Жанр: Электронное издание
Pikul-16
..., - чтобы ни одного вестового тут не было. Даже в буфете.
Станьте кто-либо, господа, в дверях, чтобы нас не смогли подслушать...
Все почуяли, что разговор будет весьма опасного свойства.
- Господа, - начал командир "Аскольда", - итак, взрыв, о котором так много говорили
и которого все ждали, сегодня произошел... В артпогребах злоумышленной рукой взорван
зарядный патрон калибра семьдесят пять.
- Прошу прощения, - сразу заявил Быстроковский, - но следует уточнить: взрыв
произведен под офицерскими помещениями.
- Вот именно, - охотно согласился Иванов-6, - под офицерскими помещениями!.. Но
самое печальное, что взрыв этот (повторяю: под офицерскими помещениями) произведен
самими же господами офицерами!
Гул возмущения прошел над рядами диванов. Словно паровоз, чадил громадной
папиросой отец Антоний, щурился от яркого света люстр и абажуров доктор Анапов в
туфлях на босу ногу.
Каперанг, пристально глядя на Вальронда, продолжал:
- Задача почти непосильная:, как взорвать корабль, не взрывая его? И задумавший это
достиг своей цели: взрыв есть, но офицерские помещения не пострадали.
- Это провокация со стороны матросов, - крикнул Федерсон.
- Провокация со стороны... офицеров! - закончил Иванов-6. - Ибо, чтобы вызвать
взрыв такой силы в погребах, где лежат тонны тринитротолуола, нужен расчет
математика. А наши матросы - да, они ловко стреляют. Но они, к счастью, незнакомы -
нет! - незнакомы с теорией детонации почтенного доктора Бертелло. Знаниями высшей
математики и сложных алгебраических уравнений, необходимых для этого расчета,
обладаете вы - офицеры. И в первую очередь - артиллеристы нашего крейсера: фон
Ландсберг, Корнилов, Вальронд...
Четко встали: фон Ландсберг, Корнилов, Вальронд.
Но при этом смотрел-то Иванов-6 именно на Вальронда, и мичман чувствовал, что лицо
его невольно наполняется краской.
- Немцы... - слабенько вякнул Корнилов. - Это их агентура...
- Немцы, - ответил Иванов-6, - взрывали бы нас уже до конца. Наши кишки болтались
бы сейчас на реях, словно флаги... Нет, это не немцы. К сожалению - нет! Это
провокация, на которой кто-то из нас, господа, задумал сделать себе легкую карьеру.
Кому из вас, молодежь, снится аксельбант флигель-адъютанта? Вам, лейтенант фон
Ландсберг? Может, вам, мичман Вальронд? Или вам, лейтенант Корнилов?
Но смотрел Иванов-6 опять только на Вальронда - узкими от бешенства глазками.
Наконец этот пристальный взгляд, устремленный, словно прожектор к цели, заметили
почти все офицеры.
- У нас свои немцы, - закончил Иванов-6 устало и покинул кают-компанию.
Вальронд нагнал его уже на трапе.
- Я требую объяснения, - сказал мичман, глубоко дыша. - Вы оскорбили меня своим
взглядом... В чем вы смеете меня подозревать? К чему эти намеки на подлый карьеризм?
Одна нога каперанга стояла уже на балясине трапа, а другая еще волокла по ковру
шлепанец, всегда спадающий.
- Кто последним был в погребе? - спросил Иванов-6.
- Я.
- Этого достаточно - все! Больше я на вас, мичман, смотреть никогда не буду...
И он стал подниматься наверх - в салон, к своему удаву.
- В таком случае, - звонко выкрикнул Вальронд ему в спину, - я не могу долее
оставаться на одном корабле с вами! Я сейчас же подаю рапорт о списании меня... хоть на
тральщик! Хоть на поганую баржу! Куда угодно, только бы не с вами!
И с высоты трапа, через люк, - спокойный голос каперанга:
- Пожалуйста. Подавайте...
Ночью по каютам пили. Утром, еще раненько, отец Антоний вылез на шкафут. Не скрыл
перед матросами своей радости.
- Слава-те богу! - сказал он. - Теперича-то вы попались на самый ноготь. Надавим
раза хорошего, и только сок брызнет. Этот кабак давно пора прихлопнуть...
