Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...Спиридонову: на помощь... И -
тронулись.
Спиридонову принесли вымпел, сброшенный с чужого самолета над позициями. Пакет
был обмотан изоляционной лентой. Нервничая и волнуясь, Иван Дмитриевич сорвал
ленту, вскрыл пакет.
Хотя и ждал этого, но только сейчас до конца поверил...
Было что-то издевательское в этом послании, но традиция пилотов не нарушена:
приложили и фотографию. На снимке был виден "Старый друг" Кузякина, разбросанный
от удара об землю. В груде обломков едва угадывался сам пилот, с головою, вошедшей
глубоко в плечи при падении. Труп сильно обгорел, и с трудом можно было узнать, что
это - Кузякин, честный рыцарь олонецких небес... Спиридонову волком выть захотелось.
От жалости.
В эти дни, когда он переживал гибель Кузякина, случилось на фронте несчастье. Как раз
там, где его меньше всего ожидали. Белая банда в двести штыков, возглавленная
опытными проводниками, просочилась между редкими отрядами Спиридонова и вышла
сразу на станцию Суна. Вырезав все живое, бандиты рванули два моста - шоссейный и
железнодорожный, захватили пулеметы, телеграф и пошли шататься по красным тылам
Олонии. Когда Иван Дмитриевич кинулся на этот участок, бандиты уже пятнали кровью
окраины Петрозаводска. Тогда же англичане нажали с севера, и начались бои у
знаменитого Кивача...
Кивач гремел в четыре каскада, - какую уже тысячу лет он гремел в теснине порожистой
Суны! - и брызги водопада освежали лица усталых бойцов. Женька Вальронд не
удержался: ступая босыми пятками по влажным диоритовым камням, он подошел к
обрыву и заглянул вниз... дух захватило. Красота!
Невольно вспомнилось ему старое - державинское:
Алмазна сыплется гора
С высот четыремя скалами,
Жемчугу бездна и сребра
Кипит внизу...
- Кто знает, как дальше? - Никто не знал. - Вот и я, - сознался Вальронд, - не могу
вспомнить. Перезабыл все, чему учили меня в тверской гимназии добрые наставники
моей беспутной младости! Но что наставники? Для них только стихи о Киваче, а для
меня - Кивач... греми, плещи, ликуй!
На эту вот красоту бронепоезд интервентов, стрелявший от станции Суна, обрушил
химические снаряды. Женька Вальронд успел все же сделать несколько выстрелов, после
чего, отравленный, полег возле пушки. Товарищи вытащили его из газовой зоны.
Англичанам осталась пушка, умевшая воевать без бойка; и пусть теперь удивляются,
почему она стреляла, - до архимедова гвоздя им наверняка не додуматься...
На станции дежурила санитарная дрезина под флагом Красного Креста, и военфельдшер
развел руками при виде Вальронда.
- Только скорость, - сказал он бойцам. - Надо носить противогазы. Но... понимаю,
понимаю: их у нас нет.
Только скорость - и рельсы звенели под дрезиной: как можно скорее в Петрозаводск!
Женька Вальронд еще нашел в себе силы, чтобы пошутить:
- Адмирал приказывает дать "фуль-спит". Не бойтесь, если полетят заклепки... скоро на
капитальный ремонт!
Фельдшер не снимал пальцев с пульса Вальронда. Мичман лежал на дрожащем полу
дрезины, и его несло зеленой дрянью. Он и сам был зеленый, как лес за окном, как эти
борта камуфлированной дрезины. В мутном зеленом свете все скользило сейчас перед
ним, а в зеленых окошках качалось зеленое небо.
Вальронд все чаще терял сознание, уходя в беспамятство так глубоко, словно в пучину
безбрежного океана, и когда приходил в себя, то запах фуксина - именно фуксина, будь
он неладен! - ножиками врезался ему в окровавленные ноздри.
- Кажется, кончается, - произнес фельдшер.
Руки Вальронда срывали пуговицы, он мучился, одежда на нем тоже разила фуксином.
Зеленый фельдшер склонялся над ним, роняя слова, которые тоже казались зелеными...
