Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...над лесом: круглые блюдца белых озер, первая моховая зелень;
тянулись за крылом косяки птиц - на север, на север... Вальронд следил за тенью
"ньюпора", летящей по земле далеко внизу, и ему вспоминались яркие тропики, дурман
Сингапура и знойная Палестина, где их душило хамсинами, - но все это было не то, както
не так ласкало и тешило душу. А здесь, на севере, чудный воздух! Роскошный климат!
Недаром Петр Первый открыл первый курорт в России именно в этих местах, над
которыми они пролетают сейчас. Женьке Вальронду очень хотелось связать свою
дальнейшую жизнь и службу на флоте именно с русским севером...
Кузякин молча вел "ньюпор", и серебристый нос машины плотно прессовал перед собой
воздух и пространство. Но вот аэроплан круче пошел вниз, со свистом натянулись под
напором ветра растяжки плоскостей. Плавно наплывала земля, вдалеке блеснули рельсы
Мурманки, и Вальронд спросил:
- Уже?
- А как ты думал? Уже...
На земле их встретил Спиридонов, измученный, с повязками на руке и на голове. Его
шатало от потери крови и голода. Однако он нашел в себе силы, чтобы улыбнуться - и
Вальронду, и Кузякину.
- Тиф? - спросили они его.
- Нет. Вши есть, а тифа нету... Кузякин, - сказал он пилоту, - ты не ломайся: слова эти
о "Старом друге", даже черепушку с костями - черт с ними, оставь. Пускай тебя
англичане боятся! Но красные звезды нарисуй на крыльях. Иначе я не ручаюсь, что мы
тебя не подстрелим...
Кузякин согласился: на крыльях появились красные звезды. Но эти яркие звезды плохо
вязались с черепом и костями! Тоща, печально вздохнув, пилот замазал мрачные атрибуты
смерти.
- А "Старого друга" не трону! - заявил упрямо. - Машину можно называть как хочешь.
Пускай ко мне не цепляются! Я буду воевать, как мне нравится: в небесах начальства
нету...
Спиридонов вдруг обрушился на Вальронда:
- Флотский! А ты чего разлегся здесь кверху пузом?
Вальронд скинул с лежанки распухшие ноги:
- Товарищ Спиридонов! Ведь я все-таки природный артиллерист. А что мне здесь
показали? Пушку, у которой затерян ударник. Я могу стрелять из нее всю жизнь - и ни
разу не выстрелю! Ибо боек, как вам известно, разбивает капсюль, и происходит от этого
выстрел. Чем же я его буду пробивать? Пальцем?..
- Незадача, - сказал Спиридонов. - Но другой у нас нет. Валяйся тогда. Может, с бою
добудем тебе артиллерию исправную...
С улицы шагнул в избу капитан Кузякин, сказал:
- Спиридонов, я у тебя мичмана забираю.
- Куда?
- В деревню.
- Зачем?
- Самогонку варить будем. Ведер десять... для начала!
Спиридонов даже растерялся, а Вальронд обрадовался:
- Это как понимать, Кузякин?
- А так и понимай. Бензина-то нет! Полечу на самогонке...
В соседней карельской деревне, сидя в амбаре, до утра варили из картофельной барды
крепчайший самогон. Над лесом просветлело солнечно и радостно, запели птицы, когда
пошел первач - горячий и прозрачный.
- Давай тяпнем по первой, - предложил Кузякин. - А потом я газолином все разведу,
тогда уж пить нельзя{30}.
Они вернулись в отряд только вечером, неся полные бидоны звериной "казанской смеси".
Успели и выспаться в деревне.
- Никак трезвые? - удивился Спиридонов. - Ай да молодцы! А я было уже крест на вас
до субботы поставил...
Залив бензобаки горючим, Кузякин попросил Спиридонова показать ему на карте, где
находятся англичане, где французы, где русские. Вальронд помог военлету разобраться с
тюками иностранной литературы.
- Вот это на английском, - сказал. - Не спутай!
- Ясно. Ну, а французский-то малость отличаю...
- Не ошибись, - вмешался Спиридонов, - да не сбрось французам по-английски, а
британцам - наоборот. Тогда все это дело на подтирку пойдет... А для наших бандитов
возьмешь чтение?
