Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...му глаза. Пальцами
авиатор придерживал рану внизу живота, и по комбинезону струилась кровь.
- Восьмая, - сказал. - От своих... Кто меня?
- Тебя ударил боец Евсюков... Садись!
Кузякин плюхнулся на лавку:
- Дай мне этого мерзавца... Дай!
- Зачем?
Мне лететь...
- Куда?
- А ты что? Хочешь, чтобы я здесь тебе и подох? Нет, я должен лететь в госпиталь... в
Петрозаводск!
Человек, которого ждет гибель под облаками, не желал умирать на земле.
- Дай мне этого сукина сына Евсюкова, - требовал Кузякин. - Если угроблюсь, так с
ним. Пусть знает, почем фунт лиха!
Посидел на лавке и вдруг лег. Вытянулся.
- Куда же тебе лететь такому? Лежи. Дрезину пошлем за врачом.
- Пошел ты... Он мне дрезину пошлет! Да я на своем "Старом друге" за четверть часа там
буду. - И, плотно закрыв глаза, он сказал: - Вот ведь история-то какая... Говорили мне:
мол, война гражданская... мол, такая она, сякая. А я не верил. А она, выходит, и
вправду - гражданская. Жестокая...
- Куда ты встаешь? Лежи, - говорил Спиридонов.
- Нет, я полечу, - твердо ответил Кузякин. - Скажи, Иван Дмитриевич, разве ктонибудь,
кроме меня, собьет его?
- Кого?
- Да этого... Ваньку! Моего же ученика! Никто его не собьет. Я его выучил - я его и
угроблю. Носом в землю. Пик! - и всё...
Снова прошлись бойцы по опушке леса, трамбуя ногами снег. Сам Спиридонов теперь
накручивал пропеллер. Лежа грудью на штурвале, Кузякин поднял лицо - навстречу
ветру, навстречу скорости.
- Есть контакт... Отбеги в сторонку, Дмитрич!
Лопасти винта изрубили воздух, словно сабли. С ревом ушел "ньюпор", задевая желтым
брюхом верхушки сосен, на юг, - и две головы торчали из кабины. Последний раз
мелькнули за лесом череп с костями, но красных звезд еще не было...
Вечером Спиридонов созвонился с Петрозаводском; ему было боязно спросить: а вдруг и
этот?..
- Прилетел ли кто?
- Да Отвезли в госпиталь. Выживет. Крепкий.
- Замечательно, - сказал Спиридонов, просияв при мысли, что во втором не ошиблись.
Его спросили, что делать с прибывшим на самолете красноармейцем, и лицо
Спиридонова сразу замкнулось в суровых морщинах.
- Под суд! - гаркнул он в трубку. - Отведите его в ревтрибунал, и пусть его судят за
самочинство... Время анархии кончилось, и карать могут только органы власти!
Глава третья
На архангельском аэродроме - снег, ветер, безлюдье.
Блестящий "хэвиленд" вышел на старт - одинокий.
Уилки был весь в рысьем меху, и мех заиндевел возле рта. Взревел мотор, лейтенант
положил руку на плечо капитана Суинтона:
- Дружище, итак, договорились. Все радиостанции перевести на один ключ. Чтобы,
когда мы начнем жать на красных, ни одна кобылка не засбоила. На любую ставь смело!
- Кому это ты внушаешь? - обиделся Суинтон. - Я ведь первый "клоподав" его
королевского величества... У меня не засбоит!
- Я думаю, - продолжил Уилки, - ты закончи облет радиостанций так, чтобы нам
встретиться в Онеге. Идет?
- Идет, - согласился Суинтон.
Пилот выключил мотор, и в сияющем на морозном солнце вихре обозначился пропеллер,
плавно замедленный.
- Вы долго еще там будете трепаться? - спросил он недовольно.
- Сейчас! - махнул ему Уилки и тронул фляжку, висевшую на боку капитана связи. - У
тебя с чем она, Суинтон?
- "Ямайка".
- Возьми мою. Коньяк на морозе лучше...
Обменялись флягами, и, подкинув мешок, Суинтон поднялся на крыло. Залез в кабину, и
пропеллер сразу потерялся в вихре вращения. Покатилась назад земля. Уилки долго махал
ему шапкой...
Как всегда, Суинтон не заметил момента отрыва от земли.
Он откинулся на тюк с парашютом, мешок с вещами держал под ногами. Прямо перед
собой он видел спину пилота, и когда тот оборачивался, то из-под очков глядело на
капитана молодое лицо.
