Жанр: Электронное издание
Pikul-16
....
Федерсон не успевает ответить. Что-то гулкое и ослепительно белое влетает в машину.
Сокрушив борт, разрывается со звоном, словно ваза, которой цены нет... И сразу гаснет
свет. Свет гаснет, но сознание людей успевает отметить свет иной - свет дневного дня,
который вдруг щедро льется внутрь через пробоину.
"Попадание!.." - И люди сразу ложатся, потому что снаряд принес в отсеки острые газы
разрыва. Первым бросается в шахту люка Федерсон, но его отшибают в сторону кочегары.
Зажатый среди их голых тел, механик крутится на трапе - белый, как противная глиста.
Лезут: первый, второй, третий. Федерсон - четвертым, его подпихивают взад, кто-то
блюет сверху на нижних, уже отравленный ядом разрыва...
А на палубе дышат, как собаки после беготни.
- Все? - спрашивает Федерсон, плюясь гадостью, зеленкой.
Нет мичмана Носкова и унтера Харченко - они остались там, в облаке газов. Кочегары,
очухавшись от первого испуга, кидаются обратно. По скобам трапа громко щелкают,
присасываясь к железу, их сальные пятки. Харченко и Носков живы, теперь хохочут.
Мичман, как нечистый дух, сразу нырнул в придонные трюмы; там и выждал, пока
вентиляция не вытянула всю дрянь наружу. А Харченко бегал отдыхиваться к пробоине,
куда задувал ветерок. Счастье, что пробоина выше ватерлинии - в нее даже брызги редко
залетают. И счастье, что никого не ранило, механисьёнам просто повезло.
Федерсону стыдно за свое бегство, и он кричит на Носкова:
- Опять вы, мичман, хуже матроса - паклю раскидали! Воют за переборкой форсунки,
аппетитно чавкает донка.
- Чи не так, ваши благородия? - спрашивает опять Харченко.
И - вдруг.
- Братцы, - скулит Харченко, когда Федерсон исчезает. - Ай, братцы! Да что ж это
такое? А? Ведь он, хад, в спину мне плюнул или сморкнулся - не понять... И не
вытереться! Руки-то заняты...
Руки его заняты: они лежат на ходовом реверсе, чтобы в любой миг исполнить приказ с
мостика, а глаза - на телеграфе, чтобы не прохлопать приказа, сообщаемого нервной и
подвижной стрелкой на круге циферблата. Ну конечно, беда не с тобой случилась, можно
хохотать до упаду. И - хохотали.
- Чи не так, господин унтер? - спрашивали, издеваясь. Мичман Носков подошел и
спросил:
- Вытереть, что ли?
- Окажите божецку милость...
Мичман чем-то острым скребет по хребту машиниста.
- Ваши благородия, - жмется Харченко, - чем это вы скоблите?
- Лопатой! - отвечает мичман, и снова - хохот. Машинёры да кочегары - народ
веселый. Будто и не было недавнего разрыва. Уже и сами над собой смеются:
- А я, братва, как врежу по трапу. Будто мне там наверху чарку водки наливают...
- А впереди меня - Шестаков, и такая у него кормушка. Как два каравая... Дерг-дерг.
Посыпь солью и - ешь!
- А у тебя-то? - обиделся Шестаков. - Оглянись, чумичка... Нажрал на царских харчах,
скоро через люк не протащишься!
И время от времени, будто дети, радуясь новой забаве, они подбегают к пробоине,
проделанной снарядом, глядят на сияющий мир, словно в окошко, и радуются.
- Братцы, ну чем тебе не Петергоф? Еще бы барышню... Здесь жизнь своя. Особая. А там,
выше, пусть стреляют.
Десанты были сброшены, и крейсер "Аскольд", вызывая зависть англичан, давно перешел
на поражение. Британцы еще раз подтвердили славу прекрасных мореходов, но плохих
артиллеристов. Однако союзная зависть была побеждена, и на мачтах линейного
"Инфлексибл" вспыхнули флаги сигнала:
АДМИРАЛ ВЫРАЖАЕТ РУССКОМУ КРЕЙСЕРУ СВОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ БЛЕСТЯЩЕЙ
СТРЕЛЬБОЙ.
Иванов-6 стянул с лысинки панаму, обмахивался. Потом этой же панамой вытер толстые
губы, в углах которых скопилась, как у бульдога, пена удовольствия.
