дуняшка, сканканируй нам в своих чулках,
вечно спущенных до колен!
- Цего? - спросила Дуняшка, не поняв, и шмыгнула носом.
Уилки пихал Небольсина в бок:
- До чего же у тебя странный вкус, Аркашки.
- Зато она удобна, - застеснялся Небольсин. - Не забывай, что у меня невеста, и я не
имею права транжирить себя направо и налево, словно худой кот...
Дал распоряжение на станцию, и маневровый потащил их за город - на просторы
тундры. За стеклами окон качалась жуткая полярная темень; паровоз вырывал из-под
насыпи белизну снега, голые прутья ветвей.
Басалаго, выпив, спросил:
- Ты больше ничего не знаешь, Уилки! Что в Петрограде?
Уилки сидел прямо, совсем трезвый, курил спокойно.
- Керенский не удержится. Перестань хвалить его перед матросами и предсказывай им
бурю новой революции Ленина - тогда тебя будут считать на флотилии пророком.
- Ты не шутишь? - нахмурился Басалаго.
- Зачем же? Ты спросил - я ответил.
- И что будет дальше?
- Ленин придет к власти.
- Ты пьян! - резко сказал Басалаго англичанину.
Уилки ответил ему ледяным тоном:
- Если я выпил больше тебя, это еще не значит, что я пьян.
- Да хватит вам! - вступился хамоватый Чоколов, игравший всегда под рубаху-парня. -
До нас большевики не доберутся. Здесь Россия кончается, обрываясь, как этот стол... в
океан!
Уилки внимательно поглядел на Чоколова:
- В этом-то ваше счастье, мистер Чоколов.
Одинокая пуля, пущенная из темноты по окнам, разбросала стекла над головой Уилки, но
он даже не обернулся.
- Если меня убьют, - сказал, - это будет здорово. .
Над столом, поверх посуды и объедков, сверкнули браунинги.
Хором заорали на оглушенную девку:
- Дуняшка, свет! Дура, свет погаси...
Темный вагон долго двигался по темной тундре.
- Дуняшка, - не вытерпел Небольсин, - так хуже... включи!
В ярком свете опять проступили лица. Чоколов ползал по полу. Все так же прямо сидел
Уилки, и ветер из разбитого проема окна развевал его жидкие светлые волосы.
- Я пью за крепкую власть в России! - сказал он, поднимая стакан с водкой. - За
власть, которая обеспечит России победу в этой войне.
- Не свались, - дружески подсказал ему Небольсин.
- Закуси, - пододвинул еду Чоколов.
Все выпили за "крепкую" власть, хотя каждый понимал ее по-своему. Долго и молча
жевали. Небольсин сильно захмелел.
- Господа, - начал Чоколов, - а Корнилов-то серьезный был мужчина... Как это ему не
повезло!
- И дать разбить себя Керенскому? - усмехнулся Лятурнер.
- Я не согласен, - возразил Уилки. - К сожалению, Корнилов был разбит Красной
гвардией, и об этом надо помнить..
- А куда мы едем? - отвлеченно спросил Басалаго.
- А тебе не все равно, куда ехать? - ответил ему Небольсин.
- Мне не все равно. Это тебе все равно, куда тебя везут.
- Ты меня не везешь. Это я тебя везу.
- Ты ошибаешься, - сказал Басалаго. - Здесь, на Мурмане, все только катаются. Но
вожу-то их я. Куда мне вздумается...
Уилки, подняв лицо, выпустил дым к потолку. Губы его презрительно улыбались.
Впрочем, этого никто не заметил.
Под утро вышли в тамбур, чтобы проветриться, лейтенант Уилки и Небольсин, сильно
опьяневший.
- Уилки! - сказал Небольсин, распахивая двери мчащегося вагона. - Садись, Уилки,
рядом. Свесим ноги и поговорим... Ты наверняка знаешь, что будет дальше!
- Дальше, - прозвучал голос англичанина, - будет революция. И только вы здесь
ничего не понимаете и не знаете.
- Уилки, я тебе сколько раз говорил: нехорошо много пить и мало закусывать. Ты и
правда пьян, Уилки?