Кузякин пихнул ногой ящик со стрелами:
- Во... том первый! Эй, морской! Хочешь, вместе слетаем?
- Нет. Я тебя боюсь. Ты мужчина слишком злой.
- Это верно, - ухмыльнулся Кузякин и пошел к своему "Старому другу", поджидавшему
его на поляне.
- Спиридонов. - крикнул он издали. - А я этого сопляка собью, я ему этого не прощу.
И кроме меня, сбить его больше некому!
- О ком ты там? - не понял Спиридонов.
- Да все о нем... о моем ученике, Постельникове! Из-за этой гниды мне пузо зашили
гнилыми нитками. Нагибаться больно...
Он ушел над лесом - на север, на север, на север.
Ниже самолета летели гуси - тоже на север...
Глава восьмая
Еще зима над древней Печенгой - зима, и воет в колодце фиорда ветер, задувающий с
океана. Здесь параллель шестьдесят девятая, и весною даже не пахнет, лишь посерел лед в
ущельях.
Над раскрытым гробом сладко и умильно поют монаси.
Холодное солнце, в дымном венчике, нависает над миром.
- Ныне, хосподи, отпущаеши раба божия...
Теперь что ни день, то покойник: узники Печенгской тюрьмы вымирают. Их держат в
ямах бункеров, и только мертвые способны оттуда выбраться. Юнкера охраны вытягивают
мертвецов на веревках: "Раз-два - взяли! Еще - взяли!.."
В согласное пение монахов вступает сам настоятель тихой полярной обители,
подхватывая могучим басом:
- ...и раба божия Игнатия Власьева-ааа... что был допреж сего, в миру здешнем,
машинистом дела минного-ооо... А-а-а!
Волосатая пасть игумена жадно заглатывает сырой морозец.
А на покойнике - поверх тельняшки - форменка-голландка. На груди бескозырка, на
которой гвардейская ленточка Сибирской флотилии с вытертым золотом на восьми
звонких буквах - "АСКОЛЬД".
Длинными шагами, выкидывая впереди себя стек, подходит к братии капитан Смолл
(комендант концлагеря); за ним - переводчик. Монахи, как-то сразу поникнув, с тихим
шелестом разбредаются от гроба. Англичанин долго и пристально рассматривает
покойника. Минута... две... Резкий шаг в сторону отца Ионафана - и взметнулся стек,
упираясь в панагию, надетую поверх старого, засаленного тулупа.
- Большевик?
- Что вы, сэр? Я... боцман. Боцман с бригады крейсеров.
- Он говорит, - сказал переводчик коменданту, - что он не большевик.
- Ну да! Был боцманом. А большевиком - николи...
- Настоятель, - продолжал переводчик, - категорически отрицает свою
принадлежность к партии злодеев-коммунистов.
Отец Ионафан широко перекрестил матроса в гробу.
- Мы, монахи, - пробурчал он, - должны терпеливо нести крест свой. Но... пардон,
уже поднадоело. Не взыщите, сэр, ежели мы этот крест где-нибудь и свалим ненароком...
- Что он бормочет, этот старик? - спросил Смолл. - Настоятель сказал, что ему
последнее время все труднее и труднее соблюдать свою святость.
- Передайте ему, - велел Смолл, - что я знаю все его шашни!
- Комендант лагеря говорит вам, - сказал переводчик, - что он знает, к сожалению,
все ваши похождения.
- Эка хватил! - нахмурился отец Ионафан. - Все мои похождения сам господь бог не
ведает. Пущай не липнет, смола несчастная!
- Что он сказал сейчас?
- Настоятель говорит, что вы напрасно ему не доверяете. Он торжественно заявляет о
своей полной лояльности...
Отец Ионафан повернулся и пошагал прочь от англичан.
Смолл с переводчиком остались одни возле гроба.
- Что будем делать, сэр? - растерянно осведомился переводчик.
Смолл упорно разглядывал мертвеца.
- Скажите этому покойнику, - произнес комендант, - чтобы он не дурил и встал!
Мороз усиливается... Скажите ему, что я обещаю не сердиться на него, если он встанет!
Склонясь к белому уху мертвеца, переводчик добросовестно перевел приказ коменданта.
Но "покойник" - ни гугу: умер!
- Может, сэр, он действительно умер? И мы пристаем к нему совершенно напрасно?