Словам похмельного батьки тогда не придали особого значения. Но они выражали
скрытую радость кают-компании - отец Антоний сгоряча ляпнул то, что Федерсон,
Быстроковский и фон Ландсберг обдумывали в тишине своих кают.
- Эй, молодой! - увидел священник мичмана Вальронда. - Ты куда это поспешаешь?
Не здоровкаешься? Хмурый?
Женька, не ответив, проследовал в салон и выложил на стол перед командиром свой
рапорт о списании с крейсера. Иванов-6 не удостоил мичмана даже взглядом.
- Господин мичман, - сказал ему каперанг, - я не знаю, вы или не вы взорвали патрон
в погребе. Но... Можете забрать этот рапорт обратно. Не вы, а я расстаюсь с "Аскольдом".
Он замолк, сосредоточенный, и отверткой стал аккуратно откручивать от переборки
портрет своей жены. Вальронду в этот момент стало очень жаль честного "Ваньку с
барышней".
- Да, - продолжил каперанг, - меня убирают после этой дурацкой истории. Вот
читайте - свежая радиограмма: на мое место назначен капитан первого ранга Кирилл
Фастович Ветлинский... Прощайте, мичман!
Иванов-6 покинул крейсер, исчезая во флотской неизвестности вместе с любимым своим
удавом. А на его место прибыл новый командир "Аскольда".
Всем врезалось в память первое появление Ветлинского в кают-компании крейсера. Он
представился офицерам во всем парадном, под локтем - треуголка с плюмажем;
медленно стянул - палец за пальцем - скрипящую лосину перчаток.
- Так вы утверждаете, господа, что вас взрывают? Попробуем разобраться в этом
вопросе... Проездом через Париж я имел разговор с нашим послом Извольским, и мы
пришли к согласному убеждению, что этого так оставить нельзя. Да, господа! Дело
надобно довести до конца. После чего отправимся... на Мурман!
У нового командира, смуглого от загара после жизни в Севастополе, были выпуклые глаза
с внутренним блеском и острый крючковатый нос - каперанг был похож чем-то на
степного беркута.
- Абсолютно согласен, - продолжил Ветлинский, - и с теми господами офицерами,
которые считают, что с имеющейся командой, во избежание рецидива потемкинщины,
выходить в море, тем более в такой дальний путь - до Мурмана, опасно. В любом случае
виновных следует выявить. Наказать. А часть команды раскассировать... К сведению,
господа! Взамен арестованных на "Аскольде" из Кронштадта уже выехало к нам
пополнение.
Федерсон посмотрел на Ландсберга, Ландсберг глянул на Быстроковского, и все трое
воззрились на Ветлинского. Эту перекидку взглядами заметила почти вся кают-компания.
К приезду Ветлинского на "Аскольде" уже было арестовано более ста матросов. И
состоялся суд. Краткий, военный...
Муза провокации парила над мачтами крейсера...
Вот когда пригодились доносы блатных паскудников Ряполова да Пивинского.
"Задушим" - шептали матросы в ярости, и те боялись спать на палубах: их душила сама
темнота ночи...
И на высокой ноте взлетал голос выездного прокурора: "...за создание революционной
организации на корабле, в условиях военного времени, организации, которая, будучи
подкуплена тайными немецкими агентами, пыталась произвести взрывание крейсера
первого ранга "Аскольд", приговариваются к смертной казни через расстреляние
матросы: Захаров Даниил, Бешенцов Федор, Бирюков Александр и Шестаков Георгий..."
- Да будет вам! - закричал Захаров. - Ищите немецких агентов у себя в каюткомпании,
а в кубриках Россию не продают!
- Господи, за што же мне это? - спросил Бешенцов.
- Сашка Бирюков хлебал вас всех... во такой ложкой!
А лицо Шестакова заливал предсмертный пот. Шестаков заплакал и ничего говорить не
стал... Французские жандармы, обнажив палаши, увели навсегда с крейсера четырех
осужденных.
Потом к борту "Аскольда" подтянули баржу и стали выкликать по списку - сто
тринадцать матросских душ (почти целую роту). Каждый, кого называли, быстро пробегал
по сходне над мутной водой рейда, прыгал в широкое горло люка. Баржу подхватили
буксиры, потащили ее, чадя трубами, в Марсель, а оттуда лежали пути на родину, которая
встретит героев с "Аскольда" тюрьмами, и казематами, да страшными плавучими
арестротами{5}...
