Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...йчас... -
Закончил писанину, пришлепнул сверху кувалдой пресс-папье и глянул на матроса
холодными, спокойными глазами. - "Аскольд", - прочел на ленточке. - Ну давайте...
- Чего давать-то? - обалдел Павлухин.
- Бумагу... Вы на подпись пришли?
- Да нет. Я так... поговорить.
- Говорить некогда. Это при старом режиме болтали, потому что им деньги за словеса
платили. А сейчас - дело! Давай дело и отматывай на всех оборотах, чтобы только пена
из-под хвоста пшикала... Вот как надо сейчас!
- Постой, товарищ. Не пшикай сам. - И Павлухин поплотнее уселся на дырявом
венском стуле. - Говорить придется, и даже за слова денег не получишь. Разрушен флот,
корабли наши гибнут... Кому это выгодно, товарищ Юрьев?
- Немцам, - ответил Юрьев, не смигнув.
- Верно. Немцам. А еще кому?
Юрьев нагнулся под стол, высморкался в мусорный ящик, где копились горой черновики
решений совдепа, выпрямился и растряхнул в руке чистый платок.
- А ты кто такой? - спросил.
- Павлухин я...
- Ах, вот ты кто. Знаю, знаю. О таком баламуте наслышаны.
Юрьев перегнулся через стол, отодвинув чернильницу, и теперь рядом, со своим лицом
Павлухин увидел крепкий подбородок боксера, журналиста и клондайкского бродяги.
- Разруха, говоришь? - усмехнулся Юрьев. - Да вас, сукиных детей, всех с "Аскольда"
к стенке поставить надо.
- Вот и договорились, - откачнулся Павлухин.
- А кто повинен в разрухе? - гаркнул Юрьев. И сам же без промедления ответил: - Вы,
сучье ваше мясо... Кто убил офицеров на переходе из Англии? Чего твоя нога пожелает?
Мурка, моя Мурка! Завернись в колбаску, для революции отказу с любого фронту нетути...
Так надо понимать позицию вашего крейсера?
- А твою понимать? - спросил его Павлухин. Медленно, словно удав, облопавшийся
падалью. Юрьев переполз через стол обратно. И заговорил:
- Чего ты прихлебался ко мне? Пожаловаться, что в кубрике холодно? А что тебе Юрьев?
Дрова таскать на себе будет? Вижу, - добавил спокойненько, - сам вижу... Мне с берега
все видать. Тип-топ - мокро-топ! Я ваш "Аскольд" с этого места галошами утоплю.
Юрьев правду-матку режет. Вы - анархисты все, предатели революции, вы сами
повинны в гибели кораблей флотилии!
Павлухин вскинулся, залихватил бескозырку на затылок.
- Трепло ты! - сказал он Юрьеву. - С анархистами нас не пугай. И не тебе учить, как
нам умирать за свободу...
- Сядь! - велел ему Юрьев. - Чего бесишься?
- Сиди уж ты, коли тепло тут в совдепе топят да мухи вас не кусают. Ты, видать,
Советскую власть только во сне видел.
Юрьев вскочил - плечи растряс, широкие.
- У нас демократия не лыкова! - сказал. - Могу и в ухо тебе врезать, как товарищ,
товарищу, по-товарищески.
- Про боксерство твое слыхали. Ежели еще слово, так я тебя этим стулом по башке
попотчую...
Юрьев вернулся за стол, посмеялся.
- Давай, отваливай... по-хорошему, - сказал.
- Я вечером докажу, - заявил Павлухин, опуская стул на иол. - Докажу, на что мы
способны... Ты нам галошей грозишь? Я тебе из главного калибра все бараки здесь на
попа переставлю.
И, раздраженный донельзя, так саданул за собой дверью, что она заклинилась
непоправимо... Поднявшись на борт "Аскольда", Павлухин - еще в горячке - домчался
до кают-компании. В стылой каюте, замотанный одеялами, лежал, словно мертвец,
мичман Носков. Павлухин принюхался: так и есть - несет как из бочки. Дернул дверцы
шкафчика. Вот оно, изобретение нового Исаака Ньютона: баночки да колбы, и течет по
капле "мурманикем"...
Разворошил Павлухин одеяла, тряс мичмана за плечи:
- Мичман, да очухайся! Тебе ли пить? Молодой еще парень. А затянул горькую. Обидели
тебя? Пройдет обида... Вставай!