- Вахтенный, отвечайте на флагман: "Спасибо".
- Сигнальцы! Поднять "Спасибо" до нока реи!
- Есть поднять "Спасибо"...
И вдруг - вскрик, как всплеск. С высоты салинга сорвался при крене Павлухин. Это
видели почти все, стоявшие на мостике. Перевернувшись в полете, падал с мачты матрос.
Ударился о ростровые тали и - как в люльку, хлопнулся в растянутый тент. Парусина,
пружиняще приняв гальванера, тут же мячиком вскинула его наверх, и Павлухин, снова
проделав сальто, лягушкой так и шмякнулся об палубу. Шлепок тела по железу был
отчетливо расслышан на мостике, словно кусок сырого мяса с размаху бросили на
прилавок.
- Конченый, - закрестились сигнальщики. - Молодой парнюга был. Жить бы да жить!
В унтера выходил...
- Георгия ему! - закричал Иванов-6. - Второй степени, ежели сейчас встанет...
Павлухин встал и, держась за коленку, поскакал по палубе.
- Дистанция - семьдесят четыре! - орал он, еще в угаре боя.
- Первой степени, - рявкал с мостика Иванов-6. - Две чарки водки... Четыре чарки...
хоть залейся!
"Аскольд", выполнив свою задачу, уже выходил из огня.
Откинули щиты и двери, выдавливались наружу из башен поодиночке. Ныли тела. Белые
брюки, с утра свежие, теперь выглядели, как грязные подштанники. Вальронд посмотрел
вдоль борта: на мелководье пучились пузыри от взрывов, вся муть грунта была поднята
наверх снарядами.
- Фу, - сказал он, усталый. - Ерунда какая-то...
Под козырьком каземата, нахохлившись, стоял Пивинский с эбонитовым
"матюкальником" на груди.
Мичман подошел к нему:
- Ты что мне за прицел "репетил"? До ста считать разучился? - Глянул в глаза матроса,
затянутые мутной пленкой дурмана, и чиркнул возле его рта английской зажигалкой. -
Пока еще ничего. Голубым огоньком не вспыхиваешь...
С кормы уже шатал плутонговый - лейтенант Корнилов.
- Женечка! - кричал издали. - Каково отстрелялся?
- С помощью вот этого вундеркинда.
Корнилов понял все... по запаху. И поднес кулак:
- На другом бы крейсере тебе, рвань, морду набили!
- Оставь матюкальник, - велел Вальронд. - Иди за мной.
- Женечка, - протянул Корнилов, - не связывайся.
- Не мешай! - резко ответил Вальронд. - Дело семейное...
Мичман провел штрафного матроса в офицерскую душевую.
Ослепительно сверкал белый кафель. Пахло здесь замечательно - лавандой, хорошим
мылом, елочкой и озоном. За спиною плутонгового щелкнула задвижка, и Пивинский
сразу забился в угол:
- Ваше благородие... простите... Ей-ей! Не буду...
Вальронд вытянул его из угла - хрясь по зубам. Пивинский перекатился через кадушку
ванны и врезался в переборку.
- Встань! Иди сюда... Руки по швам!
Крепко взяв матроса за ворот, Вальронд лупцевал пьяного со всей горячностью
молодости. Наконец устал. Крутанул вентиль, и все восемь нарядных душей брызнули с
потолка веселым дождичком. В вихре брызг, жестоко бьющих Пивинского по плечам,
мичман сказал:
- Вымойся, подлюга... - И ушел.
А в кают-компании чистые перезвоны хрусталя, звяканье ножей и тарелок. Вестовые в
накрахмаленных фартуках расставляли посуду по "скрипкам"; тарелки качались в
кардановых кольцах, не расплескивая содержимого. Возле буфета стоял старший офицер
Быстроковский, наблюдая, как доктор крейсера Анапов брезгливо ковыряет вилкой
салаты.
- Роман Иванович, - сказал Вальронд негромко, - я сейчас, да простит мне бог,
отретушировал на крейсере одну карточку.
- Кому?
- Штрафному.
- Новому?
- Нет. Старому. Пивинскому. Он где-то наэфирился с утра пораньше и гробил нам
дистанцию от гальванных. Случись это на полигоне в Золотом Роге - так плевать: люди
свои. А здесь на нас смотрит Европа, и мы должны утверждать перед миром отличную
боеспособность русского флота.
