Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...аетесь! Теперь вам не царские времена... Кого рабочие будут свергать? Кого?
Небольсин вспомнил ажурные чулки на ногах Зиночки.
- Вас, мсье Каратыгин! - ответил злобно.
- Но мы и есть власть нового порядка в России... Вы что же, выходит, обратно царя
хотите?
- И вас, эту новую власть, надо свергнуть, как и царя!
- Ага! Значит, вы против нашей революции?
- Я проклинаю и эту революцию и вас, делячески помещенных в эту революцию,
которая мне ни к черту не нужна!
Только сейчас, увлеченный спором, Небольсин заметил, что они окружены какими-то
подозрительными лицами: расхлястанными солдатами, "баядерками", и бабамимаркитантками;
щерились поодаль жители Шанхай-города. Но вот, растолкав всех,
подошел здоровенный бугай-матрос с "Чесмы" и, щелкая семечки, шелуху плевал прямо
на шубу Небольсина.
- Этот, што ли? - спросил у окружающих.
- Этот, - загалдели вокруг. - Контра... за царя!
Над папахами качнулись штыки, и Небольсин испугался:
- Я не против Совжелдора, но я протестую против...
- Чего там! - орали. - Растрепать его, как в Питере таких треплют, и дело с концом...
Начинай, ребята!
Сдернули с головы шапку. С хрустом вывернули пальцы, срывая с мизинца перстень. Дали
кулаком в ухо (только звон пошел) и поволокли по снегу... Тогда Небольсин решил
драться, благо сил у него было немало. Самое главное - сбить матроса. И вот,
извернувшись, инженер нанес ему удар. Солдаты все время покушались на его шубу,
горохом рассыпались по снегу пуговицы (империалы, сукном обтянутые).
- Растрепать! - кричали. - Рви его... контру...
И вдруг в этой толпе, обуянной бессмысленной жестокостью, отчаянно заскрипела кожа
новенькой портупеи. Чья-то рука в лосиной перчатке схватила Небольсина за воротник и
рванула в сторону.
- Не сметь прикасаться к этому человеку! - взывал поручик Эллен. - Он будет осужден
народным судом революции... (Толпа раздалась). - Шире, шире, шире! - кричал Эллен,
патетически вздымая длинную руку. - Не прикасаться к врагу революции...
Дотащил до крыльца барака и, обмякшего, словно мешок, вбросил Небольсина в бокс
"тридцатки". За спиною звонко лязгнули запоры, и поручик Эллен спокойно сказал:
- Садитесь, дорогой Аркадий. Вот вы и - дома... Небольсин рухнул грудью на стол,
разрыдался. От боли, стыда и отчаяния.
- Какие скоты... - говорил он. - А этот мерзавец... убью!
Эллен поднес к его лицу стакан. Небольсин жадно выглотал до дна, как воду. И только
потом понял, что это была водка.
- Легче? - спросил Эллен.
- Спасибо. Отлегло...
- Все мы, - заговорил Небольсин потом, - так или иначе, каждый по-своему, но ждали
революцию. Романовы - вырожденцы! Я же видел, какая мочка уха у Николая
Романова, - он явный вырожденец. Она, эта династия, уже ничего не могла дать народу.
И вот революция пришла. А меня... какой-то спекулянт... меня, честного русского
инженера...
Он не выдержал - снова заплакал.
- Еще? - спросил Эллен, берясь за графин.
- Нет. Спасибо. Не нужно. Это пройдет...
- Это никогда не пройдет, Аркадий Константинович, внушительно ответил Эллен,
маятником двигаясь по боксу. - Казалось бы, с образованием нового правительства
можно и поставить точку; но точка переделана в запятую... большевиками, и продолжение
революции следует. И никто не думает об отечестве. Все, как помешанные, орут только о
свободе. А у нас, на Мурмане, и того проще: отсутствие дисциплины принимают за
революцию... Так-то вот, господин Небольсин!
Из кармана френча, пошитого в британском консулате,вынул Эллен кольт, плоский, как
черепаха. Спрятал в стол.
- Кто в Совжелдоре? - спросил его Небольсин.
- А вас интересует политическая окраска или?..
- Да.
- Совжедцор поделили правые эсеры и меньшевики.
- Мне тоже рекомендовали.
- Кто?