- Да нет же! - ответил Смолл. - Видите, как у него трясется веко правого глаза. И
снежинки растаяли на лице...
- Они тают, сэр, - удивился переводчик.
Смолл схватил покойника за плечи, посадил в гробу.
- Ты долго будешь притворяться? - кричал ему по-английски. - Встань, и я приму все
за милую русскую шутку... Переведите!
- Комендант лагеря - ваш большой друг. Он говорит, что и сам любит пошутить. Но
сейчас шутить неуместно.
Смолл отпустил руки, и покойник, медленно разгибаясь застывшим телом, словно
тягучий воск, опять плавно улегся на свое ложе.
- Ладно! - отчаялся Смолл. - Все русские не дураки выпить. Спросите его, не хочет ли
он выпить.
Переводчик взял флягу с коньяком, тыкал ее в синие губы:
- Эй, приятель! Хватит... ты же замерз. Выпей... Смолистый коньяк струился по лицу, но
губы минного машиниста Власьева не дрогнули и не разомкнулись.
- Скажите ему, - велел Смолл, - что я умываю руки. Если он умер, то он для меня
умер навсегда. Я его закопаю!..
Переводчик пошатнулся от страха и сказал кратко:
- Встань!
И покойник все понял: когда его понесли на кладбище, веки глаз затрепетали - вот-вот
откроются. Но длинные гвозди уже пробили крышку гроба. Юнкера подхватили гроб,
бросили его в яму и поспешно закопали.
Ночью за околицей монастыря тишком собрались монахи с лопатами и вырыли гроб из
земли. Но аскольдовец Власьев, поседевший как лунь, - он лежал уже на боку - был
мертв. Он задохнулся или замерз, или просто не вынес ужаса могилы.
Но Власьев никого не выдал. И его снова зарыли.
Отец Ионафан выпил в келье самогонки и заплакал:
- Хосподи, доколе табанить?
Ефим Лычевский (писарь с дивизиона эсминцев) залез пальцами себе в рот, вынул из
десны зуб и, дурно дыша, сказал сипло:
- Гляди, инженер! Восьмой пошел... Я туга с осени самой.
Небольсин схватил полено, погнался в глубину ямы. Трах поленом! - и вышел на божий
свет, держа за хвост крупную мышь.
- Есть одна, - обрадовался, как ребенок. - Я говорил, что сейчас, по весне, лемминги
пробудятся от спячки и будут падать через щели к нам в яму...
Отовсюду, с высоких нар, строенных по краям глубокого бункера, пошли хлестать плевки,
раздались возгласы отвращения:
- Брось! Что ты крыс таскаешь? Нешто сожрешь?
- Какая же это крыса? - возмутился Небольсин. - Это лемминг, полярный сурок.
Крысу и я бы жрать не стал, я вам не ходя-ходя из Шанхай-города. А лемминг корешками
да травинками кормится, он чистенький...
В этот день они узнали, что Власьева, по приказу коменданта, закопали живым. В яме
бункера царила подавленная тишина. Значит, этот путь к бегству отрезан. Четверо уже, с
согласия отца Ионафана, проскочили удачно. Монахи несли их на кладбище, где
закапывали пустой гроб, а сам "покойник" скрывался. В бункере даже был составлен
жеребьевый список: кому в какой очереди "умирать". И вот, совсем неожиданно, их
разоблачили...
Небольсин варил суп из леммингов, когда подошел баталер-анархист с "Купавы",
сосланный в Печенгу за большую глотку, и ногою перевернул кипящую кастрюлю.
- Хватит! - сказал. - Лучше околей у меня на груди, только не могу я видеть, как ты
крысу трескать начнешь...
Небольсин был последним, присланным с воли в бункера Печенги, и зубы у него пока
были целы. А здоровый организм, приученный к обилию пищи, настоятельно требовал
еды. Впрочем, надо отдать ему должное: инженер не обиделся на грубую выходку моряка.
Вымыл кастрюльку и сказал:
- Ладно. Буду подыхать так... Но еще раз говорю вам, олухи: это не крыса, а полярный
лемминг. Он - чистенький!
- Ученый! - ответили. - Ученость на том свете показывай...
Небольсин завалился на нары и думал о том, что русский интеллигент способен слопать
все то, чего никогда не будет есть русское простонародье. Умрет, но никогда не
притронется!