- Не надо... спать хочу, - брыкался хмельной трюмач.
- Надо, надо, мичман! - Вытащил из духоты на палубу, полной пригоршней хватал
Павлухин снег с поручней, тер лицо и уши трюмного специалиста. - Ожил? -
спрашивал. - Ожил?
Потом давал сам дудку - выводил рулады над кубриками, а оттуда крыли его почем зря.
"Чего будишь?" - орали из темноты, словно из могилы.
- Вставай все, кто верен революции. Пошел все наверх! Было трудно. Очень трудно было
вырвать из апатии людей, осипших от простуды и лени, заставить их снова взяться за
привычное дело. Павлухин схватил широкую лопату из листа фанеры, сгребал за борт
сугробы снега с палубы. Кочевой срывал чехлы, заледенелые, словно кость, - холодно
глянули на божий мир, прощупав полярное естество, орудия крейсера.
Громадный ежик банника с трудом затиснулся в дуло. С руганью протолкнули его в
первый раз. Тащили обратно силком: не поддавался, заело от грязи и ржави. Выплеснули
на ежик полведра масла. Вставили снова.
- Пошла, пошла, пошла? - кричали (уже азартно). Павлухин, скользя по палубе, тоже
налегал на шток банника.
Выскочил шток разом, и сорок человек кубарем покатились с хохотом. Смех - дело
хорошее... Глянул наверх - там Кудинов уже метет с сигнальцами снег с мостика. И вот
ожила оптика приборов - защелкали визиры дальномера.
- Давай-давай, шпана мурманская! - стали подначивать.
К вечеру все должно сверкать. Корабль медленно преображался. Ваську Стеклова
пинками погнали на камбуз, чтобы заварил в кипятильниках свежий чай. Павлухин верил:
это только начало; ребята не дураки, самим понравится. И вот один уже стянул с головы
шаль, скатал ее потуже, сунул за рубаху.
- Чего это я? - застыдился вдруг. - Словно баба.
- Бушлаты! - покрикивал Павлухин, летая с палубы на палубу. - Оркестр наверх! Давай
веселую - жги... Как она называется? - Он забыл, как называется марш.
Вышли музыканты с мордами, распухшими от безделья. Всего четверо. Разложили свою
музыку по борту. Капельдудка спросил у Павлухина:
- Из "Мефистофеля" композитора Бойто... можно?
Жужжащий прожектор ударил в небо. Внизу, в машинах крейсера, запело динамо.
Выбрался мичман Носков наверх:
- Машину на подогрев? А проворачивать будем?
- Будем, мичман, проворачивать... Пусть видят: дым!
Между Главнамуром и английским "Юпитером" началась переписка фонарем Ратьера:
вспыхивали и угасали тревожные проблески. Эти проблески были узкими, точными,
прицеленными. Их могли прочитать сейчас только Басалаго и только адмирал Кэмпен!
Наконец Главнамур не вьщержал - и пост СНиС ударил прямо в рубку "Аскольда"
сияюще-голубым лучом прожектора.
- Эй! - крикнул с высоты мостика Кудинов. - Главнамур спрашивает: что у нас
происходит?
- Сейчас ответим, - сказал Павлухин. - Носовой плутонг - товсь!.. Холостым...
прицел... целик... Ревун!
Башня, вздрогнув, осиялась вспышкой огня, и снаряд оторвал угол скалы, нависшей над
заливом. Высоко всплеснула вода.
- Я сказал - холостым! - повторил Павлухин в микрофон.
Башня помолчала, и вдруг в трубке кто-то хихикнул:
- А мы боевым, чтобы все видели... Знай наших!
Вечером уже и настроение было лучше. В кубриках светло, чисто. Даже бриться стали.
Трюмные с паяльными лампами растапливали лед в фановых трубах. Ложились спать как
в былые времена: койки стелили исправно. Присев с краешка стола, Павлухин составлял
расписание вахт - наружных и внутренних... Было уже поздно, иные - постарше -
давно легли. Красные отсветы плясали среди труб, магистралей и брони.
И вдруг оборвало тишину отсеков - бравурно громыхнуло из кают-компании взрывом
рояля. И разом опали грохоты, и полилась навзрыд - такой печалью - музыка! Кто-то
(таинственный) играл в заброшенной кают-компании. Не баловался, нет, - играл. По
настоящему. "Кто?.."