Левая рука лекаря лежала на пульсе, правая полезла в карман за часами; фельдшер нажал
кнопку - крышка часов отскочила, обнажая старенький циферблат и стрелку, быстро
скачущую вслед отжитым секундам.
Фельдшер тихо повторил:
- Он кончается...
А через минуту:
- Он умер...
Бойцы обнажили головы. С воем сирена разрезала лесную тишь. Темнело уже. Был
включен путевой прожектор, и ночь пробило светом насквозь - до глубины конца. До
самого конца этой ночи, этой его последней ночи...
...А в лучезарные моря выходили сияющие, как жизнь, эскадренные миноносцы. Лихо
заломлены их трубы и склонены от скорости мачты. Ах, какой волшебный мир лежал
перед ним! Ах, какие славные всё имена! Эсминцы вспарывают волну острыми скулами, а
на скулах - золотом - надписи: "Свирепый", "Ревностный", "Сокрушительный",
"Неистовый", "Достойный", "Разъяренный", "Гневный", "Неотразимый".
...Виден дым по горизонту. Тяжело выплывают в океан титаны русского флота:
"Ретвизан" и "Паллада", "Ослябя" и "Гангут", - вот они, славные витязи России,
закованные в кольчуги пугиловской брони, с прищуренными линзами вместо глаз, глядят
на мир из-под шлемов орудийных башен.
...Кого там выбросил океан в вихрях пены? Это спешит на врага доблестная "Пантера", за
нею режет глуби "Кайман", рыскает героическая "Касатка", крадется из пучины
свирепый "Ягуар" - славные русские субмарины, узкие рыбины с людьми отваги и
мужества в душных отсеках...
Кто сказал, что больше нет флота в России?
И пусть я подыхаю здесь, на полу этой дрезины, и пусть зеленый лес шумит за окном, а не
море в иллюминаторе, но разве же это - главное?.. Море! О море! И на золотых
пляжах - красивые женщины, которые солнечно сбегут в соленые брызги и уплывут
навсегда, взмахивая длинными руками... Море! Боже ты мой, море... море... Зеленое море!
Один из бойцов тронул фельдшера за рукав серенького халата:
- Смотрите, у него открылись глаза...
- Это бывает... от тряски! Но в Петрозаводске ему их закроют. И челюсть подвяжут как
надо. Мы всех павших хороним очень аккуратно... Махра есть, ребята?
Когда бойцы еще раз оглянулись, Вальронд сидел, прислонясь к борту дрезины. Его
рука - слабая, дрожащая - вдруг стала подниматься, показывая на фельдшера.
- Выбросьте его за борт! - велел он. - На полных оборотах! И чтоб я больше никогда
этого пророка не видел...
Рассыпая махорку, фельдшер кинулся к Вальронду.
- Ожил? - закричал он.
- А твое какое дело?.. Ко мне близко не подходи. Иначе я тебе еще до Петрозаводска
глаза закрою. И челюсть подвяжу как надо. Чтобы не отвисала от глупости. И похороним
мы тебя очень аккуратно... Где мы сейчас?
Уже блеснули из зеленой мглы веселые огни.
- Петрозаводск!
- Это хорошо, - сказал Вальронд. - Не мешает иногда молодому человеку показаться
из леса в городе...
А дальше была тоска. Потянулась жизнь через госпитальные коридоры: Петрозаводск,
Вологда и - Котлас... Долго еще мир колебался в зеленом свете, словно мичман взирал
на него из прохладной морской глубины. Немного оправившись, Женька Вальронд пошел
на Двину тралить магнитные мины. Никто не знал тогда, как их надо тралить. Вальронд
тоже не знал, но... тралил. Калечились на Двине в этом году крепко - и корабли и люди.
Но главные события на фронтах прошли мимо Вальронда: отравление газом долго еще
давало себя чувствовать, несмотря на его железное здоровье!
И долго еще мучил его запах фуксина. И часто шла кровь - носом и горлом...
"Выживем?.. Конечно, выживем!"
На пристани в Архангельске, как раз напротив собора, высадился генерал Роулиссон,
которого с нетерпением ждали англичане, и - особенно - лейтенант Уилки.