- Я тебе, Аркашки, дам сейчас пинка под зад. И ты так и вылетишь из своего вагона...
- За что, Уилки? - пьяно хохотал Небольсин.
- За то, что ты глуп, Аркашки...
Небольсин повернулся в темноту тамбура, где вспыхивал огонек английской сигареты.
- Слушай, Уилки, - спросил просветленно, - а вы уйдете отсюда, если большевики
придут к власти?
- Зачем? - ответил Уилки из мрака. - Мы станем союзниками большевиков, если...
если Ленин продолжит войну с Германией!
- Я не пророк, но вам придется уйти. Ленин никогда не пойдет на продолжение войны, и
ты сам это знаешь, Уилки.
- Тогда, - сказал лейтенант, - мы будем бороться. Мы, англичане, пожалуй,
единственный народ в мире, который никогда не знал поражений... Пойдем, Аркашки,
поднимайся!
- Куда?
- Допьем, что осталось.
Небольсин встал, качаясь, обнял англичанина.
- Слушай, мой дорогой Уилки! Допить-то мы, конечно, допьем. Но не было еще такой
беды, из которой Россия не выкручивалась бы... О-о, ты плохо знаешь нас, русских!
- Пойдем, пойдем... Я их изучаю все время.
В вагоне был погром. Все давно валялись - кто где мог.
Разбросав руки по столу, крепко спал лейтенант Басалаго. Уилки взял его за волосы, грубо
и жестоко оторвал от стола, посмотрел в лицо - бледное, без кровинки.
- Готов! - сказал с презрением.
Повернулся к Небольсину:
- Худо-бедно, а выдержали только мы двое... Совсем забыл: у меня для тебя, Аркашки,
кое-что приготовлено. - И протянул бумажку с надписью: "Бабчор (высота № 2165).
Македония, Новая Греция, фронт Салоникский". - Доказательство дружбы, Аркашки...
Это новый адрес твоего брата. Можешь писать ему. И не благодари, не стоит.
Черную шинель раздувал ветер. Черным крепом были обтянуты на погонах
императорские орлы, все в тяжелом витом золоте. И черный креп закрывал, словно
справляя поминки по ушедшему миру, кокарду национальных цветов. Стоя на башне,
Ветлинский заговорил, и три наката стволов линкора, установленные в мутное
пространство, казалось, молчаливо подтверждали каждое его слово.
- Матросы! - патетически воскликнул главнамур. - Забудем, что я адмирал. Сейчас я
говорю как рядовой член мурманского ревкома... Не вы ли меня и выбрали в его состав?
Вы! И вы знаете, что я с чистым сердцем принял, как неизбежное, первый удар колокола
свободы - возглас русской революции. Так вот, говорю я вам как боевой товарищ: вы
затрепали революцию языками. Вы замусорили ее шелухой семечек... Вы сами уже давно
не знаете, чего хотите! А я говорю вам: революция и республика в опасности! Есть только
один путь спасти ее от германского империализма - это путь войны...
Стоном отзывалось в палубах: бред ночей, плески волн, шумы и трески, звяканье
снарядных стаканов:
- Матросы! - И снова вздернулись крутые подбородки. - Вас, - продолжал
Ветлинский почти упоенно, весь в раскачке линкора, стынувшего под ним в пустоте
отсеков, - вас, матросы, - выкрикнул он, - никто не тянул за язык, когда здесь же, на
палубе "Чесмы", вами была принята резолюция о войне до победного конца!.. Разве не
так?
- Так, - отозвалась "Чесма".
- А на деле? - вопросил Ветлинский. - С первым же выстрелом вы бежите, как бабы, и
я, - главнамур стройно выпрямился над орудиями, - я, ваш адмирал, властью, мне
данной от революционного правительства в Петрограде, лично от министра-социалиста
Керенского...
- Уррра-а-а! - подхватил Мишка Ляуданский. И когда затихло это "ура", Ветлинский
закончил:
- ...обладаю правами коменданта осажденной крепости. А это значит: я имею
полномочия правительства расстрелять к
...Закладка в соц.сетях