Медленно накалялась под сводами бункера электрическая лампочка, ярко вспыхнула и
разом потухла. Откинулся люк, и юнкера загорланили:
- Эй, глисты в обмороке! А механики у вас водятся?
- Есть... один шевелится.
- Дуй к отцу дизелисту, ему опять машины не завести.
Наверх из бункера полез машинный кондуктор с тральщиков, и Небольсин подергал его
снизу за штанину клеша:
- Можно и я с тобой?
- А мне-то что? Пошли, механисьен...
Было одно место в Печенге, проходить мимо которого Аркадий Константинович
боялся - отворачивался... Там, на крутом взгорье, высился крест, а на нем висел, уже
высохший, человек с искаженным лицом. Ветер с океана просолил ему кожу, превратив ее
в пергамент; волос за волосом - день за днем - уносились в тундру с облысевшего
черепа. Оскал лица трупа был ужасен. Небольсин, как и многие узники в Печенге, хорошо
знал, кто висит на кресте.
Это был Комлев!{31} И, обнажив головы, они прошли мимо креста, направляясь в
"машинную келью"...
Скоро на окраине монастыря зачихал дизелек и стойко наполнились светом лампы
тюрьмы и обители. Отец дизелист был мечтателем в промасленном подряснике. "Если бы
мне на заводы угодить, - печалился он. - В Петрозаводск бы... А здеся пропаду я!" И
передал в бункер подарки: пяток шанежек с начинкой из тресковой печенки, еще теплых,
половину махорки и две спички...
- Живем! - радовались подаркам узники.
А потом весна надвинулась на Варангер-фиорд, и сверху в бункер потекло. Таяли снега,
яму заливало. Люди сидели на нарах, поджав ноги, а сверху лились струи ледяной воды.
Двух мертвецов - настоящих! - пришлось тянуть юнкерам на веревках.
- Фальшивых не берем... - смеялись молодые люди при этом.
- Тяни! - отвечали им снизу. - Эти крепко умерли...
Юнкера в Печенге были большею частью те самые, что когда-то охраняли Зимний дворец
с правительством Керенского; держались они подло по отношению к заключенным и с
очень капризным достоинством внутри своего отряда. Они гордо носили ореол
"мучеников", а чтобы они не очень "мучились", юнкеров запрятали подалее от мирской
суеты, на охрану печенгских узников... Теперь эти узники стояли по колено в стылой воде.
- Эй, молодежь! - кричали они юнкерам, задирая головы. - Доложи англичанам, что
мы затоплены... Мы же подыхаем здесь!
- Нас не щадили, - отвечали юнкера, - вас тоже щадить не стоит. Плавайте дальше,
красные лебеди!
- Ну какой же ты гад! - орал Небольсин. - Такой молодой, такой красивый и такой...
гад! Небось папа с мамой тебя этому не учили... Вот бы мне сюда твоих папу с мамой!
В него хамски плюнули сверху, как на собаку, и он утерся.
Комендант Смолл наконец-то велел ликвидировать бункер и развести всех узников по
избам монастыря-тюрьмы. Небольсин попал в матросскую команду.
Матросы хотя и грызлись между собою, но в трудную минуту забывали партийные
разногласия и дружно сбивались в плотную стенку, которую из пушки не прошибешь. Да
и частая помощь отцу дизелисту честно окупалась: дары всегда делили поровну. Этот
монах окончил машинную школу при флотилии Соловецкого монастыря, но движок в
Печенге был никудышный, и стартер барахлил. Отца дизелиста тянуло к матросам - они
в моторах смыслили. А по вечерам избы монастыря обходили черноризные монахи с
черепами и костями на облачении, какие рисуются на ящиках трансформаторов высокого
напряжения. Скорбные лики схимников взирали на узников - пронзительно и остро.
Схимники сыпали по углам порошок от клопов, спрашивали матросов:
- Чего дальше-то будет? Знаешь... Социал-демократы удержатся ли? Опять же аграрная
политика - это мы сознаем. А вот мужик на деревне - поддержит ли он большаков?..
Юнкера, карауля узников, до утра шлепали картишками, а сенях шуршали деньги,
молодые петушиные голоса ссорились, мирились, произносили ненужные грубые слова.