Кто же был этот пожилой энергичный генерал?..
Роулиссон называл себя так:
- Специалист английской армии по скорейшей эвакуации этой армии...
Век живи - век учись; оказывается, бывали и такие специалисты - по смазыванию
пяток салом, чтобы удирать было удобней.
Генералу Роулиссону армия большевиков предоставила все возможности, чтобы он с
блеском продемонстрировал свои незаурядные способности...
Итак, внимание, читатель: сейчас заканчивается интервенция и начинается
миллеровщина.
Глава третья
С фронта сходились к Архангельску отпетые чаплинцы.
- Что? - удивлялись. - Эти подлюги англичане уходят? Шею свернем... Отнять у них
пароходы! Оцепить британские казармы! Мы должны удержать их на позициях
пулеметами, как они держали французов, сербов и итальянцев. Пусть только попробуют
уйти!
Но фронт разваливался, и англичане считали уже абсурдом выправлять его и удерживать.
Однако генерал Роулиссон приехал не с пустыми руками: чтобы обеспечить прикрытие
эвакуации, он привез с Западного фронта в Архангельск пять мощных танков и батальоны
испытанных в войне добровольцев.
Никогда еще британская армия не была так сильна на севере России, как в этот момент.
Королевские стрелки Гемпширcкого полка, пехота легкого марша - Оксфордская и
Венская, прославленная в войнах! "Каждый отряд, - расхваливал подкрепления
"Мурманский вестник", - сам по себе представляет законченную отдельную часть всех
родов оружия, включая превосходно обученную артиллерию, инженерные войска,
пулеметные команды, батареи траншейных мортир, королевский медицинский персонал
и персонал тыловой службы королевской армии..." Громадная сила выросла перед
армией - Шестой героической, которая была ослаблена и обескровлена, которая лучших
своих бойцов отдала на другие фронты республики. Среди белогвардейцев лишь немногие
знали о предстоящей эвакуации англичан, - остальные по дурости снова рассчитывали
на грандиозное наступление.
Но Лондон упрекал Айронсайда как раз в том, что он засиделся в Архангельске и не вывел
свою армию из России гораздо раньше. Теперь эвакуация грозила обернуться постыдным
драпанием, а этого англичане всегда боялись: для них престиж значил много!
Требовалось уйти с помпой - при развернутых знаменах, чтобы пели торжественные
фанфары, чтобы громыхали парадные барабаны, чтобы архангельцы стояли шпалерами
вдоль улиц и плакали бы от жалости, что англичане их покидают... За тем-то и прибыл
генерал Роулиссон, чтобы стыдное бегство выглядело достойной и приличной эвакуацией.
Громадная эскадра транспортов уже спешила из метрополии, задымливая горизонты,
дабы снять в Архангельске армию... Целую армию, это не шутка!
На прямой вопрос Миллера:
- Что же будет с областью, когда вы уйдете? - Айронсайд честно ответил:
- Нетрудно догадаться, что вслед за нами, наступая нам на пятки, сюда придут
большевики...
- Это предательство! - выпалил горячий полковник Констанди.
Айронсайда громкие фразы смолоду не смущали.
- Где вы видите предательство? Во избежание лишних жертв, правительство моего
короля предлагает всей вашей армии покинуть север с нашей армией... Вы еще
пригодитесь на юге России!
- Сколько вы можете выделить нам тоннажа? - спросил генерал Марушевский, уже
готовый сорваться с места.
- Свободных кораблей нет, - отвечал Айронсайд. - Но мы вас в беде не покинем.
Вызовем транспорта даже из Австралии! Даже из Индии! Четырнадцать тысяч тонн мы
вам твердо обещаем...
Прослышав об этом, фронтовое офицерство с воодушевлением заговорило об отъезде. Но,
как всегда и бывает, мнение штабистов победило мнение офицеров фронта. Миллер и его
окружение были в это время загипнотизированы успехами армии Деникина и решили
борьбу продолжать... без англичан!