- Лейтенант Басалаго.
- Напрасно отказались, - заметил Эллен с умом. - Рабочие были бы довольны, видя в
составе Совжелдора вас, а не Каратыгина...
Несколько дней мучился потом Небольсин, бессильный от неудовлетворенного мщения. И
наконец нашел выход. Запросил в бухгалтерии конторы всю калькуляцию на поставку
продуктов и товаров, проделанную Каратыгиным. Уличить мерзавца в воровстве было
совсем нетрудно. Каратыгин умудрялся посылать на разъезды бочки с кислой капустой, в
которых лежали... мокрые тряпки, пересыпанные вшами, погибшими в огуречном рассоле.
С этим Небольсин и навестил начальника гражданской части на Мурмане Брамсона,
который разместился под боком у капитана первого ранга Короткова.
- Посмотрим, - сказал Брамсон и заточил карандаш, как шило; вчитался в доношение
Небольсина.
- Да, - сказал он, смигивая с кривого носа пенсне, - но все это было возможно при
старом рухнувшем режиме. А сейчас, когда Каратыгин столь активно представляет
северную дистанцию в Совжелдоре...
- Борис Михайлович, - придержал его Небольсин, - режим старый, режим новый. А
люди на дистанции по-прежнему голодают. Совжелдор пишет воззвания, но подметки
износились. А в школе на станции Тайбола (вот кстати вспомнил) совсем нет карандашей
и чернил. И детишки пишут на полях старых газет.
- Хорошо, - ответил Брамсон серьезно, - я разберусь. Появился как-то в конторе
прораб Павел Безменов, долго околачивался по коридорам, читая бумажки, расклеенные
по стенам. Потом, улучив момент, когда в кабинете начальника никого не было,
протиснулся к Небольсину, сказал:
- Доброго здравьица вам, Аркадий Константинович!
- А-а, Безменов, здоров, друг. Откуда?
- До Званки ездил.
- Что у тебя там?
- Баба.
- А у меня вот, - вздохнул Небольсин, - невеста в Питере, ты не можешь представить,
какая дивная женщина Но с этой вот революцией, чтоб она горела, не могу в Питер даже
на день выбраться... Тебе что? - вдруг спросил он прораба.
Безменов поскреб в затылке, глядя на Небольсина из-под рысьего малахая узкими
щелочками глаз.
- Пишут тут, - сказал. - Занятно пишут... Хотите читануть?
- Да смотря что читать...
- Званка-то, - говорил прораб больше намеками, - недалече от Питера. Не дыра, как у
нас. Вести туда доходят.
- Чего ты крутишься? - спросил Небольсин. - Говори дело.
- Дело тут такое. Почитайте, что большевики пишут... - И выложил на стол газету. А в
ней черным по белому было сказано, что член Совжелдора "некий г-н Каратыгин" дает
взятки Брамсону ("в прошлом царскому сатрапу и прокурору, который ныне возглавляет
гражданскую часть на Мурмане").
Небольсин поступил далее с горячностью, присущей большинству честных людей: с этой
газетой в руках навестил Брамсона.
- Борис Михайлович, - спросил для начала любезно, - прояснилось ли что-либо с
теми пройдошествами мсье Каратыгина, о коих я вам уже имел честь докладывать?
- Вы, - четко ответил Брамсон, - ошиблись в своих наветах на гражданина
Каратыгина, который ныне...
Тут зашуршала газета, и палец Небольсина припечатал прискорбное место в колонке
строк, где большевики говорили о взятках, которые берет Брамсон.
- Кажется, про вас? - спросил Небольсин. - Поздравляю.
- Возможно, - согласился Брамсон и хорошо натренированным лицом отразил
премудрое спокойствие. - Только у меня теперь вопрос к вам, любезный Аркадий
Константинович.
- Пожалуйста!
- И вы уже давно... большевик?
Небольсин сочно расхохотался:
- А если я большевик, то, пардон, что вы со мной сделаете? Сейчас, после революции,
каждый волен сходить с ума как ему хочется... Не посадите!
- Я никого еще не сажал, - сказал Брамсон, с ненавистью рассматривая красивое
молодое лицо путейца. - Но для вас, голубчик, могут быть неприятности. Учтите это.