В один из дней, под вечерок, дежурный юнкер вошел в "келью" матросской команды:
- Инженер Небольсин... здесь ли? Идите к настоятелю...
В спину путейца горячо шептали матросы:
- Курева... курева-то свистни! Что плохо лежит - тащи к нам!
Чайки сидели на воде по-ночному. Владыка стоял на крыльце, поджидая гостя, и не был
он похож на всех других настоятелей, виденных Аркадием Константиновичем ранее.
Сухой и мускулистый, кулаки - две тыквы, глаза глядели из-под мохнатой шапки
внимательно, быстро все замечая... В келье у него пахло квасом, свежим хлебцем и было
уютно от тараканьих шорохов - невольно клонило в сладкий сон.
- Ты что? - цыкнул отец Ионафан недовольно. - Спать пришел?
- Да нет. Я так... ослаб.
- С чего бы это? Ты ведь недавно сидишь. Раненько слабеть начал... Пить со мной
будешь? Я юнкера-то отошлю к бесу, чтобы не слушал нас. Все едино - бежать
некуда... - И с удовольствием выговорил: - Помнишь, инженерна-ай, как я тебе
однажды в поезде баранку питерскую предлагал скушать?
- Помню, - вздохнул Небольсин.
- А ты нос воротил: не хочу, мол, баранку твою кушать. И в ресторан кандибобером
поперся... Чего ты хоть ел там?
- Не помню. Что-то ел, наверное. Еда забывается, как и женщины... Человеку помнится
совсем другое.
- Это верно. А теперь небось дай я тебе баранку такую, так ты и дырку от нее свертишь.
Хватил тебя гусь жареный в это самое, что у тебя и у меня пока имеется?
- Хватил, ваше преподобие. Мне кажется, что я прожил длинную-длинную жизнь.
Столько утрат, столько горя... - И он заплакал.
Отец Ионафан вытянул из-под стола бутылку.
- Ну-ну, поплачь. Дело житейское... А хлипкий народ пошел нонеча, как я погляжу. Вот
и матросы - слабее стали. Раньше их пороли, пороли. И хоть бы што тебе! Орлы!
Красавцы! А теперь ему юнкерство кубаря раза сунет, а сдачи давать уже остерегаются...
С чего бы это?
- Они голодные, отец Ионафан, - вступился Небольсин. Настоятель приник к уху,
сказал - как бы между прочим:
- А комендант Смолл налип на меня. Быдто пиявка худа! Более "помирать" вам таким
маниром не предвидется. Одного "покойничка" вашего в порту Владимире сцапали, он и
разболтал... был слаб!
Они выпили: Небольсин - совсем немножко, отец Ионафан как следует выпил. Сбросив
клобук с головы и пригладив чистенькую лысинку, в беленьких лишаях, отец Ионафан
мечтательно, выдавая приступы старости, начал вдруг грезить о былой молодости.
- То ли раньше бывало? - говорил. - Как вспомню - душа замирает... Я тогда,
последний год на крейсере "Россия" плавал. Пришли мы в Англию на коронацию короля.
Визит дружбы! А там уже полно в Портсмуте коробок разных - и французы, и
американцы, и японцы, и немчура. Адмирал Русин решил на фертоинг вставать посреди
самого рейда. Ну и вставали мы... сутки! Смеялись над нами японцы, щерились
американцы. Англичане - те народ деликатный: буксиры нам свои предлагали. Мы
отвергли, гордые и независимые! Крутились, крутились на рейде, цепи расклепали, два
якоря утопили... А все же встали на фертоинг! Ты слушаешь?
- Да, отец Ионафан, слушаю вас.
- Дале! Надо эскадру пускать на берег. Построили всех на шкафуте. Адмирал Русин (он
аж синий стал от позора, что фертоинг подвел) и говорит... "Матросы! - говорит
адмирал Русин, - не забывайте, что была Цусима, что Порт-Артур у нас отняли..." Ну,
намек нам сделан: люди толковы. Не по первому году служат. Дело свое знают. Вышли на
берег. Идем. Для начала выпили. Ну, в городе, вестимо, и японцы. Оно понятно: визит
дружбы! И давай мы их метелить. В лоск! Вызвали англичане насосы - водой, как собак,
разлили... Слушаешь?
- Да.