- С чем у тебя? - спросил пилот для знакомства.
- Коньяк.
- Меняемся не глядя?
- Давай...
Они передали один другому свои фляги, и Суинтон хлебнул из баклаги летчика; это была
русская водка, - что ж, совсем неплохо на русском морозе... Белая, ослепительная лента
Северной Двины тянулась вдали, под крылом самолета стелился лес, почти пропали
русские деревеньки, и только дымы, вертикально бегущие к небу, обозначали их место.
- Хочешь, - прокричал пилот, - я покажу тебе нечто новенькое? Такое, что ты
обалдеешь, парень?
- Валяй, - ответил Суинтон, кивнув для верности.
С грохотом вырвалась из винта боевая очередь, в разноцветные ленты огня потянулись к
земле - красные, синие, желтые, зеленые.
И все это дымчато переливалось на солнце.
- Ночью еще красивее! - крикнул пилот, вновь оборачиваясь.
- А что это такое? - спросил его Суинтон.
- Трассирующие пули! Их совсем недавно изобрели наши ученые. Очень удобно
проверять наведение по цели. У большевиков, конечно, такого нет и быть не может... Ты
лапти когда-нибудь видел?
- Нет, не видел.
- А я видел... Это так смешно! Я тебе не мешаю?
- Нет. Разговаривай.
- Я с удовольствием... Потому что летать скучно!
Под болтовню пилота, развернув карту, Суинтон обдумывал свой маршрут. Его
радиоинспекция охватывала оба крыла фронта - по Северной Двине и участок боев на
железной дороге (две "пробки" плюс Онега). Как запетлять ему зайцем по фронту, чтобы
закончить маршрут в Онеге, где его будет ждать Уилки... А что в Онеге? Да там, говорят,
партизаны, и потому-то Уилки туда и сорвался...
Суинтон сунул карту в планшет, похлопал пилота по кожаной спине:
- Когда будет фронт - предупреди.
- Уже! - крикнул летчик. - Разве ты не заметил?
Все тот же лес, перечеркнутый просеками и руслами рек. Первая шрапнель разорвалась
далеко от "хэвиленда", и дымное облако вспышки было тоже очень красиво, будто его
нарисовали.
- Не бойся, - ободрил летчик. - У них зениток нет. Они бьют по нам с колеса телеги,
эти скифы...
Брызнуло огнем рядом, ледяной поток воздуха бил теперь прямо в лицо. Холодом сковало
ногу, Суинтон глянул вниз, а там - в свежих пробоинах фюзеляжа - мелькали елки,
избы, лошаденки на дороге. И вдруг все это стало стремительно расти, приближаясь.
- Нам не повезло, парень! - заорал пилот. - Ты можешь еще выпрыгнуть. А я потяну
машину дальше...
- Благодарю, - ответил Суинтон, ставя мягкий мешок к себе на колени. - Ты меня
тяни тоже...
- Поздно прыгать!.. Закрой рот, приятель... раздвинь колени, ослабь позвоночник...
Соберись в скобку, как спящая собака... Ах, как нам не повезло!
Земля с ревом надвигалась на падающий "хэвиленд". И вот - будто железной метлой
провели по днищу фюзеляжа: задели макушку высокой сосны. Суинтон быстро-быстро,
отчаянной скороговоркой, читал молитву...
И вдруг деревья леса, словно гигантские хлысты, разогнулись. Всем своим могучим
частоколом они, казалось, хлобыстнули по корпусу "хэвиленда". В тонкой, как пудра,
снежной пыли и в скрежете раздираемого металла запахло бензином и чудесной смолой.
Это было последнее, что он почувствовал: без боли сознание покинуло его тело.
Это тело, вместе с обломками, летело сейчас вниз, с хрустом ломая сучья деревьев, пока
не рухнуло в пышный сугроб.
"Пых!" - взметнулся снег над Суинтоном. Ему здорово не повезло.
Первое, что он увидел, был разбитый сапог, из которого торчали, обернутые грязной
портянкой, серые пальцы. Это были не его пальцы. И тогда Суинтон поднял глаза выше. А
выше ветер парусом раздувал шинель, полы которой обгорели у костров. Капитан связи
перевел взгляд еще выше и увидел лицо человека, заросшее бородой... Казалось, прямо из
волос смотрели на британца глаза, над которыми - красная звезда красноармейца...