Взволнованные, поднимались матросы. Вся команда крейсера неслышно сходилась к
офицерской палубе. А там горела на рояле свеча. Перед инструментом, простылым и
забытым, сидел какой-то плюгавец мужичонка. В тулупчике, в шапчонке с ушами,
которые болтались тесемками. Откуда он взялся? с каким катером? - никто не слышал.
Не привидение - человек, и бутылка коньяку стояла перед ним на лакированной крышке
рояля. И трепетала свеча, и пламя ее отсвечивало на боках дареного в Англии самовара.
Стояли. Слушали. Ни шороха.
В темные глуби люков, в придонные отсеки крейсера, где затянута льдом вода на три
фута, до самой преисподни погребов, где копится для боя гремучая ярость
тринитротолуола, сочилась сейчас, затопляя все, торжественная музыка. Казалось,
человек этот ничего не замечает, ничего не видит. И матросы не мешали ему: пусть
играет... Это для души хорошо.
И резко оборвал! Налил коньяку, а рука дрожала. Глянул в темноту, где затаили дыхание
матросы.
- Это был... Рахманинов! - сказал неожиданно. Смахнул с головы шапчонку, бросил на
диван тулупчик, под которым оказался мундир капитана второго ранга. Даже погоны!
- Моя фамилия, - назвался гость, - Зилотти. Нет, не бойтесь, ребята, я не немец - я
русский. И прислан Главнамуром на должность командира крейсера. - Отпил коньяку,
прищелкнул языком: - Не буду скрывать, что я бежал от большевиков... с Балтики! - И
тронул клавиши, любовно: - А рояль у вас расстроен.
Матросы деликатно промолчали, и тогда кавторанг добавил:
- Обещаю, что мешать вам не стану. Но и вы мне тоже, пожалуйста, не мешайте.
Впрочем, когда я играю, можете приходить и слушать. Только - тихо...
Это был человек растерянный и потрясенный. Его можно было сейчас повернуть как
хочешь. Уже по первым словам Зилотти стало ясно, что он не враг матросам. Бежали от
большевиков разно (иногда бежали, когда совсем и не надо было бежать)..
В полночь - резкий стук в двери салона.
- Да-да, войдите! - разрешил кавторанг.
Павлухин вошел в каюту салона и заметил, что Зилотти выдернул из-под подушки
пистолет.
- А я к вам с добром, - сказал Павлухин.
- Извините, - смутился Зилотти, пряча оружие. - Но об "Аскольде" так много ходит
дурных слухов.
- Отчасти правда, - кивнул Павлухин. - У нас расстроен не только рояль. У нас
расстроена служба. Если вы приложите старания, чтобы наладить боевую службу на
крейсере, то мы вас, гражданин кавторанг, всегда поддержим...
- Кто это вы?
- Мы - команда крейсера. И мы - большевики.
- Много вас здесь?
- Я... один. И трое сочувствующих. Остальные вне партии, но примыкают к Ленину... Я
не шучу, это правда!
Зилотти до самых глаз натянул на себя одеяло.
- Служа, я могу быть только очень требовательным.
- Требуйте... "Аскольд" служит революции!
- Но я бежал от революции. Я бежал от нее...
Павлухин показал рукою на черный квадрат салонного окна:
- Дальше бежать некуда. Здесь Россия кончается, мы живем с самого ее краешка.
Дальше - океан, и... все! Амба!
На следующий день дали побудку в семь ("Вставать, койки вязать!"). Был завтрак - на
спущенных столах. Нарезали хлеб пайками; одна банка корнбифа - на четверых. Ну еще
сахар.
Павлухин велел Ваське Стеклову отнести порцию в салон.
- Не спорить! - сказал он. - Командир есть командир! Он имеет право сидеть не за
одним столом с нами.
Как всегда, ехали с берега спекулянты, "баядерки" и базарные бабы. "Аскольд" не принял
катер под свои трапы.
- Отходи! - велели с вахты. - У нас анархии нету!
- Чтоб ты потоп, проклятый! - ругались бабы, и катер потащил их на "Чесму" (там
волокитничали по-старому).
...В штабе Главнамура - в который уже раз! - обсуждался вопрос о полном разоружении
"Аскольда". Естественно, дело передали в Мурманский совдеп.
- Можно? - спросил Юрьев.