Настоятель плеснул себе еще самогонки и продолжал упоенно:
- На след день строит адмирал Русин опять команду. Держит такую речь: "Ах, в такую
вашу мать! Мне, что ли, за вас драться идти? Бей в хлебало любого, чтобы не скалился!
Бей так, чтобы после нашей эскадры по всей Англии зубы собирать не успевали!" Это
была хорошая речь, и мы кричали "ура" адмиралу. На этот день мы японцев победили.
Такой Порт-Артур получился, что куда там!.. Глядим: французы. Ага, думаем: они в
Севастополе были, они Нахимова с Корниловым угробили... Лупим Францию на все
корки. Тут и немецкие моряки подвернулись. Ах, думаем, кайзер наш русский хлеб жрет!
Сейчас отрыгнуть заставим... Тут англичане опять вступились с насосами. Им, видать,
неудобно было: все-таки что ни говори, а визит дружбы называется. Сошлись, чтобы
короля ихнего чествовать. Ну, дали мы тогда и англичанам! Не посмотрели, что они -
хозяева, а мы - ихние гости. Так дали, что король Георг потом в нашу сторону не глядел.
Обиделся, видать... Всю Антанту к такой матери расколошматили и вернулись в
Кронштадт героями. Каждому адмирал Русин на весь поход по две чарки давал. А про
фертоинг стыдно вспомнить... Оно верно: и мне, как боцману, стыдно было. Да кто ж их
знал, что у них там течения кривые? На картах не обозначено...
И закончил свой рассказ отец Ионафан словами:
- Вот что такое русский матрос! Честь ему и слава! А не сидеть ему в английской яме...
- Это вы к чему говорите мне, отец Ионафан?
- А к тому, инженерна-ай, что мне капитан Смолл в зубах навяз. Хлебало ему набить не
могу, ибо ныне в святости пребываю. Но я не прощу, что он в мои духовные дела с палкой
да сигарой лезет. Я его, сукина сына, на такой фертоинг поставлю...
Небольсин догадался, что отец настоятель вызвал его неспроста. Все эти байки про
баранки и фертоинги - для отвода глаз. Только для "прилику". Но главное он скажет
сейчас:
- Вот таки дела, инженерна-ай, - качнул головой отец Ионафан. - Русского матроса,
красный он там или зеленый, я в обиду не дам. Тридцать лет плавал и честь флота своего
беречь всегда стану. А тебя позвал как человека середнего, вроде посла великой морской
и железнодорожной державы... Давай тяпнем еще маленькую!
И потом прямо в лицо Небольсину выложил:
- Мешок со жратвой отец-дизелист в снег возле крыльца вашего сунет. Там и карта
будет. А что касаемо юнкеров - дело ваше. Хоть солите их, хоть маринуйте: мне этих
говнюков не жалко...
Вот это и было самое главное. Завернул в газету пирог с рыбкой, сунул его под локоть
Небольсину и на прощание сказал - словно убил:
- А ты, милый, бежать не можешь.
- Как? - удивился Небольсин.
- Не маленький, сам понимать должен... Ты ведь у меня был? Был. Значит, ты теперь на
подозрении. А я чистым должен быть. Дай слово, что останешься.
- Ну что ж! Ладно. Останусь.
Было уже совсем темно в обители. Небольсин без конвоя добрался до своей команды,
заспанный юнкер втолкнул его в избу, лязгнул запором. На ощупь дотянулся инженер до
нар, скинул с ног валенки. Было скверно ему от самогона - совсем отвык выпивать.
Затеплил лампу и разрезал пирог на части.
- Джентльмены! - объявил. - Полуночный ленч... Прошу!
Все пробудились, жадно ели пирог. Небольсин рассказал, что завтра мешок будет лежать
в снегу. Карта! Команда сразу раскололась: одни говорили - надо идти на юг, к
Петрозаводску, другие тянули в близкую Норвегию (там можно отсидеться). Победили
люди активного настроения, желающие бороться, - и решено было идти тундрами и
лесами прямо на юг - в сторону большевиков.
Небольсин думал, засыпая: что делать ему? Слово отцу настоятелю, что бежать не станет,
он дал. Но попробуй сказать об этом матросам - и сразу его заподозрят. Ах, такой-сякой,
нас подначиваешь, а сам - в кусты? Может, скажут, ты со Смоллом склеился? Под мушку
нашего брата подводишь?. Ему и без того не раз говорили: "Мы тебя по Мурманску знаем;
ты, молоток, по разным консулам шлялся, с Элленом под ручку, словно с барышней, гулял
по перронам..."