Тут же, возле походного костра, его "разделили". Первым ушел от Суинтона мешок с
нательным бельем, потом, обступив капитана, щупали его шинель и велели показать
ботинки. Шапку сняли, а взамен водрузили на голову вытертый малахай. Вместо ботинок
бросили те самые сапоги, которые он увидел, очнувшись, и теперь уже Суинтон
рассматривал свои же пальцы, торчавшие из грязной портянки.
Буквально через минуту он стал похож на этих людей.
Осталась еще фляга; Суинтон хлебнул водки, глубоко и жадно, как воздух, и отбросил
флягу на снег... "Все кончено!"
Шатаясь, он брел по сугробам и еще раз увидел обломки "хэвиленда", в которых копались
уже русские бабы, набежавшие из деревень. А тело летчика тряпкой болталось на
широком суку дерева.
В землянке, куда ему велели спуститься, Суинтона встретил капеллан Роджерсон из
королевско-шотландского полка. Благородная седина на висках; краешек белого
воротничка смят и загрязнен; поверх сутаны - походный крест из авиационного
алюминия.
- Сын мой, - сказал патер, - нам осталось молиться. Уже слышны мне шаги божьи...
Но как ни старался Суинтон, молитва его не была сейчас горячее той, которую он
посвятил всевышнему в кабине "хэвилевда", когда земля текла навстречу, ершистая и
дымная. И тогда капитан радиосвязи заплакал. Будет мир, будут полыхать над ним дивные
рассветы, отцветет жасмин в палисаднике старого отца, проблема электронной трубки
разрешится уже без него - без Суинтона...
- Боже! - рыдал Суинтон. - За что? За что? За что?
- Пошлем проклятие подлым варварам-большевикам, - сказал Роджерсон, и, когда за
ним пришли, капеллан выпрямился, и белизна заполнила его небритые щеки...
Обратно в землянку он ворвался, как мина из бомбомета.
- Слава большевикам и богу! - орал он в диком, непонятном исступлении. - До конца
дней моих буду молить его только за большевиков... Сын мой, молитесь и вы за них!
- Патер, - ответил Суинтон, отступая, - вы могли бы сойти с ума и дома! Совсем
незачем было ехать ради этого в Россию...
Вызвали и Суинтона - провели его в низкую теплую землянку и оставили там одного.
Быстрыми шагами, крепко ставя ногу, вошел к нему низенький, кряжистый человек.
Кровью были налиты его глаза, обведенные нездоровыми потеками усталости и бессонья.
Но эти глаза светились добром...
На чистом английском языке этот человек сказал:
- Я генерал бывшей царской армии Самойлов, ныне служу в Красной Армии... Сэр! - И
Суинтон подскочил, посмотрев на свои раскоряченные пальцы в портянках. - Вы попали
в расположение Камышинской бригады, которая прибыла к нам недавно и еще не
прониклась добрыми традициями Шестой армии. А потому советское командование, в
моем лице, просило передать вам извинения... Сейчас, - сказал Самойлов, - мы вас
оденем снова!
Его тут же одели с иголочки, во все новенькое (это были знаменитые шенкурские
трофеи). В мешок Суинтона щедро натискали запасы продуктов: корнбиф, сгущенку,
консервы-компоты. Большевики снаряжали Суинтона так же, как когда-то в Англии, -
перед походом в Россию.
- Какое вино пьете? - спрашивали его. - Какой табак предпочитаете? Не
стесняйтесь. - говорили, - у нас все есть...
Растерянный, волоча мешок по снегу, Суинтон вернулся в землянку. Капеллан уже
накинул поверх сутаны шинель красноармейца, которую ему выдали для тепла, и
собирался уходить из плена.
- Меня они отпускают, - говорил, сияя. - А вас?
- Со мною гораздо сложнее, - ответил Суинтон мрачно. - Я имел дело с военным
эфиром, а это куда как ответственнее, нежели иметь дело с господом богом...
Вечером он был уже в Вологде, куда его доставили сразу на вокзал (почему-то именно на
вокзал). За морозными окнами кричали паровозы, бухали в доски перрона матросские
отряды. Суинтон набил трубку "кэптеном", сел на мешок и ждал, что будет далее. Никто
не появлялся. Только один раз приоткрылась дверь, заглянула баба с тряпкой в руке и,
распустив подоткнутый подол, сказала:
- Спаси нас и помилуй, царица небесная! - и убралась.