Озлобленность оставшихся на "Аскольде" часто переходила в уныние. Работа валилась из
рук... В один из дней, когда мичман Вальронд пил в офицерском буфете, к нему подошел
трюмный механик мичман Носков.
- Женька, - сказал он, - я не верю в этот приговор.
- Угу, - хмельно мотал головой Вальронд. - Это не приговор. Это черт знает что!..
Ведь ясно же как божий день, что силу этого взрыва не могли рассчитать матросы.
"Ванька с барышней" прав: тут нужен тонкий алгебраический расчет детонации. Иначе
бы мы давно разлетелись на сто кусков.
- А с чего ты пьешь? - спросил его трюмный.
- Мне завтра в караул, - ответил Вальронд не совсем-то логично. - Как говорят
матросы, мне все... обрыдло! Однако же я неглуп, нет. Все понимаю. Знаешь - как?
Умница - в артиллерии,
Дурак - в кавалерии,
Прошелыга - в пехоте,
А пьяница - на флоте.
Я пью, милый трюмач, потому что я офицер флота. Но остаюсь при этом умен, как и
положено артиллеристу... Ты меня понял?
Носков присел рядом с плутонговым.
- Слушай, Женька, перестань хлестать: сломаешься! Я вот часто думаю: если не
свершать благородных поступков сейчас, пока мы с тобой молоды, то когда же их
свершать?
- Никогда не поздно, Сереженька!
- Пошли к командиру. Мы должны постоять за матросов.
- Базиль! - позвал Вальронд вестового. - Оторви мне от "флага" его величества
лоскут, который покраснее...
Вестовой его понял и налил только марсалы. Вальронд выпил, одернул мундир и стал
трезвым: мичман умел пить - недаром его предки со времен Екатерины служили на
русском флоте.
Вальронд элегантно обнял трюмного за талию.
- Мы молоды, и мы благородны... Идем! - сказал он. Ветлинский внимательно
выслушал "благородных" мичманов.
- Я вас отлично понимаю, - ответил он. - Но с чего вы взяли, что матросы будут
расстреляны? Отнюдь. Матросов надобно попугать, как детей, которые расшалились.
Приговор лишь фикция... Мне очень приятно, что вы столь ревниво относитесь к чести
своего корабля. Но... совсем нет причин волноваться. И заступниками бунтовщиков пусть
будут не мои офицеры...
Покидая салон, молодые люди облегченно вздохнули.
- Ну вот, трюмач, слава богу!
- А ты куда сейчас, Женечка?
- Туда, куда влечет меня мой жалкий жребий... в буфет!
- Тебе же завтра в караул.
- И потому я хочу вобрать в себя все то, чего нельзя получить, будучи караульным
офицером...
Дверь шифровальной открылась, и с чайником в руке (через плечо полотенце) вышел
Самокин, кивнул офицерам. Мичман Носков шутливо ударил его перстом по лбу:
- Во, голова! Она много знает. Да никогда не скажет.
- Ваша правда, господа мичмана. Такова моя служба. Все знать, чтобы другие не знали
ничего такого, что я знаю...
Если бы Самокину была известна причина, по которой молодые мичмана приходили к
командиру, он бы дал им понять, что Ветлинскому верить не следует. Через руки
кондуктора все эти дни шелестели телеграммы. Сверхсекретные. Сверхсрочные. Между
Тулоном и Парижем. Между "Аскольдом" и посольством.
Военно-морской атташе во Франции, каперанг Дмитриев, настоятельно требовал
аннулировать приговор четырем матросам. И теперь между атташе и Ветлинским
завязалась борьба - трещал телеграф за тонкой переборкой шифровальной каюты.
Телеграфная перепалка закончилась совсем неожиданно...
Спустившись вечером в церковную палубу, отец Антоний дольше обычного раздувал
кадило. Раздул наконец, и сладкий аромат ладана повеял над головами притихших людей.
- Братцы, - вдруг мягко сказал отец Антоний, - ведь я сегодня последним словом
божиим проводил осужденных. Все четверо расстреляны французами. И они сознались в
содеянном...