Как раз прибыло и подкрепление из Англии: большой пароход полдня выгружал на
пристань русских офицеров. Где их набрали англичане для Миллера, трудно ответить
точно: кого из Дании, кого из плена, кого из Германии, - как бы то ни было, но,
прекрасно обмундированные, сытые и снаряженные, офицеры выгрузились на причалы.
Выгрузились - и сели на доски, как беженцы. Издали бивуак выглядел воинственно. Но
подойди ближе - и заметишь другое: лица измучены, в глазах смятение и тоска...
Хлопнул первый выстрел. Никто даже не пошевелился. Второй выстрел. Нехотя встали,
вскинули на плечи мешки с вещами и тихо, без слов, тронулись на ночлег. А на досках
причалов остались лежать два трупа. Эти двое самоубийц уже давно ни во что не верили,
как не верили и те, кто шагал сейчас с мешками по темным улицам. Только этим двум -
совсем еще юным - острее вошла боль в сердце при виде родины, и эту боль они
заглушили пулями... Их накрыли шинелями и быстро унесли. Да, офицеры белой армии
1919 года были уже не те, что в 1918 году!
А на пальце у генерала Миллера образовалась мозоль от пера: в последнее время
северный владыка много писал. Отсюда, из канцелярии правителя, под окнами которого
стоял лысенький Ломоносов с цимбалами, расходилась корреспонденция по всему миру.
От Лондона - до Иркутска, от Новороссийска - до Хельсинки!
Он еще раз потрогал мозоль на пальце и стал писать.
Миллер писал Черчиллю, который в парламенте хвалил его в таких выражениях:
"Смотрите, как здорово там управляется этот Миллер!.." Поначалу Евгений Карлович
просил Черчилля вообще оставить британские войска на севере, потом умолял оставить
хотя бы еще на недельку. Ладно, писал в третий раз, пусть останутся только добровольцы;
сейчас же, по прибытии Роулиссона, он уже мирился с тем, чтобы англичане ушли, но
пусть они только не трогают своих гигантских складов...
Недавно кровавой метлой прошла семьсот верст рейдовая конница Мамонтова, -
осталось еще немного, и Мамонтов был бы в Москве; на Петроград наседал Юденич;
Колчак, отброшенный за Урал, еще держался в Сибири. Казалось бы, зачем уходить
англичанам? Разве они не видят сами, что условия борьбы не так уж плохи, как им
кажется из далекого Лондона?
Но генерал Роулиссон при встрече с Миллером сказал:
- Большевики - тоже русские, а я знаю русских! Я их очень хорошо знаю: они слишком
долго запрягают, но зато быстро ездят. Нам надо спешить, чтобы в сентябре нас уже здесь
не было...
И они пошли в свое последнее наступление. Шестая армия отшатнулась назад перед
натиском, дрогнула и... выпрямилась. Пятнадцать двей шла молотьба орудий на станциях,
моряки Северо-Двинской флотилии прогнали мониторы англичан до Ваги, выбили их
оттуда и захватили Важское устье. Эта неожиданная победа краевых войск круто
изменила все британские планы.
- Они уже запрягли! - волновался Роулиссон. - И сейчас понесутся вскачь... Мы
уходим. Немедленно.
Генерал Айронсайд снова навестил Миллера.
- Дружище! - сказал он ему. - Еще раз предлагаю уехать вместе с нами... к Деникину!
Мы берем на себя все расходы по перегонке вашей армия водою из Архангельска в
Новороссийск, вокруг всей Европы. Это будет замечательное путешествие, и отдохнувшие
в пути солдаты пойдут в бой уже с юга Россия...
Миллер сомневался. Последний удар нанес ему умный генерал Нокс, который из Сибири,
из ставки Колчака, телеграфировал в Лондон категорически:
ЕСЛИ 150 МИЛЛИОНОВ РУССКИХ НЕ ХОТЯТ БЕЛЫХ, А ХОТЯТ КРАСНЫХ, ТО
БЕСЦЕЛЬНО ПОМОГАТЬ БЕЛЫМ...
За окнами текла просторная Северная Двина, свежий ветер гонял чаек, не давая им
садиться на воду. Пахло дымком: что-то горело в городе, но - что, ни у кого не
дознаешься. Генерал Миллер объявил:
- Господа, чует мое сердце, что пора открывать эмиссионные кассы для обмена денег по
курсу на фунты...