- Вы уже вошли, - недовольно заметил Зилотти.
Юрьев размашисто отряхнул с кепки растаявший снег.
- Демократическая привычка! - засмеялся. - Вхожу смело.
- Очень дурная привычка, - ответил кавторанг; он не предложил ему сесть. - Итак? -
сказал, поглядывая с недоверием.
Юрьев выложил перед ним бумажонку.
- Что такое? - спросил Зилотти, не читая.
- Резолюция Мурманского совдепа...
- О чем она?
- Совдеп постановил: крейсеру "Аскольду" сдать боезапас на базу полностью, под
расписку Чоколова, начальника базы...
"Вжик-вжик" крест-накрест - и резолюции не стало.
Зилотти швырнул обрывки под стол.
- Еще что? - спросил. - Нет, нет, не нагибайтесь. На это есть на кораблях вестовые -
они все подберут... Вы не лакей?
Юрьев выпрямился, задыхаясь от гнева.
- Вы... вы... За мною стоит Советская власть! - выпалил он. - А что, интересно знать,
стоит за вами?
- За мною... За мною команда крейсера первого ранга "Аскольд", которым я имею честь
командовать. И за мною, как это ни странно звучит, большевистская резолюция ревкома
этого крейсера: боезапас НЕ СДАВАТЬ!
Юрьев уже отвык от унизительных положений, его даже зашатало.
- А как вы, сударь, думали? - закричал на него Зилотти. - Ваш дурацкий совдеп чего
желает? Чтобы я командовал пустой коробкой? Ваша резолюция - это предательство
интересов России!
Юрьев повернулся к дверям.
- Стойте! - задержал его Зилотти. - Вы куда?
- На берег.
- Посторонним лицам, - отчеканил кавторанг, - не дано право самостоятельно
разгуливать по кораблю. Это не бульвар! Я вызову рассыльного, и он проводит вас до
трапа.
В сопровождении вахты, словно под конвоем, Юрьева довели до трала. Внизу прыгал,
стуча обледенелым бортом о привальный брус крейсера, главнамурский истребитель.
Юрьев еще раз с сомнением оглядел чистую палубу "Аскольда".
- Мы эту самостийную лавочку прихлопнем! - сказал на прощание. - Гуд бай,
братишечки... - И укатил.
Глава четвертая
Брестские переговоры о мире, которые возглавлял с советской стороны наркоминдел
Троцкий, имели несколько ступеней, и с каждой ступенькой все наглее становились
немецкие генералы. Казалось, еше немного, и терпение русских лопнет: молодая страна
снова развернет штыки на кайзера.
Этого ждали и бывшие союзники России. Решительно вмешаться в русские дела они пока
не могли: Западный фронт против Германии еще потрескивал, весь в рискованных
изломах, - Антанте очень не хватало сейчас именно русского выносливого бойца на
фронте Восточном.
Но позиция Ленина была тверда: мир!
Впрочем, мир еще не был подписан. Требования Германии становились невыносимы и...
- И не надо ругать большевиков, - сказал Уилки. - Выругать их мы всегда успеем.
Наоборот, надо изыскивать всевозможные случаи для контакта с ними. Кто знает? Нервы
большевиков могут не выдержать, они лопнут, и тогда у Ленина останется лишь один
путь: в союзе с нами продолжать войну до полной победы...
Адмирал Кэмпен ответил Уилки:
- Я могу только уважать господина Ленина. Видит бог, Ленин - христианин лучше всех
нас! Но его заповедь нам ни к черту сейчас не годится! Мистер Троцкий, конечно же,
склонен к авантюрным разрешениям. Однако его выражения о мире легче всего
укладываются в нашу обойму. Мы должны быть последовательны... Не правда ли? Какова
первая стадия работы?
- Первая стадия, сэр, это Главнамур во главе с Ветлинским.
- Главнамур изжил сам себя... Вторая?
- Мурманский совдеп с Юрьевым во главе.
- Тоже близится к завершению... Третья?
- Вывеска будет приличной: "Народная коллегия".
- Басалаго вполне осознал свою ответственность?
- Да, он готов.
- Тогда в чем же дело?
- Завтра будет метель, - ответил Уилки. - Я говорю: будет, хотя и не ручаюсь, ибо этот
прогноз исходит не от меня, а только от службы синоптиков.