Между ними на мгновение встала тень усатой Брамсихи, которая каталась по тундре в
вагоне молодого инженера, и об этих ночных катаниях многие на Мурмане знали...
- Взяткобравцы! - выговорил Небольсин и выскочил прочь.
Дело происходило при свидетелях. Был вечерний час, и молоденькая секретарша
Короткова, взвизгивая, смеялась. Присутствовал и сам Коротков - монархист чистой
воды, но, в общем, человек тихий и безобидный.
Брамсон рвал и метал:
- Этот пьяница, живущий в своем вагоне с девкой, на которой пробы уже негде ставить...
- И-и-и-их! - взвизгивала секретарша, вся в диком восторге от подробностей скандала.
- Этот грязный распутник, который покушался даже на честь такой порядочной жены и
матери, как моя Матильда Ивановна... И он вдруг смеет! Нет, вы подумайте...
Коротков взялся утешать (очень неумело):
- Ну что вы, Борис Михаилович, - говорил каперанг. - Разве про вашу Матильду
Ивановну кто скажет дурного?
- И-и-и-и-их! - радовалась секретарша.
В это время под окнами управления прошли табуном юные мичмана с миноносцев, во всю
глотку распевая:
Ванька Кладов - негодяй,
Ванька Кладов - не зевай,
Тильда Брамсон - первый сорт,
Ты прими ее на борт...
Брамсон, побледнев, опустил руки вдоль жидких чресел.
- Ванька Кладов? - еле слышно прошептал он. - Это еще что за новость? Кто такой
Ванька Кладов?
- Да успокойтесь, Борис Михайлович, - утешал его каперанг.
- Нет! - осатанел Брамсон. - Я должен знать... правду!
- И-и-и-их!
Тогда каперанг Коротков обстоятельно объяснил:
- Ванька Кладов - мичман с крейсера "Варяг". Крейсер ушел в Англию, а он спьяна
здесь остался. Оказалось, мастак сочинять драмы и критиковать. Печатался где-то... Вот и
поручили ему редактировать "Известия Мурманского Совета". Не понимаю, Борис
Михайлович, что вас так взволновало?..
- Вот это было здорово! - сказала секретарша и взяла папиросу не из своей пачки. -
Молодцы ребята... Самый лучший народ - на миноносцах!
Скоро началась отчаянная грызня между разрозненными группками Цефлота, Цеконда и
Цемата.
Люди поумнее хорошо сознавали, что эта борьба не была партийной, нет - это по
старинке грызлись (с приправой барства или анархии) все те же палубы: матросские
кубрики, "пятиместки" унтеров и кают-компании кораблей - каждая прослойка
флотилии хотела теперь загрести побольше власти, чтобы навар для щей был погуще.
Лейтенант Басалаго стал выдвигаться в эти дни как блестящий организатор. Он умел
убеждать - рычал, ласкал, отступал, снова бросался в бой, но... делал только то, что ему
надо. Авторитет этого человека, уже потерявшего севастопольский загар, быстро рос на
флотилии: вокруг него собирались не одни офицеры, но и кондукторы и матросы.
Неимоверным усилием ума, злости и воли лейтенанту Басалаго удалось слить
взбаламученные распрями опитки Цефлота, Цеконда и Цемата в единый коктейль.
Получилась новая организация флотилии - ЦЕНТРОМУР, и там, в этом Центромуре,
заплавала юркая и скользкая фигура Мишки Ляуданского, машинного унтера с линкоров.
- Революция, братки, это вам не шлынды-брынды! - кричал Ляуданский на
Короткова. - Революция, братки, это - во!
И подставлял к носу бедного каперанга свой большой палец, рыжий от махорки. За такую
"революционность" Ляуданского носили на руках чесменские (декольтированные)
матросы и рыдали навзрыд - от умиления, от речей, от водки...
- Весь мир разрушим! Во мы какие... Приходи, кума, на нас любоваться...
Глава пятая
Ванька Кладов, негодяй известный, нюхал первый цветок в этом тяжелом для него 1917
году.
- Хороша, язва, - говорил он. - Вот только не знаю, как сия флора называется. В
ботанике, прямо скажу, я не дока. Во всем остальном я - да, разбираюсь...