Одновременно с этим, засучив рукава, рванулся вперед генерал от эвакуации Генри
Роулиссон.
- Парни! Начинай! - вот его исторические слова.
Как только он произнес эти слова, так сразу и началось.
Русские тоже начали... панику.
Паника началась с одной бумажонки, неосторожно опубликованной Айронсайдом; в ней
жителям города предлагалось покинуть Архангельск (точнее - покинуть родину) и особо
указывалось, что британское командование отныне снимает с себя всякую
ответственность за безопасность населения.
Сразу стали вязаться чемоданы. В стане Миллера одно совещание сменяло другое.
Четырнадцать тысяч тонн водоизмещения - хватит ли?.. Никто не мог решить точно:
уходить или оставаться?
- Я бы остался, - бубнил Евгений Карлович. - Останемся?..
Протоиерея Лелюхина снарядили в далекий путь к "его высокопреосвященству
митрополиту Англии, архиепискому Кентерберийскому". Архангельское духовенство
выражало надежду, что "английские христиане, проникнутые желанием помочь своим
братьям, скажут своему правительству, что теперь еще преждевременно лишать братской
помощи Северную область". Лелюхин собрал дочерей, велел им, коли не будет дождя,
поливать редиску на огороде и, помолясь, отбыл со слезницей в Англию...
И вот тут-то (именно сейчас!) в штабе Миллера, вспомнили об оппозиции... Не
чаплинской оппозиции, а - эсеровской.
- Вернуть! Призвать! - распорядился Миллер. - Будем создавать единый
антибольшевистский фронт...
Эсеры снова заходили в именинниках. Торжественно открылось земско-городское
собрание. Трибуна к услугам эсеров: хочешь говорить - говори, никто за холку тебя не
схватит. Эсеры даром хлеба не ели и полностью поддержали генерала Миллера,
желавшего бороться с большевиками далее - уже без англичан. Склепали тут же, на этом
совещании, новое, правительство - "правительство обороны". Эсеры выпустили
обращение к солдатам на фронте:
"...держать крепко винтовку в своих руках, не поддаваться слухам и большевистской лжи,
верить своим начальникам и исполнять их боевые приказы..."
- А они совсем не плохие ребята, эти эсеры, - радовался Миллер, - с ними,
оказывается, можно налегать в одном хомуте...
Газетчики писали так: "Правительства у нас, слава боту, нет, зато у нас есть
главнокомандующий".
- Что они там заврались? - обижался Миллер. - У нас есть правительство... даже с
тремя эсерами в составе кабинета!
Евгению Карловичу в "правительстве обороны" достались по-прежнему два портфеля,
самых весомых - иностранных и военных дел. Три эсера были приданы как "заложники
демократии". Но пока они делили портфели, докеры в порту отказались грузить баржу со
снарядами, которых с нетерпением ждали на фронте. Забастовку гасили арестами и
казнями. Но теперь у Евгения Карловича руки были чисты; никто не посмел бы упрекнуть
его в диктатуре, ибо забастовку гасили заодно с ним и эсеры.
- Нет, ей-богу, - восхищался Миллер, - мне эти эсеры положительно нравятся! В них
что-то есть, как в чужой жене: боишься подойти - все-таки жена чужая, а когда
обнимешься первый раз, то так приятно... И хочется обниматься далее... только с чужою
женою!
Между тем генерал Владимир Владимирович Марушевский, вконец отчаясь, еще раз
оглядел чичиковщину Архангельска и твердо убедился в полной невозможности
продолжать борьбу. Ни с англичанами! Ни без них! Конец один - эмиграция... По
собственным подсчетам, он удостоверился, что четырнадцати тысяч тоннажа вполне
хватало для бегства, ибо армия дала бы от силы десять тысяч офицеров, а число жителей
Архангельска, которым стоило опасаться Советской власти, достигло бы никак не более
четырех тысяч человек. Итого, на каждого эмигранта приходилось бы по целой тонне
водоизмещения. Этого тоннажа хватило бы даже на вывоз мебели!