- Бегу, - сказал Небольсин.
Поднялась с нар взлохмаченная голова и спросила:
- Чего?
- Дрыхни. Это я так - сам с собой.
- Спятил ты, что ли?
Небольсин потом думал: "Сколько мне лет?" - и никак не мог вспомнить. Крутилась в
голове яркая цифра "23". Заснул, мучаясь, весь в поту. Приходила во сне к нему Ядвига, и
был у нее на пальце длинный крашеный ноготь. И она этим ногтем подзывала его к себе.
Он подошел - под ливень поцелуев, влажных и грубых. Но потом Ядвига обернулась
Дуняшкой с крепким, оттопыренным задом. А вагон привычно трясло и мотало на
поворотах... Тут его разбудили: в окошки уже сочился рассвет. И он сразу вспомнил:
"Сегодня - день побега. Плевать на отца Ионафана, старик хитрый, как-нибудь
выкрутится. Не подыхать же мне здесь, а в Петрозаводске я могу быть еще полезен..."
- Слушайте! - неожиданно объявил он матросам. - Если хоть один из вас посмеет
упрекнуть меня за шашни с англичанами или за то, что я с Элленом гулял, так знайте...
буду в морду бить!
- Что ты? - спросили его. - Взбесился с утра пораньше? Дуй за кипятком во славу
трудового народа... Остынь на ветерке!
Весь день работали: разгребали снег, чистили монастырский коровник. Даже молоко,
которым угостили их под конец дня монахи, никого не радовало. Возвращаясь в тюрьму,
каждый невольно вглядывался в снежный сугроб возле крыльца: закопан мешок или нет?
Все были взволнованы, нервны. А перед отбоем Лычевский дождался смены караула,
выглянул в сенцы:
- Двое... сосуны гороховые! Крышка...
Стемнело. Перестали скрипеть калитки. Заработал движок на окраине. Собирались. Мыли
ноги, обертывали их бумагой. Одевались поплотнее. Было немного жутковато. Но в
компании матросни Небольсин чувствовал себя уверенней. Люди - не тряпки, прошли
немало и кровь уже видели. Бросили жребий - кому кидаться?
Выпало двум и... Небольсину.
- Я не могу, - сказал он. - Никогда не убивал... увольте.
- Дерьмо! - обозлился Лычевский и отобрал у него жребий.
Вынули из печки кирпичи, еще теплые. Цепко ставя ноги, словно на корабле в шторм,
матросы выпрыгнули в сенцы. Что-то треснуло дважды, будто расколотили пустые
горшки, и матросы вернулись обратно, не подымая глаз. Зашвырнули кирпичи в угол.
- Готово, - сказали. - Винторезы ихние берем с собою...
Вышли. С океана задувал ветер. Блистали снега, как алмазы. Небольсин метнулся к
сугробу.
- Есть! - сказал он, вскидывая мешок на плечи. Задворками, таясь вдоль заборов,
матросы пробирались через ломкие от морозов кустарники. В приделе храма еще горел
свет, и, пробегая мимо, видели в окне скорбный лик Христа, глядевшего с иконы на
просторы гиблой Лапландии... И вдруг из темноты рванулась чья-то тень.
- И я с вами... И я с вами!
Их догнал отец дизелист - в тулупе, накинутом поверх ряски. Монашеский клобук
затерся среди бескозырок и шапок. Лычевский пощупал тулуп на монахе и сказал:
- С шубой, брат? Это дело: будем греться по очереди.
Небольсин перекинул мешок на плечи монаху:
- Тащи! Ты здоровее нас...
Отец дизелист оглянулся еще разок на смутные огни Печенги, а где-то уже далеко
дочихивал последние часы его движок.
- Ну, все равно, - всхлипнул монах. - Стартер кикснулся. Не жалко... найдем получше!
Древняя земля Лапландии - страна колдовская, будто из подслушанной дедовской
сказки. Эти скалы и снега, эти реки и водопады таят губительные чары, как в пустыне.
Чудятся путнику волшебные города, висящие над садами, слышится голос одинокой
женщины, что поет и тоскует под
...Закладка в соц.сетях