Была весна, и Романов-на-Мурмане, благодаря революции, был переименован в Мурманск
(уже официально). Недавно отгремели грозы, вызванные нотой Милюкова о верности
России всем договорам и о готовности вести войну до победного конца; Северная
флотилия на общем митинге поддержала милюковскую ноту - все это Ванька Кладов
запечатлел на страницах своей газетенки. В море шныряли подлодки врага, одну из них,
кажется, потопили; телефонный буй с германской субмарины занесло приливом прямо в
Александровск, прибило волнами к метеостанции, где ученые мужи долго пялились на
буй из окошек, принимая его за мину. Все это Ванька Кладов воспел в красочных стихах,
после чего сам для себя выписал гонорар (по рублю за строчку). Потом были и
неприятности: Гучков ушел в отставку, и Гучкова было жаль Ваньке - написал элегию на
уход Гучкова (по три рубля за строчку). Теперь Керенский вошел в состав нового
коалиционного правительства на правах военного и морского министра. Нюхая цветок,
Ванька Кладов соображал, как отобразить это событие, чтобы не стыдно было выписать
себе по пять рублей за строчку...
Как и положено негодяю, он был мастак на все руки, и жизнь ему улыбалась даже здесь -
на распроклятом Мурмане.
Поднялся с нижнего этажа (вернее, из подвала, где размещалась типография флотилии)
служитель-наборщик и спросил:
- Ляуданского-то как? Набирать или опрокинуть?
- А чего там пишет Ляуданский-то?
- Да кроет...
- Кого кроет?
- Всех кроет.
- Меня не кроет?
- Вас не кроет. А вот Родзянку с незабудками смешал. Заодно и большевиков туда же...
Как?
- Нехорошо поступает гражданин Ляуданский. Родзянку ты при наборе выкинь. А
большевиков оставь.
- Господин мичман, да ведь... Знать надо Ляуданского-то!
- Знаю, - сказал Ванька Кладов. - Кто его не знает?
- Побьет ведь.
- Верно. Побьет он тебя. Ибо любой талант не терпит сокращений... Стихи есть в
номере? - ревниво спросил Кладов.
- Пишут.
- Кто пишет стихи?
- Эсер какой-то стихи пишет. Уже старый. Приволочился. Первым делом пожрать
попросил. Пожрал и теперь катает...
- Это похвально, - заметил Ванька Кладов, наслаждаясь жизнью. - Я ему по
гривеннику за строчку выплачу. Тяга к стихотворству благородна... Ты стихов никогда не
писал?
- Нет, не писал. Ну их к бесу!
- А эсера этого не отпускай... Спроси - не знает ли он, кто купит у меня бочку
машинного масла?
Наборщик развернул макет номера газеты:
- Жидковат, кажись... Здесь пусто. И здесь продуло.
- Все исписали, - присмотрелся Ванька. - Оно верно.
- Бабу вот вчера на Горелой Горке топором угрохали, - призадумался наборщик. -
Может, развернуть на подвал? Да в конце вы своей рукой мораль подпустите: мол, разве
так надобно относиться к женщине?
- Не надо. Может, англичане к вечерку чего новенького нам подкинут... Телеграф-то
стучит?
- Ерунду стучит. Керенский вчера опять на митинге плакал.
- Ну ладно. Иди...
Ванька Кладов остался один. Нюхал цветок. Взгляд его упал на окно и замер. С моря
выходил на рейд, готовя якоря к отдаче, плоский серый корабль, с пятью трубами,
отчаянно дымившими. Коротко взревела сирена, выбрасывая к небу горячий пар.
Ванька Кладов (негодяй известный) схватил швабру и ну молотить палкой в пол, чтобы
услышали в типографии.
- Погоди набирать! - кричал. - Новости будут... "Аскольд" входит на рейд... из
Англии!
От пирса гавани сразу отошел катерок и во всю прыть, разводя белые буруны, помчался в
сторону "Аскольда". Это лейтенант Басалаго спешил повидать Ветлинского.
Носовая пушка "Аскольда" стучала резкими выстрелами.
Салют предназначался согласно традиции флагу британского адмирала Кэмпена. Катер
"срезал" корму французского броненосца "Адмирал Ооб"; мимо пронеслись узкие, низко
прижатые к воде плоскости миноносцев; под бортом громадного линкора "Юпитер" (на
который Кэмпен недавно перенес свой флаг) катерок порта казался маленьким жучком.