Марушевский собрал у себя на квартире частное совещание из офицеров-фронтовиков,
которые его знали и уважали.
- Я, - заявил им генерал, - не верю в эсеровский ложно-патриотический пафос, не
верю в силу лозунгов наших демократов... Тридцать лет жизни я отдал русской армии, и
"щи с кашей" кажутся мне гораздо важнее в борьбе, нежели пустые слова. Давайте,
господа, раз и навсегда решим четко: или - уходим, или - остаемся. Мое мнение
таково: без англичан нам здесь делать нечего, в борьбе с большевизмом мы потерпели
поражение.
Фронтовики были согласны закончить борьбу с большевиками (в этом вопросе они дали
фору даже эсерам) и сообща договорились, что надо высказать свое мнение
главнокомандующему. Но генерал Миллер, как ни колебался, все-таки не был свободен в
своем окончательном решении.
- Поймите, - отвечал он делегации офицеров, - мы с вами не одни. Наша северная
армия не является отдельным, самостоятельным организмом. Мы - лишь звено в
длинной цепи железных фронтов, охвативших совдепию. Бросив оружие под
Архангельском, мы предадим Деникина, идущего на Курск, мы подведем Юденича,
который снова зашевелился под Ямбургом, а сам адмирал Колчак уповает на Деникина в
такой степени, что советует мне держаться и после ухода англичан...
Марушевский, до этого молчавший, вдруг, расстегнул кобуру и достал оттуда револьвер.
Резко провернул барабан.
- А если оставаться, - заявил решительно, - так пошли к англичанам с оружием и
заставим их силой остаться с нами до конца. Нас сейчас в четыре раза больше британцев.
Наша армия (пора сказать правду) ненавидит англичан, и можно уже оставить в
разговорах с британцами тон бедных просителей...
Вся ватага офицеров дружно направилась к Роулиссону, который (как писал впоследствии
сам Марушевский) "принял нас как какой-нибудь вице-король принял бы негритянскую
делегацию...". От этого чванства Марушевскому стало так тошно на родимой земле, что
он даже не стал совать револьвер в лицо британскому лорду, а повернул от самых дверей
прочь...
И потаенно заблуждали опасные слухи о том, что на фронте зреет заговор переворота. Не
чаплинского, нет! Кандидатом в главнокомандующие выставляли полковника Констанди,
самого толкового и умного офицера-фронтовика, который должен сложить оружие армии
перед большевиками и вывести армию... Куда ее вывести? Не в лес, конечно. Наверное, за
океан.
Жене своей Марушевский говорил:
- Если эсеры перестали представлять оппозицию по отношению к Евгению Карловичу,
то теперь я, невольно поставленный во главе эвакуационных настроений армии, стою во
главе оппозиции. Мое положение ложно и может только стеснять командующего...
Повидавшись с Миллером, он прямо так и заявил:
- Пока в моей лояльности никто не сомневается, мне следует уехать. Сами
обстоятельства таковы, что скоро я буду поставлен силою обстоятельств - против вас!..
Перед отдачею сходней на борт уходящего корабля порывисто взбежал Миллер и,
всхлипнув, крепко обнял Марушевского:
- Прощайте! Навсегда!., Как я рад, что хоть вы останетесь живы... А мы остаемся
погибать. Еще раз - прощайте!
Завернувшись в шинель, Миллер уселся в автомобиль, извлек из кобуры фляжку с ромом.
Машина неслась по колдобинам переулков, а на перекрестках толпился народ, читая
свежее объявление властей:
"Предупреждаю всех, имеющих претензии к союзному командованию, о
необходимости поспешить с их предъявлением в Союзную Комиссию
(Банковский переулок, дом № 14), так как с 10 сентября с. г. прием
претензий Комиссией уже прекращается..."
А над пристанями Архангельска разносился клич Роулиссона:
- Парни! Продолжай!
И - продолжалось.
О читатель, ты не знаешь, что такое цемент!