- Сознались? - ахнула толпа матросов.
- Плакали. И убивались шибко перед кончиной... Помолимся же мы за их заблудшие
душеньки...
Именно в этот вечер мичман Вальронд, потрясенный вероломством Ветлинского,
заступил в караул Спать - не раздеваясь, только ослабив ремень на брюках. Оружие -
на столе, повязка "рцы" - на рукаве. Судовые электрики подключили к его каюте
телефон с берега, и телефон сразу же стал названивать.
- Сколько человек у вас в карауле? - спросили французы.
- Взвод, - ответил Вальронд, и разговор на том закончился.
Мучительно долго не мог уснуть.
Разбудил звонок:
- Караулу прибыть на форт Мальбук... Время?
Вальронд зевая разглядел циферблат часов:
- Два тридцать семь.
- Форт откроет ворота ровно в три...
Мичман быстро вскочил:
- Свистать: караул - наверх!
Ежась от ночной сырости, строились матросы. Посверкивали иглы штыков. Звякали о
железо трапов приклады винтовок.
- Унтер-офицер Павлухин, ведите караул за мной!
- Есть за вами...
Быстрым шагом рассекали ночной Тулон, уютно спящий в домах. Где-то вдали маяк
Латуш-Тревиль давал резкие проблески в сторону моря. Узкими улицами шли мимо
освещенных фабрик, которые работали и ночью. В окнах виднелись снующие у машин
тонкие руки француженок. Пахло фруктами и винными ягодами. -За казармами морских
училищ караул звучно грохал бутсами по булыжнику.
- Агь-два... ать-два... - подсчитывал ногу Павлухин.
Перед аскольдовцами раздвинулись, ржаво скрипя, рыцарские ворота форта Мальбук, в
лицо каждому так и ударило плесенью.
- Вам придется подождать, - сказал Вальронду дежурный офицер-француз. - Ваши
матросы в бильярд играют?
- Не уверен. Но, если прикажу, то будут играть.
- Тогда пусть пройдут в бильярдные комнаты, а вам я могу предложить кофе...
Со двора форта грянул плотный, насыщенный пулями залп.
- Ого! - сказал Вальронд вздрогнув. - Вы люди не мирные?
- Это нам, французам, удается с большим трудом. Нелегко быть мирной нацией, имея
под боком соседа - Германию.
- Кого это сейчас пришлепнули?
- Так... одного... пойманного на шпионаже. Советую вам располагаться как дома. На
выстрелы не обращайте внимания.
Сколько можно пить кофе? Это же не вино, и Женька Вальронд выключил электрический
кофейник. За толстой стеной казематов сухо потрескивали бильярдные шары. Форт давил
на плечи старинной кладкой, от сырости познабливало. Наконец - раздалось:
- Русскому караулу моряков - на полигон! Было еще темно. И в этой темноте Вальронд
ощущал черноту бушлатов, холод штыков, тепло жарких человеческих тел. Шли.
Цок-цок - по булыгам. И мерно качались тонкие лезвия.
Полигон...
- Я ни черта не вижу, - сказал Вальронд.
- Сейчас рассветет, - ответили из темноты французы.
И верно: медленно розовел вершиною Монфарон. Над фортами, клубясь в углублениях
дворов и бастионов, плавал туман.
Но вот туман распался на волокна, и тогда караул увидел четыре тени...
Четверо висели на столбах, привязанные к ним. Ноги навытяжку, руки назад, на головах
мешки. А перед каждым - яма.
И только теперь стало ясно, что отец Антоний в церковной палубе врал... Что караул
завлечен на форт обманом. Что четверо осужденных живы. Вот они, шевелятся в мешках...
- К но-о... хе! - скомандовал Павлухин, и еще раз брякнули прикладами, вглядываясь в
рассвет.
А позади уже сходились перебежками, словно готовясь в атаку, террайеры (туземные
стрелки).
- Что это значит? - закричал Вальронд, поворачиваясь к французам. - При чем здесь
мы?.. Караул, кру-у...хом!
Развернулись - и увидели, что аннамиты уже выкатывают тяжелые пулеметы. Оттуда -
ответ:
- Приговор прочитан, еще в тюрьме... Они готовы к смерти!