Разговор происходил в адмиральском салоне на линкоре "Юпитер". Привычные
сквозняки гуляли по растворенным отсекам.
Итак, завтра будет метель. Кажется, она уже начиналась, она уже нападала с океана на
неуютный и грязный город, кое-как раскиданный в изложине печальных полярных сопок.
Метель, метель, метель....
Юрьев долго стучал ногами по полу, вдевая ботинки в узкие галоши. Рассовал по
карминам пальто оружие и толкнул двери на улицу. Напором ветра его сразу
приплюснуло к стене барака.
- Ух, - сказал Юрьев и сильно оттолкнулся.
Метель стеганула его в спину. И - понесла. Понесла вдоль улицы, подгоняя в сторону
Главнамура. Нащупал, задвижку, залепленную снегом, рванул на себя двери. Долго потом
отряхивал воротник и шапку, матрос с вахты обивал ему ноги голиком.
- Ну и ветер! Кирилл Фастович на месте?..
Ветлинский сидел на деревянном диване, топорно сколоченном возле его служебного
стола. А возле печурки, растапливая ее, возился на корточках Басалаго.
- Что нового? - спросил начштамур.
- Трудные времена, - ответил Юрьев. - Матросы и рабочие подогреты декретами
центральной власти. А советы в Кеми и Архангельске уже стали писать на меня доносы...
- Кому?
- Конечно, в Совнарком, обвиняя меня в том, что я недостаточно твердо стою на
советской платформе. Надо ждать чрезвычайного комиссара, которого Центр грозился
прислать к нам.
- Я вам привез, - сказал Басалаго. - Только не комиссара, а генерала! Его зовут
Звегинцев, Николай Иванович.
- И кем же будет у нас этот генерал? - спросил Юрьев.
- Возглавит, вооруженные силы на Мурмане. Как технический советник. Ибо теперь не
принято генерала называть генералом. Я встречался с Николаем Ивановичем в Питере...
Он сейчас растерян, выбит из своего положения новым бытом, крахом старого. Но,
думаю, по прибытии сюда он быстро оправится...
Ветлинский недвижно сидел на диване, низко опустив голову, на которой блестели
первые седины. Он очень быстро состарился, этот мурманский диктатор, - буквально за
последние дни.
Басалаго настырно заговорил далее:
- Если мы не захотим воевать, союзники заставят нас воевать силой. Но они должны
быть уверены, что найдут поддержку в России. Ты, Юрьев, прав в одном: нам с Центром
детей не крестить, пора создавать автономное краевое управление...
- Еще как надо! - отозвался Юрьев охотно. - Впрочем, мы можем гордиться: Мурман
давно автономен, он двигается самостоятельно... Без большевистских нянек!
Ветлинский прислушался к вою метели.
- Оставьте... Нельзя доводить Мурман до положения отдельного от России штаба. - И
снова, повесил голову. - Мы вовлечены в работу чудовищных жерновов. Между двумя
мирами. Если, Мишель, встать на вашу точку зрения, то она тоже ошибочна: ни Англия,
ни Франция не способны удержать Россию сейчас. Необходимо вмешательство такой
страны, как Америка, - со свежими, несколько наивными представлениями о мире
грядущем, о мире христианском... У вас ко мне дело? - вдруг спросил он Юрьева.
- Один только вопрос: какова мощь крейсера "Аскольд"?
- А такова, что два хороших навесных залпа, и от Мурманска останется лишь кружок на
географических картах. Могу дополнить, - засмеялся Ветлинский, - из собственных
наблюдений: никого не боятся англичане так, как этого крейсера.
Юрьев цепко, как боксер на ринге, ставил ноги по полу.
- А вы разве не можете распорядиться о сдаче боезапаса?
- Вы - совдеп, вот вы и снимайте!
- К сожалению, - ответил Юрьев, - "Аскольд" выскочил из-под влияния нашего
совдепа. И я подозреваю... Да, я подозреваю одного баламута. Но неужели Зилотти не
послушается Главнамура?
Не отвечая, контр-адмирал скинул валенки и натянул разбухшие штормовые сапоги.
Щелкнул застежками из зеленой меди.
- Я не могу оставаться здесь... угарно. Пойду домой.
Он поднял капюшон на меховике, кивнул острым подбородком и, махнув на прощание
рукой, вышел...
Ветлинский вышел!
Басалаго закрыл глаза. Так, словно молился.