Потом навестил Суинтона высокий жилистый человек с острыми усами, несколько
старомодными, и сказал на скверном английском языке, но - душевно:
- Когда я плавал, то не раз бывал на вашей родине. Англия - страна хорошая, и мне у
вас всегда нравилось.
Суинтон, растроганный, расстегнул рукав и снял с запястья массивную золотую
браслетку, на которой были выгравированы его имя, принадлежность к полку и домашний
адрес.
- Очень прошу: отправьте этот браслет на родину. Пусть родные знают, что со мною все
кончено.
- Не имею права, тем более - золото. Браслеты такого рода, насколько мне известно,
пересылают на родину только с руки мертвецов, а ведь вы умирать не собираетесь?
- Я уже наполовину мертвец... Куда меня сейчас?
- Одно могу сказать: вы не будете одиноки, капитан... Тем же вечером его посадили в
поезд, и он поехал в неизвестность. Суинтон давно не ездил на такой бешеной скорости.
Много было разговоров в Архангельске, что у большевиков полностью разрушен
транспорт и паровозы двигаются как черепахи. Как черепахи, может быть, где-нибудь и
двигались, но только не на этой магистрали: Вологда - Центр; дым из трубы паровоза
лентой оттягивало назад. На поворотах Суинтон боковым зрением видел локомотив, и
часто-часто дергались локти его шатунов - все в раскаленном паре, все в золотых искрах
огня. Вагоны трясло и мотало. Города, деревни, шлагбаумы, реки, переезды - все слилось
в одну неясную, сумбурную полосу, и все это называлось Россией...
Потом замелькали за окнами дачные местечки, поплыли трубы заводов, и шумный перрон
оглушил и смял Суинтона. Сопровождающий чекист вытянул его из лавки на улицы и
сказал по-русски:
- Ну вот, приятель, ты и в Москве побывал...
В громадном холодном доме Суинтон долго поднимался по высоченной лестнице. У
столика с баком для кипятка стоял британский полковник и заваривал себе чай с
клюквой.
- Откуда? - спросил небрежно.
- Из Архангельска.
- О! А я из Одессы...
Суинтона сразу обступили англичане и американцы, французы и греки, австралийцы и
бельгийцы - вся пленная Антанта была в сборе. Кого взяли на Кавказе, кого в
Екатеринбурге, кого в донских степях. Ему представили красивую казачку.
- Ты разве видел таких женщин? - похвастал американский офицер. - Женись - и
будешь в плену дважды: у большевиков и женщин!
Заглянув в пролет лестницы, полковник вдруг выплеснул чай:
- Пора спасаться! К нам идут палачи чекисты...
И всех не стало. С хохотом убежали и закрылись изнутри.
Суинтон устало присел на мешок возле бака с кипятком и дождался, когда наверх
поднялся хмурый чекист. Дернул ручку двери, убедился, что закрыто, и стал дубасить по
филенкам ногами:
- Эй! Народы мира... откройте... Да не бойтесь.
Из-за дверей - смех, злорадный. Чекист почесал за ухом.
- Оно, конечно, - сказал задумчиво. - Вчера Нежданова, потом Собинов... Ошалеть
можно! - И вдруг уставился на Суинтона выпуклыми глазами: - Ага, новичок... Когда
прибыл?
- Сегодня.
Из-под тужурки чекист достал пачку билетов, один из них протянул Суйнтону:
- Царская ложа. Первый ряд. Начало в восемь.
- Куда? - растерянно спросил Суинтон, вставая с мешка.
- Как куда? Шаляпин петь будет. Нешто же можно: в Москве побывать и Шаляпина
Федю не послушать?.. Не опоздай смотри!
В полутемном холодном зале пел Шаляпин... "Когда это было? - думал Суинтон, сидя в
царской ложе. - Год? Или три года тому назад?" Могучий голос русского титана
наполнял его душу. Нет, это было только вчера: отчаянный рев "хэвиленда" над
архангельским лесом, трассы пуль, устремленные к земле, и запах... этот мучительный
запах гибели, перемешанный с бензином, смолой и дымом. А на суку дерева - тень
пилота...
Суинтону снова хотелось плакать.
Через несколько дней Суинтон уже сам кричал:
- Спасайтесь! Чека идет и несет билеты...
Напрасно стучали в дверь, предлагая пленным единственное, что могла предложить
Москва в эти трудные годы, - театр, знаменитый русский театр. Билеты - в первом
ряду. Пожалуйста, наслаждайся. Но даже любители музыки отказывались: музыка,
казалось, уже лезла у них из ушей, словно они облопались ею.