И тогда мешки зашевелились снова.
- Пожалейте... мы же свои! (голос Захарова).
Но его перебил голос другой - буйного Сащки Бирюкова:
- Лучше уж вы, чем союзники... Только скорее!
Бешенцов вдруг завел из-под мешка свою молитву.
Сеется семя, как кончен день,
Сеется семя, как ляжет тень...
А тело Шестакова уже провисло в мешке - беспамятное. Павлухин шагнул назад, и
восемь "шошей" разворотили под ним рыхлую землю. Он отскочил под пулями, крикнув:
- Господин мичман! Вы знали, куда нас ведете?
- Я знаю не больше вас... Со мною никто не считается!
Мешки двигались. Была жуткая минута.
Туман осел книзу, и когда к ним подошел французский офицер, то из тумана смотрела
только его голова в высоком кепи, словно обрубленная точно по шее.
- Нам это надоело, - сказал он Вальронду. - Мы знаем русских за мужественных
людей... Сверим часы. Если через три минуты вы не закончите, мои сенегальцы ждать не
станут. Они - варвары, и могут быть лишние жертвы...
Дали понять точно. Прошла одна минута, вторая...
- Да что же вы, братцы? - кричал Бирюков извиваясь.
А караул плакал... Вальронд, плакал вместе с матросами.
Стрельба продолжалась минут около пяти и затихла.
Мешки шевелились, столбы уже стали качаться над ямами.
- Сволочи! - кричал Захаров. - Стрелять разучились?
- Прикончите, - стонал Бирюков. - Сашка Бирюков вам все прощает... Сашка все
понимает, он уж такой...
А из-под мешка баптиста сочились на восход слова:
Сеется семя позора, греха,
Сеется семя обиды и зла...
Шатаясь, почти падая, к Вальронду подошел Павлухин.
- Патроны, - сказал, - кончились... Амба!
- Сколько же выпустили?
- Все подсумки... А там - двести сорок.
Двести сорок - в божий свет... Мимо!
Черномазый террайер, сверкая белоснежной улыбкой, подтянул к караулу ящик с
патронами и убежал обратно... Ящик опустел, как и подсумки до этого. Но мешки
шевелились... Караул целил в небо. Прямо на розовый Монфарон. Мимо, мимо, мимо!
Пусть добрая Франция отворит свои арсеналы - все пули сейчас мимо!
- Прочь! - кричали французы. - Убирайтесь к черту все...
И сенегальцы, склонив штыки, пошли вперед... Возвращались уже не строем, а гурьбой.
Кто-то из матросов нагнулся, подкинул на руке булыжник и сказал:
- А чего тут думать? - И дрызь - по стеклам витрины. Не сговариваясь, облепили
плечами фургон - и он полетел на панель, дружно перевернутый. Ларьки - в щепки.
Упряжь ночных ломовиков - на куски... Вальронд не вмешивался, Павлухин тем более:
пусть громят... гнев должен найти выход хоть в этом.
Так и шли до самой гавани, круша все направо и налево.
Придя к себе в каюту, мичман опустился на койку. Трещал телефон, но он не снимал
трубки. Оглядел серые переборки, и его губы - распухшие от слез - прошептали:
- Боже! Ведь еще вчера я был счастлив...
Приговор матросам Ветлинский скрытно подписал 13 сентября. Казнь произошла в
четыре сорок пять по местному времени 15 сентября.
Французы после расстрела торопливо настелили новый линолеум в палубах и стали нагло
выживать крейсер из Тулона. Затихли молотки; кое-как собранные машины едва успели
провернуть у стенки, и теперь говорили, что "Аскольд" будет доремонтирован
англичанами. Линолеум (дрянь!) растрескался, матросы ходили, как по болоту, прилипая
к нему каблуками. Крейсер выбежал на "пробную милю", Ветлинский сгоряча дал
полный ход, и снова, как год назад, полетели на корме из бортов заклепки.
- Ничего себе! - говорили матросы. - Починили..
Ветлинский в кают-компании заявил:
- Надо смириться. Пойдем на докование к англичанам. У них в Девонпорте прекрасные
доки и мастера...
Накануне выхода в море явился на крейсер, опираясь на костыли, сумрачный штабскапитан.