Быстроковский сыплет в рот хину. Морщась, запивает ее марсалой. Лицо желтое, его
лихорадит. Рука с тряскими пальцами парит над рядом закусок. Нет, ничего не хочется, с
души воротит, и старший снова наливает себе марсалы.
- Только не говорите нашему старику, - советует Бысгроковский. - Он этого не
любит... либерал. Доктор, - поворачивается старший к Анапову, - а вы догадались
осмотреть того гальванера, что загремел сегодня с мачты?
Вилка врача ворошит салаты, губа оттопырена плотоядно.
- Нет, Роман Иванович, он же встал... побежал!
- В горячке боя и без головы бегают. Осмотрите.
- Катер под талями, - докладывают с наружной вахты.
Старший быстро выходит. Крейсер, застопорив машины, плавно покачивается. Под
бортом его прыгает, шарахаясь из стороны в сторону, паровой катер, и Быстроковский
сразу же приказывает боцману:
- Труш! Мертвых - в командные душевые... Зашейте их поскорее. И поднимайте катер.
Быстро, быстро... Здесь задерживаться никак нельзя, иначе нас могут накрыть турки с
берега.
Палубная команда уже разнесла тали по борту, судовой оркестр сыграл быстрый "янки
дудль", и чей-то голос взлетел к небу:
Вот на рейд выходит клипер...
Матросы цепочкой наваливаются на конец, хором подхватывая:
Дай, братцы,
дай, братцы,
дай!
И катер, повинуясь могучему рывку сильных тел, повисает над водой; крейсер снова дает
ход; матросы напряглись для рывка.
Там знакомый служит шкипер.
Дай, братцы,
дай, братцы,
дай!..
Катер уже качается вровень с палубой крейсера, остался последний рывок, и заводила
жалобно выводит:
Он поймал недавно триппер.
Ай, братцы,
ай, братцы,
ай!
Все! Катер плюхается мокрым днищем в кильблоки, но Быстроковский недовольно
щелкает крышкой хронометра.
- Полторы секунды лишку. Заленились... Труш! Всех палубных на полчаса вдоль
шкафута, чтобы в другой раз было им веселее.
Старший офицер поворачивается, и вот уже слышны голоса:
- Шкура ты! Сопля на цыпочках!
Быстроковский возвращается и, вглядываясь в черные замкнутые лица, произносит совсем
спокойно (его смутить трудно):
- Труш! Не полчаса, а - час шкафута... На прожарку!
В кают-компании уже хлопает пробка; на яркой этикетке с шампанским карандашом
надписано: "Не забыть, что наша баронесса - лютеранка!" Офицеры со смехом чокаются
бокалами с минером Фиттингофом: барон вернулся живым, орден ему обеспечен, он
счастлив, теперь будет рассказов на целую неделю. Но славу у барона тут же отнимает
корниловский дог Бим, явившийся как раз к разливу шампанского - без хвоста.
- Я знаю, кто это сделал! - в бешенстве кричит Корнилов, лаская свою собаку. - Бим,
Бимчик, родной... А, Федерсон!
Федерсон - в дверях. Как всегда, невозмутимый.
- В чем дело? - говорит механик. - Когда у меня случается обруб на ответственной
магистрали, я накладываю асбестовый манжет. И машина, мой дорогой, работает дальше!
- Это ваш трюмный Бирюков отомстил мне на собаке...
В разговор вступает мичман Носков:
- Трюмный матрос Бирюков неотлучно был у насоса, а топор на крейсере только один...
для рубки мяса! На камбузе.
Звонок на камбуз. Коки клянутся, что топор на месте и об собачий хвост они его не
поганили. Коки заняты, идет раздача обеда, фельдфебели уже потащили ендовы с вином.
Навстречу казенному вину проносят в душевую убитых с катера. Мертвецы завернуты
плотно, словно их где-то украли и теперь ищут место, чтобы получше спрятать. Зато возле
ендов всегда веселье. Здесь тебе чарку нальют. Хоть земля тресни, а чарку матрос
получит. Год за годом, день за днем - чарочка за чарочкой, так и плывет служба, пока
бочек десять не выдуешь. И тогда без чарки уже не можешь - будто червяк в тебе сидит,
требует, сосет...