В театре однажды Суинтон познакомился с очаровательной русской барышней и, чтобы
время пленения не прошло напрасно, уже всерьез подумывал о женитьбе. Русская - это и
дико, и экзотично, и экстравагантно. Женитьба на русской женщине откроет ему на
родине двери любого дома...
Но жестокий локомотив, летящий обратно на север, разорвал нежные узы Гименея,
осыпанные в 1919 году не розами, а ледяным инеем. И опять - бешеная скорость. На
редких остановках Суинтон был поражен громадными толпами мужчин и женщин,
одинаково одетых в солдатские шинели. Все они яростно ломились в вагоны. Это были
мешочники. Когда же Суинтон спросил об этих людях, берущих эшелоны с бою, у
сопровождавшего его чекиста, то получил ответ - весьма характерный:
- Кто такие? Добровольцы, которые едут на фронт, чтобы драться с вами... с
интервентами!{27}
...Генерал Самойлов при встрече сказал Суинтону откровенно:
- Вы нам понадобились, сэр. Генерал Айронсайд недавно предложил нам переговоры об
обмене пленными. Но один член нашего Реввоенсовета, не согласовав дела с Москвой,
отправил Айронсайду грубое письмо с предложением повесить кавторанга Чаплина и
генерала Миллера, прибывшего на смену Марушевскому. Таким образом, переговоры
сорваны. Мы предлагаем вам отправиться в Архангельск для улаживания этого вопроса,
столь необходимо важного для обеих противных сторон... Суинтон спросил:
- Вы отпускаете меня, не боясь, что я очень многое успел пронаблюдать на вашей
стороне?
Самойлов захохотал.
- Милый Суинтон, - сказал он сипло, - наше командование и не ставило себе такой
цели, чтобы оградить вас от наблюдения за всем, что происходит на советской
территории. Мы ничего не скрываем! Мы бедны, мы раздеты, мы голодны, - все это так.
Но это не главное, и вы, как неглупый человек, сами можете разгадать главное сейчас в
русском народе...
- Каковы же условия, на которых вы меня отпускаете?
- На три дня. Под честное слово офицера.
- Я джентльмен, можете не сомневаться, - заверил Суинтон.
Самойлов дружелюбно протянул ему руку:
- Мы будем ждать вас на тракте между деревнями Сельцо и Ломоухово, от нуля до нуля
десять минут. Стрельба на этом участке фронта будет в это время прекращена... Желаю
вам удачи!
Через три дня, в лунном свете, на глухом тракте выросла во весь рост фигура Суинтона.
- Русска! Ноу стреляй!.. Я пришел, у мой офицер есть честна слово... Джентльмен!
Свою задачу он выполнил, оставшись заложником при штабе Шестой армии. Айронсайду
он высказал при неизбежном свидании прямо в лицо все, что видел, все, что передумал.
На этот раз Суинтона не стали баловать, а посадили на паек рядового красноармейца.
Суинтон съедал в день три четверти фунта хлеба, и он понял то главное, что определяло
сейчас настроение русского человека, - победить во что бы то ни стало...
- Теперь, - сказали ему, когда обмен пленными состоялся, - вы, капитан Суинтон,
можете нас покинуть.
- И вы, - спросил он, - не берете с меня расписки, что я не стану более воевать,
против вас?
- Нет. Никаких расписок не берем. Если вам так уж это нравится, можете воевать с нами
и дальше... Пожалуйста!
Ему встретился в Архангельске капеллан Роджерсон и сказал:
- Увы, я более не патер. Меня высылают как большевистского агитатора... Почему вы
даже не хихикнете, Суинтон?
Суинтон набил табаком трубку.
- Дорогой патер, я хихикаю теперь над Айронсайдом...
В незаметной пивной на окраине Архангельска Суинтон дал нечто вроде прессконференции
корреспондентам союзных армий. Ему задавали много вопросов и называли
даже фамилии "жертв большевизма" - из числа тех, которых он узнал в Москве.
- Это ложь, - отвечал Суинтон, - с полковником Гоуденом, который, по вашему
утверждению, замучен в застенке, я перед самым отъездом пил водку под аркой
Казанского вокзала. Могу сказать даже, чем мы закусывали!
- Чем?