В петлице его мундира краснела ленточка ордена Почетного легиона - еще
новенькая, чистая, прямо из магазина. Он достал из-под мундира конверт.
- Дорогие мои соотечественники! - обратился к аскольдовцам. - Я штабс-капитан
Небольсин... из госпиталя, после ранения, как видите. Не откажите доставить письмо на
далекую родину.
- Да мы же в Девонпорт идем, в Англию!
- Но ведь вы будете в городе Романове-на-Мурмане. Лейтенант Корнилов подержал в
руках конверт, на котором было написано: "Россия, Архангельская губерния.
Александровский уезд. Город Романов-на-Мурмане. Начальнику железнодорожной
дистанции - Аркадию Константиновичу Небольсину".
- Это мой брат. Он как раз там... путейцем!
Корнилов вернул письмо обратно:
- Я не берусь. Когда еще мы будем на Мурмане. И вообще с некоторых пор многое
неясно... Где мы будем? Может, на дне!
Печально приуныв, штабс-капитан сказал:
- Такая плохая связь с родиной... Пишу вот, письма не доходят, теряются. Даже с
заходом в Англию вы, смею думать, доставите это письмо скорее.
- Зайдите в писарскую... - мрачно посоветовал Корнилов.
Неумело выкидывая костыли, Небольсин шагал по промасленной палубе крейсера. Одна
нога его, толстая от бинтов, взятая в крепкие лубки, была согнута в колене. Как
природный интеллигент, он постучался в двери писарской и ушиб себе пальцы. "О боже!
Куда ни ткнись - везде железо и железо..." Он вошел в писарскую и улыбнулся:
- А покрашено так, что не подумаешь. Вроде бы - дерево! Старший писарь равнодушно
бросил конверт на полочку.
- А вот, - спросил, - был послан к вам такой Перстнев...
- Перстнев? - задумался Небольсин. - Нет, не помню. Ничего не помню. Знаете, у нас
было столько потерь... столько потерь! Французы не щадят наш корпус, посылают сидеть
прямо на проволоке. И - газы! Разве тут всех упомнишь?
Поковылял обратно. А на сходне сказал часовому:
- Счастливцы! Хоть Мурман, но все же родина...
9 января 1917 года крейсер "Аскольд", завывая сиреной, вышел из гавани Тулона и,
миновав Гибралтар, устремился на норд. Именно там, в доках Девонпорта, близ Плимута,
его и настигла весть из России о Февральской революции. Андреевский флаг с синим
крестом на белоснежном поле - флаг громких побед русского флота - с гафеля спущен
не был. Но рядом с ним вызывающе расцвел красный - флаг Революции.
Представителем от кают-компании в состав ревкома крейсера вошел и был радушно
принят матросами мичман Вальронд.
Глава восьмая
Власий Труш - удрученный революцией - сказал:
- Так и быть, уж я пойду сзаду. И буду следить, чтобы народец наш, особо из
пополнения, по пивным не разбежался.
- Дурень! - ответил ему Павлухин. - Ты сам в пивную не дерни. А ребята толк
понимают...
- К маршу-у-у... - залихватски пропел Вальронд.
Глухо замолотили барабаны, бились палки в отсыревшие кожи. Жалобно звякнули медные
тарелки, блестя на солнце, которое вдруг на минутку выглянуло, и забубнила
выставленная вперед ужасная труба геликона: будь-будь, будь-будь.
Тронулись маршем: по четыре в шеренге, шаг с оттяжкой, клеши плещутся на ветру, ветер
стегает мокрые матросские ленты.
"Будь-будь, будь-будь, будь-будь... Тра-та-та-та!"
Пошли. Через весь Плимут. Чеканя шаг. Знай наших!
И полоскалось на ветру Красное знамя. А впереди колонны шагал матрос Кочевой, неся
над собою ярко начищенный самовар. И на самоваре том была надпись - такая:
От рабочих Плимута - матросам Русской революции
Глухо рокотал судовой оркестр, выпевая в серое небо Англии медноголосые возгласы
марша - марша революции...