Вино всегда во власти боцманматов, и фельдфебель Скок бережно, словно икону,
водружает ендову на палубе:
- Не напирай! Осади! Успеешь свое выжрать... Господин Труш, извольте выпить за наше
здоровье.
Власий Труш успевает хватить две сразу, одну за другой, и передает стаканчик кондуктору
Самокину:
- Держи, хвороба секретная!
Самокин - интеллигенция: не офицер и не матрос. Живет рядом с салоном, а за
чарочкой и жратвой к матросам бегает. Хлоп! - и нет ее родимой. И вытирает лихие
усищи.
- Не смаковать, - волнуется Скок. - Тебе тут не трактир с барышней, чтобы губами
шлепать. Пей и отчаливай!
Скок по "колдунчику" ревностно следит за выдачей.
- Пивинский, куды лезешь? Ты лишен чарки на сегодня...
- За что-о-о? - ревет тот, совсем уже ошалевший.
- Спроси у старшого. Я-то при чем? Павлухин, тебе по приказу командира пить, пока
пузо не лопнет. Ну а ежели лопнет, то наплевать - под бушлатом не видать!
Павлухин хлопает первую залпом и тут замечает жадно устремленные на него глаза
Пивинского.
- Браток, - жалобно скулит тот, - оставь... глотнуть бы!
Морда - страшная, в синяках, глаз заплыл.
- За дистанцию? - говорит Павлухин. - А кто поддал?
- Вальронд, собака... Завел в душ и зубы выполоскал.
Павлухин вдруг наотмашь бьет Пивинского кулаком в ухо:
- Мало дали тебе! Я там, как обезьяна худая, под осколками крутился. И укрыться -
одна бескозырка! Рубил дистанцию на калибр. А ты, паскуда, гробил нам все... На еще!
Утрись!
Их разняли, и Павлухин (он был щедрый, широкий парень) повернулся к Скоку:
- Ендовый, плесни ему за меня! Мне не надо, а ему - прямо в его поганую скважину...
Как же, понимаю: башка трещит...
В руке фельдфебеля пузатая чарка из серебра.
- Зальешь обиду? Или отвернешься, шпана гордая? Отвернувшись от матросов,
Пивинский заливает обиду павлухинской же чаркой. У этого человека давно уж нет ни
стыда, ни совести. Он все пропьет и все продаст. А к ендове продирается коллежский
советник Анапов в белом чесучовом платье, неотглаженном:
- Голубчики, кто тут из вас с мачты сверзился?
- Я, ваше благородие, - выступает вперед Павлухин.
- Старший приказал мне осмотреть вас. Самым тщательным образом. Не может быть,
чтобы вы невредимы остались.
- Повезло, ваше благородие. На тент заиграл! Мальчишкой и не так падал. Однажды со
стога сена прямо на вилы сел.
- Нет, вы уж не отговаривайтесь. Прошу в лазарет...
В лазарете лентяй Анапов сразу загрузил Павлухина работой. Установить станцию
"Слаби-Арко" - на это нужны и силы и время. Коллежский только командовал, а
Павлухин сам для себя собирал рентгеновский аппарат. Ворочал штатив, вставлял по
указке врача круксовые трубки, развешивал экран. Под конец взмолился:
- Ваше благородие, да отпустите вы меня...
- Нельзя, мой милый. Приказ. Разденьтесь до пояса, так. Я гашу свет... Внимание,
поднимите руку... эту! Дышите...
В мерцающем зеленоватом свете ожил перед Павлухиным человеческий скелет. Темно,
таинственно...
- Ваше благородие, не мучайте... На что я вам?
Все было понятно: и высота марса, и свист осколков и даже шлепок о палубу. Но тут...
Что-то, жужжало в темноте, и выступали из мрака его ребра и кости. Павлухин двигал
свой собственный скелет, и что-то трепыхалось под самыми ребрами.
Крепкие нервы матроса не выдержали.
- Ваше благо... умираю! - И он потерял сознание.
В эти дни доктор Анапов докладывал в Петроград по начальству, что команда "Аскольда"
наполовину состоит из людей с расшатанными нервами. Отчаянная служба крейсера
отзывалась на здоровье матросов: они редко говорили - больше орали, взгляды их были
исподлобья, участились драки, алкоголь подогревал души людей, которые проклинали все
на свете. Два года они не видели родины, по восемь лет не знали жизни в кругу родных.