Исхлестанный полосами засохшей соли борт линкора стал удаляться, а лейтенант
Басалаго еще считал залпы: "восемь, десять... одиннадцать..."
Когда он выбрался по штормтрапу на спардек "Аскольда", пушка уже молчала; воняя
пироксилином, затвор орудия выкинул на разложенные под пушкой маты звонкий патрон.
Стрельба окончена, и матросы - усталые - взялись за чехол.
Пошатываясь, серый и небритый, с мостика спускался Ветлинский. Он так постарел, так
изменился за последнее время, что Басалаго с трудом узнал его. Черный походный плащ"непромокашка"
уныло обвисал плечи каперанга.
- Кирилл Фастович, вы... больны?
Ветлинский взял лейтенанта за локоть, пропуская вперед:
- Только не здесь... Обо всем - в салоне.
В салоне открыты окна, и - холод собачий.
Крепления на переходе ослабли, вестовые за ними недоглядели, и теперь полный развал:
хрустят на ковре осколки разбитого графина., выскочившего при крене из "гнезда"; книги
тоже сброшены с полок, и страницы их отсырели...
- Не надо смотреть на меня, - сказал Ветлинский. - Сам знаю, что сдал. Сильно сдал.
- А как дошли? - вежливо осведомился Басалаго. Острый нос на лице каперанга - как
клюв. А глаза запали.
- Как дошел? - переспросил Ветлинский. - Все офицеры разбежались еще в
Девонпорте. Счастливцы! Они остались жить... А мы вот вернулись. Но... как вернулись?
На мостике - я, в машине - мичман Носков, сумевший поладить с матросами... Я уже не
командир, - признался Ветлинский, - а только пособник судового комитета. Слава
богу, что не надо было спрашивать "добро" на повороты и перемены в курсах...
- Вы устали, - сказал Басалаго, искренне сочувствуя.
- Не то слово - устал... Поймите мое положение: во мраке океана я веду крейсер,
прокладка и пеленгация на мне одном. А под палубой в это время стучат выстрелы.
Дошли лишь чудом... Случайно, на заходе в Варде, мы перехватили радио от господина
Керенского, переданное нашим атташе в Стокгольме кавторангом Сташевским.
Керенский высылает к нам комиссию, дабы судить офицеров и команду за хаос...
Басалаго поставил вопрос ребром:
- А этот расстрел в Тулоне?..
Ветлинский рванул с себя "непромокашку".
- Команда уверена, что приговор подписал полковник Найденов и атташе посольства. К
тому же мне пришлось выступить перед судовым ревкомом...
- С чем?
- Я вынужден был признать эту революцию. Я признал ее... Впрочем, - задумался
каперанг, - мне для этого совесть свою насиловать не пришлось, ибо я отдаю отчет себе
в том, что Романовы только занимали место. Они не были способны довести Россию до
победного конца. Честно скажу вам, Мишель: да, я буду поддерживать Керенского в его
стараниях воодушевить флот и армию к наступлению...
- Что ж, все разумно, - согласился Басалаго. - Вы спасли не только себя. Вы спасли
крейсер... для России, для войны.
- Очень рад, Мишель, что вы это сразу поняли. Ради этого я и шел на все. А теперь...
спать. Вы меня извините, Мишель, но я забыл, когда спал в последний раз...
Сковырнув с ног громоздкие штормовые сапоги, разбухшие от сырости, Ветлинский
рухнул на койку. Его глаза закрылись темными веками, словно пятаками глаза покойника.
Серые губы каперанга слабо прошептали:
- Вы можете говорить и дальше, Мишель. Я еще не сплю... Басалаго поднял с палубы
опрокинутый стул-раскидушку.
- Я вас очень ждал, Кирилл Фастович, - заговорил он, садясь поближе к каперангу. -
Здесь, в Мурманске, вам бояться нечего. Поверьте: наши корабли всегда под главным
калибром "Юпитера", англичане никаких бунтов не допустят. Я вас очень ждал, -
повторил он, - чтобы совместно...
- Постойте, - сказал Ветлинский, не открывая глаз. - Мне не понравилось, что вы
сейчас сказали...
- Что не понравилось вам, Кирилл Фастович?
- Вот это. Быть под наводкой калибра... с "Юпитера".
- Но это же не "Гебен" и "Бреслау"!