Еще вчера эти мониторы бросали на двинском фарватере страшные магнитные мины. А
сейчас корабли стоят за Мудьюгом - одни опустошенные остовы корпусов, - и в
распахнутые люки мониторов жидкой лавой течет серый цемент... Команды сняты, карты
и документы уничтожены заранее.
Генерал Роулиссон - специалист опытный и грязной работы не боится: его мундир
забрызган серыми кляксами цемента.
- Черт! - говорит он. - Усильте же еще давление.
Помпы воют - тяжелая лава затопляет машины, кубрики команды; все иллюминаторы
настежь открыты, и через них уже выдавливаются наружу толстые серые колбасы. Это
цемент, который успел подзастыть.
Роулиссон говорит:
- Кажется, сейчас наступит критическая точка...
Верно: корабли уже задыхаются, их борта лишь чуть-чуть возвышаются над морем, и
разом, словно камни, мониторы уходят на глубину. Всё! - теперь большевики никогда не
смогут поднять их. Да и поднимать бесцельно: внутри кораблей все так
зацементировано - борта и машины, - что не отковырнешь даже отбойным молотком...
- Что они там творят? - хватались за голову в русских штабах, когда узнали, какая
судьба постигла боевые корабли.
Роулиссон прибыл на аэродром.
- С авиацией возни меньше, - авторитетно заявлял генерал. До чего же здорово горят
самолеты! Аэроплан пшикнет разом и потом пылает, охваченный бойким пламенем. С
треском рвется парусина обтяжек, с воем сгорают сверкающие "хэвиленды".
Вздыбливая землю, взлетают к небу артиллерийские склады, - долго оседает потом эта
земля на крыши окрестных деревень. Широко размахнувшись, британские солдаты
забрасывают винтовки и автоматы в реку. Шоферы выводят машины на пристань,
включают моторы, и автомобили - без шоферов! - на полной скорости летят через
причал...
Труднее с пушками, но генерал Роулиссон от артиллерии не оставит и духу. Замки пушек
топят в болоте - подальше от самих пушек, чтобы никто не нашел; топорами солдаты
сшибают панорамы прицелов, хрустят под обухами нежные, хрупкие линзы.
- К черту всё! - говорят они, вытирая пот; солдаты устали, но эта работа им не в
тягость - войне конец...
Когда возмущенный Миллер потребовал от Роулиссона объяснения, тот ответил ему:
- Большевикам не остается ничего!
- Вы, как союзники, всё должны оставить нам... нам.
- Передать оружие вам - это значит, что большевики скоро отберут его от вас. Приказ
таков: ничего не оставлять...
На палубы транспортов настелили накат из бревен, и танки с ревом поползли с берега.
Наконец в таможне Роулиссон разглядел шесть тракторов - велел и трактора грузить на
свои корабли.
Миллер рвал и метал - в полной панике:
- Что вы делаете, генерал? Уж трактора - ладно, землю нам здесь не пахать, но за
каждый танк мы платили из своего кармана по пять тысяч фунтов.
- Уже поздно, - отвечал Роулиссон.
- Вернуть чужое, генерал, никогда не поздно.
- Согласен. Но только не в этом случае. Мы погрузили танки на самое днище кораблей,
как балласт, и сверху они завалены военным имуществом. Поднимать их обратно из
трюмов - это работа, которая задержит отход наших войск на несколько дней. А мы
более не можем ждать: большевики гонятся за нами по пятам. У вас еще осталось два
танка - можете передать их от моего имени большевикам на память!
Баржа за баржей выплывала через дельту реки в открытое море. Там открывались днища,
и на грунт горохом сыпались консервные банки... Сколько их? Миллионы.
Вот он, славный английский корнбиф, вот душистая ветчина с горошком, вот нежная
мармеладная паста. Джемы летят в море - смородиновые, клубничные и, конечно же,
яблочные - без них англичане ни шагу! Теперь все это топится самым безжалостным
образом. Табак тоже летит за борт, кипы табаку плывут по реке. Отравляя воду, течет
Двиною бензин, нефть, мазут... Страшно подойти к воде: она лиловая от жира. В этот жир
сыпят муку и сахар!
Надо отдать справедливость генера
...Закладка в соц.сетях