Это была настоящая каторга - почетная каторга под славным андреевским стягом. Зато
многие - очень многие матросы с "Аскольда"! - носили на груди ордена и медали:
русские, британские, французские, японские.
В разгар Дарданелльской операции снаряд прогнул вал среднего винта, и теперь винт
барабанил по корпусу - так, что на корме никто не мог спать. Захлебывались в трюмной
воде насосы, текли холодильники. Наконец случилось засоление двух котлов, и однажды
на полной скорости вода вдруг забурлила ключом...
Но только в начале 1916 года Эйфелева башня передала на "Аскольд" разрешение
следовать в Тулон для ремонта. Наконец-то отдых, пусть даже с ремонтом, тяжким и
сложным, зато можно спокойно выспаться с открытым иллюминатором, в гавани!
Шли, опасаясь немецких субмарин. В пути были две памятные встречи. Где-то за
Мальтой, в крепкую штормягу, заметили два низких эсминца, захлестанных пеной.
- Наши! - доложил сигнальщик. - Сибирской флотилии эскадренные миноносцы
"Грозовой" и "Властный".
- Вижу плавмастерскую "Ксению"! - заголосил второй. Сблизились. Болтало
изрядно - эсминцам здорово доставалось. Иванов-6 спросил через широкий рупор:
- Сибиряки! Куда идете?
И с ажурных мостиков прокричали - через вой ветров:
- Из Владивостока... на Мурман! Там будет новая флотилия... новый большой флот
России!
И еще была одна встреча - странная. Английский крейсер "Психея" конвоировал
транспорта "Ярославль" и "Тамбов". А в кругляках иллюминатора? - русские курнофеи
милые.
- Ого! - гоготали матросы на крейсере. - Гляди-ка, хари-то нашенские... Эй, крупапшено,
куда вас везут?
- На фронт... - долетело. - Во Францию!
Война продолжалась - подлинно мировая война. Русские корабли тонули у берегов
Индии; дрались как черти под Палестиной; русские мужики ехали умирать на зеленых
полях прекрасной Франции.
...Близок уже Тулон; от самого княжества Монако тянутся до Марселя золотые пляжи. За
поворотом мыса открылся курорт, и бронзовые тела женщин плеснули в глаза каждому...
Вся оптика "Аскольда" сразу пришла в движение, разворачиваясь на пляж. Как в боевые
дни, щелкали визиры и дальномеры, тряслись по барбетам орудийные жерла, блаженно
ощупывая в прицелах живые тела. Совсем недавно мужчины купались в подштанниках, а
женщины в юбочках. Но война, отбросив стыд, обнажила людей, и теперь четкие линзы
выпукло приближали женские тела, едва прикрытые.
- Ой, беда! Ой, беда! - заорал сигнальщик.
Под накатом орудий быстро опустел пляж. В панике разбегались люди, не понимая, что
значит эта прямая наводка. До мостика долетел визг женщин, на бегу хватавших свое
платье. И только одна - молодая - не убежала. Она встала на высокий камень и
потянулась над морем узким солнечным телом. Это было так прекрасно, так
целомудренно, что "Ванька с барышней" первым опустил свой бинокль и хрипло рявкнул:
- Дробь атаке! Всю оптику вернуть в диаметральную плоскость. Орудия - на ноль!
Чехлы - зааа... кинь!
Вот и Тулон. Здесь - три мешка писем сразу.
Глава третья
Гений Мореплавания, колоссально отлитый из бронзы, парил над набережными Тулона,
над его доками и причалами. В уютных бассейнах гавани, ограниченных с моря молами,
не было тревог и опостылевшей качки. Пятая флотская префектура отвела "Аскольду"
место для стоянки в заливе Petite Rade. Именно здесь, в Тулоне, когда-то прозвучала
первая нота франко-русского аккорда; французы еще не забыли, какой был пышный
карнавал, когда сюда пришла русская эскадра под командою адмирала Федора Авелана. И
вот теперь грозной тенью, подвывая сиреной, вошел в Petite Rade боевой, прославленный
крейсер "Аскольд".
Горны пели большой сбор. Мэр города счел своим долгом пожать руку матросам, а перед
кают-компанией отделался общим поклоном: республиканец, сразу видать! В кубрики
тулонцы натащили всего: каперсов и лимонов, маслин и фруктов, вин и ликеров. О
французы! О добрые французы! Как вы очаровательно милы!