- Что с тобою? - спросил его Юрьев.
- Нет. Ничего. Пройдет.
Было тихо, и уютно потрескивали дровишки в печи.
- Сколько времени? - спросил Юрьев.
- Не знаю...
И тут с улицы застучали выстрелы: два... еще два... четыре...
- Палят пачками. - сказал Юрьев. - Может, выйти?
Хлопнул еще выстрел - одинокий, и только выла метель.
- Мне это не нравится, - поднялся Юрьев. - Все-таки я выскочу посмотрю. Я сейчас!
Накинув пальто, он выбежал на темные улицы. Мело, мело...
Под ногами вихрило и кружило. Качались вдалеке, словно волны, округленные сугробы.
Зорко всматриваясь в темноту, Юрьев шагал по тропке, пробитой еще с вечера беготнёю
прохожих.
Оступился - упал! И рука его с растопыренными пальцами погрузилась прямо в лицо
человека, лежавшего перед ним. Это была неприятная минута: пальцы Юрьева ощутили
нос, губы... и теплые глазные впадины, уже заметаемые порошей. В руке Юрьева
вспыхнул фонарь - луч бил прямо в лицо мертвеца.
Это лежал... Ветлинский? Да, он главнамур!
Кинулся его поднимать, но по вялости рук, по отвисшим бессильно ногам понял -
бесполезно. А на груди мурманского владыки болталась прихваченная булавкой записка.
Юрьев сорвал ее, поднес к лучу фонаря. И прочитал:
ОДИН - ЗА ЧЕТЫРЕХ
Тулон - Мурманск
Сгибаясь под напором ветра, Юрьев вернулся в штаб:
- Лейтенант, помоги... Одному не дотащить! Басалаго встретил его уже одетый.
- Пойдем, - хмуро сказал он, деловито и спокойно шагая по коридору Главнамура; он
даже не спросил Юрьева, что нести, кого нести; след в след, словно охотник на зверя,
Басалаго шагал по сугробам за Юрьевым...
- Беремся! - сказали разом и дружно нагнулись.
В вихрях метели, спотыкаясь и падая, они доволокли мертвеца до штаба.
- Клади! - И шлепнули главнамура на доски его рабочего стола.
Юрьев снял кепку, Басалаго перекрестился... В полночь пурга утихла. Выглянули звезды,
словно небосклон посыпали над Мурманом крупной и чистой солью...
Кто убил главнамура? Официальная версия такова: "Убит неизвестными лицами,
переодетыми (?) в матросскую форму". Да, матросы могли быть исполнителями
приговора - месть против Ветлинского они вынашивали издавна: еще со времен
Тулонской трагедии. А может, местью моряков с "Аскольда" прикрылись, словно броней,
сами же союзники?
Но мы не располагаем материалами британской разведки... А горячее всех молился у
гроба лейтенант Басалаго. Он готов... Готов к тому, на что не соглашался Ветлинский.
Прощальные сирены кораблей, гудки паровозов. Три минуты Всеобщего молчания. На
флотилии (и на кораблях союзной эскадры) приспущены флаги, и плывет над рейдом
траурная мелодия Шопена.
Отставив ногу. Юрьев (пальто внакидку) сидел на углу стола и быстро строчил
карандашом по серой бумаге. Его занимала ситуация на Мурмане: кто будет вместо
главнамура?..
Дверь открылась - заглянул поручик Эллен, запаренный.
- Фу, дьявол! - удивился он. - А мне сказали, что вы, пардон, смотали с Мурмана
удочки. Здесь? Пишете?
- Пишу. Я не тот человек, которого можно уложить спать, когда мне спать не хочется. А
разве кто-то уже удрал?
- Да. После гибели главнамура все словно ошалели! Хоть за воротник хватай. Сейчас
ищем кавторанга Чоколова.
- Начальника-то базы? Хорош гусь.
- Ну ладно! - козырнул Эллен с порога. - Хоть вы-то на месте, все спокойнее... Имею
честь откланяться. Пишите.
Эллен навестил в штабе лейтенанта Басалаго:
- Вечерний отходит через двадцать минут... Успеем! Его нельзя выпускать с Мурмана,
ибо он знает немало.