- Все равно, - возразил Ветлинский, - Я слишком хорошо изучил англичан: дай им
только мизинец, и они... я их знаю!
От лица утомленного каперанга вдруг разом отхлынула кровь. Ветлинский стал белымбелым
- он уснул. Басалаго встал и, осторожно затворив двери, поднялся на палубу.
К борту крейсера как раз подошел катер с "Юпитера", и по штормтрапу вскарабкался
английский сублейтенант - розовощекий юнец, лет восемнадцати на вид. Заметив флагофицера,
он вскинул руку к белобрысой голове, ничем не покрытой.
- Адмирал Кэмпен, - сказал дерзко, - выражает неудовольствие, что крейсер
салютовал ему только одиннадцатью залпами. Мой адмирал в чине бригадном, ему
положено слышать в свою честь тринадцать залпов.
Матросы-комендоры уже начинали расходиться от пушки.
- Первая! - крикнул Басалаго. - Расшнуровать обратно, два холостым - добавь...
От пушки - выкрик, совсем невежливый:
- А ты кто такой?
- Флаг-офицер, состоящий при мурштабе.
- У нас свой штаб, - ответили.
Суб-лейтенант с линкора "Юпитер" ждал.
- Мой адмирал тоже ждет, - сказал юноша улыбаясь.
Из люка вылез на палубу унтер-офицер с отверткой в зубах.
- О чем тут спор? - спросил.
- А кто ты такой? - сказал ему Басалаго.
- Гальванный унтер-офицер статьи первой Павлухин, член судового ревкома.
- Вот вас-то мне и надо, милейший! Соизвольте велеть своим матросам расшнуровать
первую и добавить два холостых.
Павлухин помахал отверткой:
- Ребята! Традиций флота не нарушать... Два - в небо, чтобы чертям тошно стало,
вжарь!
- Пожалте, - отозвались с пушки, срывая чехлы. Дважды, оглушая залив, грохнула
пушка.
Понемногу успокоились чайки, опять присаживаясь на воду. Суб-лейтенант глянул с
высоты борта (примерно как с крыши трехэтажного дома) и ловкой обезьяной совершил
прыжок на шкентель с мусингами. Быстро и умело спускался на катер.
- Олл райт! - гортанно выкрикнул англичанин на прощание.
Басалаго задумчиво стоял возле борта. Под ним - вода, темная, и мощный отлив выносил
от самой Колы в океан водоросли, дохлую рыбу, пустые консервные банки. И вдруг -
вспомнил.
- А мичман Вальронд, - спросил, - где?
- Целехонек, - ответил ему Павлухин. - Ваш мичман Вальронд честь честью справил
со мною дружескую отвальную в мюзик-холле Лондона и ушел... по-английски не
попрощавшись!
Басалаго ответил:
- Вальронд покинул крейсер - в это верю. Но вряд ли мичман Вальронд справлял
отвальную именно с вами.
- Как знать... - улыбнулся Павлухин. - Всяко бывает...
Басалаго примерился к броску, криком подзывая свой портовый катер, чтобы моторист
подвел его под шкентель с мусингами.
За спиною лейтенанта переговаривались матросы:
- То англичанин, нация морская. А эти... наши... баре!
Один прыжок и тело, пролетев над кипящей водой, повисло в воздухе. Басалаго сначала
насладился удивлением аскольдовцев, а потом, вися на руках вровень с палубой,
прокричал им:
- Я вам не барин... Как представитель Центромура я приду сюда снова. И наведу порядок
на крейсере... ррреволюционный!
- Какой порядок? - кинулись к борту матросы.
- Порядок революции. - И соскочил вниз, балансируя на шаткой палубе катера. -
Полные обороты, - велел он в машину. - Подойти под трап "Юпитера"...
Павлухин раскрыл дверь и переступил через комингс, который до революции имели право
перешагнуть только командир крейсера, военно-морской министр или император
России...
Самокин собирал в чемодан вещи: белье, книги, японские безделушки. Придавил чемодан
коленом - щелкнули застежки.
- Вот и все, - сказал, выпрямляясь.
Павлухин глянул в кругляк иллюминатора, где виднелись жалкие строения городанедостройки,
и опечалился:
- Дыра...