"Ванька с барышней" сразу нанял дачу под городом. Женатые офицеры выписали свои
семьи из России. А холостяки пустились во все тяжкие, чтобы похвастать внукам под
старость: "Что вы! Вот я..." Француженки целовали аскольдовцев даже на улицах. В
предместьях Ле-Мурильон и Дю-Лас матросы пользовались такой любовью, что судовой
врач Анапов поборол в себе лень и прочел лекцию о предупреждении постыдных
заболеваний.
С ремонтом крейсера французы, однако, не спешили. Правда, разболтанную утробу
корабля - его машины - разобрали; били в расшатанный корпус воздушные молотки.
По вечерам команда выстраивалась на палубе, готовая сойти на берег, и Быстроковский
привычно произносил набившие оскому слова напутствия:
- На берегу вам могут встретиться люди, хорошо знающие русский язык. Люди,
извещенные о событиях на родине лучше нас, оторванных от России долгом
государственной службы. Они, эти люди, вкрадчивы. И умеют говорить красивые слова о
тяжести нашей службы. Это - социалисты, враги отечества. Как узнать их? - вы
спросите. Я отвечу. Социалисты называют службу на флоте "царской каторгой". Как
только он эти слова тявкнул - тут и лупи его прямо в рожу! Все переговоры с
префектурой и все штрафы я беру на себя...
- Отдельно от других сходит на берег и кондуктор Самокин. Шифровальщик
предпочитает статское платье: ладно пошитый в Тулоне костюм с жилеткой, манжеты с
запонками из японской яшмы, в руке - тросточка. Никто не знает, где проводит время
Самокин, с кем встречается. Женщинами он как будто не интересуется, пьяным его никто
никогда не видел. Кондуктор живет своей жизнью...
Корабль пустеет. Остается вахта и люди, имеющие особый интерес в наступившей
тишине. Иногда, признаться по чести, этот интерес бывает вынужденным. Вот сидит в
каюте, мрачно покуривая, отец Антоний: тишина и святость, лимонад пополам с
молитвой... Два военных попа (аскольдовский и бригады Особого назначения) недавно в
Марселе, будучи в непотребном доме, рванули такую джигу, что... Да, да, посольство
вмешалось: солдатского попа, наградив вторым Георгием, отправили в любезное
отечество, а отцу Антонию запретили сходить на берег.
Тогда еще, в кают-компании, Женька Вальронд заметил: "Оказывается, наш батька -
выученик Мариуса Петипа!" Но за священника вступился Быстроковский: "Евгений
Максимович, помолчите! Мы ведь не забыли, как вас на Цейлоне привезли с берега
нагишом. Я, конечно, не стану утверждать за правду, но консул не сомневается, что вы
изображали с какой-то гречанкой античные фрески... Разве не так?" На что Вальронд
ответил: "Фрески не помню, консула презираю, а гречанку забыл!"
Кстати, мичман Вальронд тоже, сидит без берега в каюте. Причина тому - отсутствие
франков в кармане, и мичман почитывает дешевые романчики. Веря в свою звезду, он
терпеливо ждет выдачи ему жалованья. Между тем минер крейсера барон Фиттингоф фон
Шелль штудирует газеты, прибывшие из России, и потом в ужасном настроении
направляется в буфет кают-компании.
- Базиль, сделай мне "флаг", - говорит минер вестовому Ваське Стеклову и, боясь
одиночества, вытягивает из каюты Вальронда: - Женечка, я тебя не узнаю. Ты одинок?
Ты печален? Выпей со мною, дитя мое...
- С удовольствием, баронесса, - не отказывается мичман. - Тем более если календарь
не солгал, мне сегодня ударило из главного калибра двадцать пять дюймов. Если учесть,
что я желаю прожить целый век, то свою четверть я уже спроворил.
- Что тебе подарить, Женечка? - ласково спрашивает минер. - Орхидеи в ночной вазе?
Дать в долг на пламенный дебош? Или просто лизнуть тебя в румяную щечку?
- Лизни! - сказал Вальронд. - Я с детства был такой сладкий, что моя прекрасная
нянька лизала меня на сон грядущий...