В шинели, затянутой сеткой мороси, шагал мичман Вальронд и думал. Он думал о
крейсере... Вот был крейсер "Аскольд", с отличной боевой репутацией. Плавал, воевал,
дрался. О нем писали тогда газеты. Казалось, все так и надо. Но кают-компания,
раздраженная страхом перед грядущим, пошла на провокации. Две винтовки, дурацкий
взрыв в погребе. Наконец эта ужасная ночь на форту Мальбук! И вот теперь за спиной
мичмана весело громыхают тарелки и барабаны...
"Аскольд" дал хороший фуль-спит и теперь на полных оборотах входил в русскую
революцию. Отчетливый поворот "все - вдруг!" был завершен крейсером с бесподобной
четкостью в одном строю с другими кораблями славного флота России.
А демонстрация плавно лилась через плимутские улицы. Британские власти не мешали
людям гулять кому как вздумается. Их только очень смущал... самовар. И даже не самовар.
В конце концов, Англия страна свободная и - носи каждый, что тебе хочется. Но вот
эта... надпись! Что там написано?
И на углу одной из площадей кинулись отнимать.
Колонна аскольдовцев остановилась.
- В чем дело? - спросил Вальронд. - Самовар принадлежит команде крейсера. Вы
вторгаетесь в русский быт с его милыми особенностями... Россия без самовара - уже не
Россия!
Офицерские погоны, прекрасное английское произношение сделали свое дело. Полиция
отступилась, и самовар гордо поплыл дальше. Сейчас он олицетворял солидарность
матросов России с рабочими Англии, и это - кусалось...
А когда мичман вернулся на крейсер, его встретил заплаканный лейтенант Корнилов и
сказал:
- Женя, ты зайди в кают-компанию.
- А что там?
- Наша баронесса... - всхлипнул лейтенант. - Барон Фиттингоф фон Шелль покончил
с собой. Сразу как вы ушли на эту дурацкую демонстрацию с самоваром.
- Зачем минер это сделал? - растерянно произнес Вальронд.
- Ну, а что делать... нам?
- Я только переоденусь. Переоденусь и сейчас приду...
Тем временем Ветлинский ходил по жилым палубам.
- Я не возражаю, - говорил он матросам. - Революция - этот глас божий. Это
история, ее вершит народ, и против революционного народа я никогда не пойду. Но хочу
сказать вам, ребята, по совести: если вы и дальше будете себя так вести, то нас выставят
из доков Англии, как выставили из Тулона, Ради революции, ради России-матери я прошу
вас...
- Домой! - орали в ответ матросы, швыряя на рундуки мокрые от снега шинели;
впервые за все эти годы в броне отсеков запахло табачным дымом - курили уже не возле
обреза...
Наскоро переодевшись, мичман Вальронд вошел в кают-компанию. Длинный непомерно,
весь в черном, при кортике в золоченых ножнах, лежал на обеденном столе
аскольдовский минер. Женька судорожно глотнул воздух, насыщенный ладаном, и,
нагнувшись, поцеловал покойника в белый и чистый лоб. Пламя свечей дробилось в
орденах мертвого барона Фиттингофа.
А выпрямившись, Женька вдруг увидел прямо перед собой искривленное злобой лицо
Федерсона.
- Кто следующий, господа? - спросил механик. - Россия славится бездарностью
решений, и ее уже трудно чем-либо удивить: немец стреляется в своей каюте, а француз
таскает по улицам начищенный мелом самовар.
Удар пощечины обрушил механика навзничь. Падая, Федерсон машинально ухватился за
мертвеца и раздернул мундир на нем, обнажив пулевую рану возле самого сердца
минера...
- Мерзавец! - воскликнул Вальронд. - Ты не думай, что вся кают-компания на твоей
стороне. И ты, подлец, не имеешь права говорить ничего... Не касайся нашей России! Не
касайся русской революции! Да, он мертв... Да, я таскал самовар!
Это было очень неприятно для всех - ссора двух офицеров над мертвым товарищем, еще
не остывшим. Их успокаивали:
- Не надо... сейчас не время... разойдитесь.
Корнилов крепко держал Вальронда за локоть.
- А ты красный, Женечка, - сказал он. - Вот уж не думал.
- Нет! - кричал Вальронд. - Я не красный... Я честный офицер честного русского
флота! И не могу терпеть эту гадину, которая на чистой п
...Закладка в соц.сетях