- Ошибаешься. Это тебе не дыра, а - окно в мир. Такое же, как когда-то Петербург,
только еще шире, еще просторнее. Погоди, здесь еще будет такое... А вообще-то, -
закрутил усы Самокин, - отчасти ты прав: после Сингапура, Тулона, Лондона... дыра!
Помолчали. Ветер из иллюминатора стегал кондуктора прямо в затылок, лохматя ему
волосы...
- Значит, так, - заговорил Самокин. - Главное здесь сейчас это Центромур. Но он
подчинен Целедфлоту, что в Архангельске. Будет тебе трудненько, Павлухин... Глотки у
всех здоровые. И будут драть их пошире. Теперь народ стал смелее. В случае чего, и
ножик под ребро пустят... Настоящих моряков-балтийцев здесь нет. Опитки да объедки -
возьми, боже, что нам негоже... Рассчитывай на пополнение, что прибыло в команду, -
советовал Самокин - вот Кочевой, Власьев, Кудинов...
- Понимаю, - кивнул Павлухин. - Кочевой, Власьев, Кудинов Митька. У этих, правда,
головы на пупок не завернуты.
Самокин вскинул в руке чемодан - примерился, как нести.
- Совжелдор, - сказал он вдруг, - это в Петрозаводске, и туда нам не статья: дело не
морское, а путейское. Питер за дорогу эту ни зубов, ни крови не пожалеет... Будем
драться!
- Ты думаешь? - не поверил Павлухин.
- Еще как! А тебе, дружище, дорога прямая - в местный Центромур.
- Да как выберут?
- Пройдешь... Все-таки наш "Аскольд" - посудина первого ранга. Не только матросы,
но сама броня и сам калибр за тебя голосуют. И запомни, Павлухин, намертво: боезапаса
не сдавать! Что угодно - без штанов останьтесь, а погреба берегите.
- Ясно, - сказал Павлухин.
- И еще, - добавил Самокин, расхаживая по каюте, сразу ставшей для него чужой и
пустой. - Старайся попасть в Целедфлот, потому что в Архангельске есть наши. Сцепись
с тамошними большевиками в одну хватку. Запомни вот это имя...
- Говори, запомню!
- Николай Александрович Дрейер, поручик Адмиралтейства.
- Поручик?
- Чего вскинулся? - осадил гальванера Самокин. - Сядь, не дури... Поручик Дрейер
окончил Морской корпус, но ему даже мичмана ради смеха не дали. А поручика... За что?
А вот за то, что он марксист. В Архангельске он главный оратор от большевиков, и ты еще
полюбишь его.
- А как найти этого Дрейера?
- Он плавает штурманом на военном ледоколе "Святогор", что построили для нас в
Канаде. Организация в Архангельске, - продолжал Самокин, - конечно, слабенькая. Но
большевики все же есть. А здесь - дыра, ты прав! Кораблей много, верно: Но половина
английские да французские. И заметь, главный калибр все время расчехлен... Черт их там
разберет, что они про себя ночью думают!
- Неужто на такой прорве кораблей, - сказал Павлухин, - и все мозги у братвы
набекрень?
- Были бы у них мозги нормальные, - ответил Самокин, - так они бы за Милюкова не
держались... Пошуруй, конечно. И на флотилии. И на дороге. Путейцы народ бродяжий, на
месте не сидят. Катаются. До Питера и обратно... Ну, что загрустил?
- А чему тут радоваться? Дела неважные... И ты улепетываешь.
- Надо. Так надо. - Самокин хлопнул его по плечу и снова вздернул чемодан за
ручку. - Тяжеленный, дьявол... Набрал барахла за двенадцать лет службы. Ну, а теперь,
Павлухин, должен я сказать тебе одну вещь. Очень опасную: она требует разума,
спокойствия и выдержки.
- Это ты к чему меня готовишь?
- К разговору о нашем каперанге Ветлинском.
- А что? Он вроде бы все понял... все принял.
- Верно. И все как будто принял. Но перед этим он, только он один, был повинен в
расстреле четырех в Тулоне. И наш атташе Дмитриев в Париже и сам следователь были
против расстрела!
Павлухин наступал на Самокина:
- И ты знал? Ты знал? И - молчал?
- Знай и ты. Молчи и ты.
- Как же это?
- А вот так.
...Закладка в соц.сетях