Возле буфета они пьют "флаг" - смесь трех вин, лежащих в бокале ровными слоями, но
разных окрасок. В кают-компании пустынно, абажуры затемнены, только светят по углам
бра; в углу торжественно застыл рояль, сверкая темно-вишневым лаком. Дорогие
инкрустации из дерева, вделанные в борта над диванами, сначала отсырели в Сингапуре,
потом рассохлись у Хайфы и теперь шелушатся в Тулоне...
Скучно (ой, как скучно!), и минер доверительно говорит:
- Женечка, от нас многое скрывают...
- Жалованье?
- Не хами. Оказывается, на Балтике был дикий бунт на "Гангуте". И на "Громобое",
кажется, тоже.
- Из-за чего? - спрашивает Вальронд.
- Видишь ли, после угольной погрузки, когда по традиции положено давать на ужин
макароны, командам в тот раз дали... Что бы ты думал - им дали?
- Угря под соусом крутон-моэль.
- Не угадал - кашу.
- Повод для бунта есть. Любой гурман взбесится!
- А там, на "Гангуте", - продолжал барон, - старшим офицером служит мой кузен,
тоже Фитгингоф, только без "Шелль".
- И тоже баронесса?
- Ты догадлив, Женечка. И вот его в бунте ударили... Чем бы, ты думал, его ударили?
- Торпедой.
- Хуже.
- Шлюпбалкой.
- Еще хуже. Его ударили... увы, поленом!
Лицо минера, лощеное и тусклое, заливает чахоточный жар. Это жар стыда и неловкости.
Какой позор! Не пуля, не шпага, а - полено! Это по Фиггингофу-то - поленом? Это по
Фиттингофу, предки которого вписаны в "Готтский альманах"?
А неунывающий мичман хохочет.
- Послушай, баронесса, откуда на линейном корабле "Гангут" полено? Линкор - это
ведь не дворницкая на Обводном канале!
- Не знаю. Наверное, припасли заранее.. Так написано и в газетах... Бази-иль! Еще два
"флага", - под-нять!
- Есть два "флага", - репетуют в буфете...
Тут Вальронд, по младости лет, не удержался и ляпнул очередной "гаф" (так называлась
на крейсере любая оплошка).
- Баронесса, - сказал мичман, - а ты не боишься за сходство твоей фамилии с
фамилией твоего кузена?
И минер, глядя прямо в глаза Женьке, ответил:
- Это - гаф! И нескромный гаф! Твоя фамилия, Женечка, для наших матросов ничуть не
лучше моей.
Мичман малость смутился:
- Да, но мы из французов... Мы - тверские французы! Вальронды со времен Екатерины
Великой служили на русском флоте.
- О том, кому они служили и с каких времен, это ты можешь рассказывать матросам на
уроке словесности.
В кают-компании с крахмальным шорохом свежего белья появился лейтенант фон
Ландсберг; сейчас он собирался в Париж дня на три, а вернется оттуда - как старая
тряпка, которую впору выбросить, и потом будет отсыпаться в каюте.
- О чем, господа? - спросил он, присаживаясь к роялю.
- О немцах, - ответил Вальронд. - О немцах на флоте. Фон Ландсберг небрежно
пробежал пальцами по клавишам:
Флот имперской метрополии,
Он не жмется к берегам.
Далеко от Галлиполи
До прекрасных наших дам.
В Гельсингфорсе по эспланаде
Мы пройдемся вечерком...
- И еще - гаф! - раздраженно заметил Фиттингоф. - Немцы на флоте, немцы в
армии, немцы при дворе... К чему все это?
Хлопнула крышка рояля - фон Ландсберг вмешался в спор:
- Погоди, баронесса, мы здесь люди свои, и никакого гафа от Женьки нет. А что есть?
Есть: антинемецкие настроения на флоте, которые очень скрытно представляют собой
настроения антивоенные. Антивоенные - это почти большевистские. Но известно ли
вам, что когда матросов с "Гангута" судили, то прокурор назвал их "неразумными
патриотами"? Патриотами, именно патриотами! - подчеркнул фон Ландсберг.
Тут Женька Вальронд встал.
- Комедь ломаете? - выпалил он. - Где это видано, чтобы, в России казнили людей за
то, что они искренне любят Россию?
- Они выступали против нас, - сказал Фиттингоф. - Против офицерского корпуса... А
ты ничего Не понял.
- Ну конечно, - обиделся мичман. - Где уж мне, французу из Т
...Закладка в соц.сетях