Ветлинский еще лежал на столе, непогребенный, а морское начальство стало разбегаться;
по Мурманску был пущен слух, что расправа большевиков со всеми главнамурцами будет
жестокой и тайной. "Аскольд", словно зачумленный, был выведен за боны - в карантин:
крейсера боялись. Никто даже не подумал, что, не огражденный бонами, он может быть
доступной целью для любой немецкой субмарины, которая рискнет проскочить в фиорд...
Торопливо шагая вдоль рельсов, Басалаго говорил:
- Уж кому-кому бежать, так это нам. А кавторанг даже не контрил. Пил - и все! Вот
состав на Питер... Поручик, я начну с конца, а вы с паровоза. Сойдемся в середине.
Встретились в середине поезда - в темном полупустом вагоне. Пощупали один другого в
потемках.
- Это вы, лейтенант? - спросил Эллен.
- Поручик?
- Да. Нашли?
- Нет. А вы?
- Тоже нет.
- Пошли сначала. Он наверняка переоделся...
Чоколова нашли под лавкой. Кавторанг лежал там среди мешков, переодетый под
гужбана, что, кстати, очень подходило к нему. Басалаго треснул его по лицу не думая -
сразу: бац!
- Мерзавец! - сказал. - Мы-то ведь остаемся...
Проводник обходил вагоны, зажигая в колпаках дорожные свечи, и объявил, что поезд на
Петроград отходит. Чоколов рухнул на колени, заползал среди лавок.
- Отпустите, - умолял он. - Я боюсь... Ну плюйте на меня. Презирайте. Что угодно. Но
я боюсь... Вы опутали меня, но я не виноват. Из Петрограда едет Чека, я знаю, что ждет
нас!
- Чепуха! - ответил ему Эллен. - Страх очень схож с чувством любви. Как и страстная
любовь, страх тоже проходит.
Выволокли кавторанга на снег, мимо них протянулся состав. И когда поезд прошел мимо,
кавторанг заплакал:
- Вы еще молоды... а я, старый дурак, ввязался! Мне тоже не простят... Отпустите. Зачем
я вам нужен?
Наконец это прискучило, и Басалаго грубо его отпихнул:
- Убирайся прочь... куда хочешь. Ты мне надоел!
- Спасибо, вот спасибо. - И кавторанг побрел в потемки.
Басалаго повернулся к поручику:
- Это же не человек! Он уже ни на что не годится.
Эллен расстегнул кобуру, и два выстрела взметнули тишину.
Чоколов рухнул в сугроб, снежная поземка быстро-быстро заметала его со спины (весной
найдут Чоколова, но не узнают).
- Зачем вы так грубо? - И Басалаго, даже отвернулся.
Эллен дыханием отогревал замерзшие от оружия пальцы.
- Все равно, - ответил, - попади он в ВЧК, он многое растряс бы своим языком.
Пойдемте. С ним покончено.
И долго пугались потом в снежной замети.
На крыльце штаба Басалаго посмотрел на небо.
- Жаль! - произнес. - Крепкий был пьяница.
- Кавторанг и в покер был неплох, - согласился Эллен.
- Черт его знает! - продолжал Басалаго. - Вот лежит он там и даже снов не видит. И
может, в этом как раз его счастье. А что мы, живые? Что будет с нами?..
В этот же день, на самом его исходе, англичане, будто почуяв неладное, созвали
экстренное совещание на квартире консула Холла: надо было помочь русским союзникам
обрести равновесие, ими потерянное.
- Уилки, - спросил Холл, - что вы там ставите на стол.
- Виски, мой амбасадор. Только виски.
- Уберите. Стол должен быть чист. Мне сегодня русские нужны абсолютно трезвые.
Пьяными я их вижу довольно часто.
Появился в черном плаще адмирал Кэмпен и потребовал:
- Виски!.. Уилки, что вы там убираете со стола?
- Именно виски, сэр, я сейчас и убираю.
- Да в уме ли вы сегодня, Уилки? Ведь придут русские.
- Потому-то, сэр, консул и велел убрать виски.
- Оставьте, - сказал Кэмпен. - Нам русских не дано переделать. А сегодня они
должны быть совершенно искренними.
- О, сэр, - ответил Уилки, - им, теперь ничего не остается, как быть предельно
искренними... даже без виски.
- Уберите, уберите, - настоял консул Холл. - Виски можно предложить и позднее,
когда главные вопросы будут разрешены.
Уилки, владеющий русским языком, вел протокол. Консул Британии
...Закладка в соц.сетях