- Мы утерлись рукавом и подышали морозом... Я более прошу не задавать мне вопросов
об этих мнимых зверствах, ибо эта ложь порождена в застенках белогвардейских
контрразведок.
Его спрашивали, и настойчиво, о разрухе на транспорте.
- Очень грязно на вокзалах и станциях, - отвечал Суинтон. - Повальной же любви
русских к щелканью подсолнечных семечек я не понимаю. Буфеты и рестораны не
работают. Но я дважды проехал в международном вагоне первого класса, с прислугой и
ванной. Поезда, насколько я мог заметить, ходят со скоростью не менее сорока миль в
час. Население одето в солдатские шинели и осаждает поезда, идущие на север, чтобы
воевать с нами...
Суинтона отвели в гостиницу "Франсуаза" и посадили под домашний арест.
С высоты третьего этажа он наблюдал, как ползает дряхлый трамвайчик по улице, как
бойскауты учатся маршировать.
Был уже поздний час и пора было спать, когда в окно к нему постучали...
В окно? Не в дверь?
Да, стучали в замерзлое стекло. Суинтон увидел женское лицо, а сама женщина,
прилипнув спиной к стене дома, стояла на узеньком обледенелом карнизе. А под нею -
пропасть улицы... Кроша в пальцах сухую замазку, Суинтон рванул на себя зимнюю раму,
втянул женщину в номер.
- Это весело, правда? - спросила женщина, оправляя волосы. - Но вас, черт возьми,
так здорово внизу охраняют, что другого пути, как через окно, у меня не было... Увы, -
пригляделась она к капитану, - вы мне нравитесь, Суинтон! Правда, это свидание не
любовное, а всего лишь политическое интервью. Я корреспондентка американской
газеты, и мне чертовски повезло: я встретила вас... Повторяю: это пока не любовное наше
свидание!
Она и слова не давала сказать Суинтону - говорила сама.
- Ты думаешь так же, как думаю и я... Эту войну пора кончать. Вы, англичане, слишком
упрямы. Но у нас за океаном в Мэдиссон-сквер-гарден уже давно кричат на митингах:
"Позор!" Сенат призвал добровольцев, желающих сражаться здесь с большевиками... И ты
знаешь, сколько они собрали?
- Сколько?
- Четырнадцать человек... Тогда Лига социальной пропаганды тоже бросила клич к
желающим ехать в Россию, чтобы сражаться, но уже в рядах Красной Армии... И знаешь,
сколько вызвалось?
- Сколько?
- Сотни! Сотни американцев пожелали служить в Красной Армии. Об этом у нас не
любят говорить... тем более - здесь, в самой России. Но я-то хорошо знаю, что творится
за океаном...
Она повертелась перед зеркалом, снова взбила волосы:
- А я тебе нравлюсь? Ну конечно же... что я спрашиваю такие глупости, конечно же, ты
от меня без ума.
- Наконец-то, - ответил Суинтон, - раздался первый вопрос, обращенный ко мне, как
и положено при интервью...
- Важно, что я тебя увидела, дурачок. Теперь закрой окна, милый, и ложись спать
спокойно. Я не полезу в окно, а спущусь по лестнице. Вот будет потеха внизу, когда твои
церберы меня увидят. Они меня сочтут за ведьму...
Через несколько дней Суинтона и капеллана Роджерсона спровадили из Архангельска на
родину; выслали как неугодную и американскую корреспондентку. Заодно с ними, ругаясь
на хорошем матерном языке, покидали Россию и около сотни американских солдат,
отказавшихся не только воевать, но и вообще служить в армии. Всех этих людей
отправили лесным трактом - на лошадях, в санях - до Онеги, потом - через Кемь - в
Финляндию. Там на оленях, быстро-быстро, они проскочили до Ботники, где ступили на
палубу шведского ледокола.
В древней Упсале, дорогой на родину, Суинтон обвенчался с американской
корреспонденткой; это была отличная пара. И за Суинтона нам не обидно: он хоть
недаром провел время в России и нашел там жену - верного друга на всю свою долгую
жизнь. Теперь он снял с запястья браслет (памятку о смерти) и надел на палец
обручальное кольцо (памятку о счастье). Отныне Суинтон мог вернуться к облюбованной
им проблеме электронной трубки, чтобы человек мог не только слышать, но и видеть на
расстоянии.
Видеть: из Англии - Россию, из России - Англию.
Посмотрев в молодости Россию своими глазами, Суинтон на склоне лет увидел ее -
преображенную - на голубых экранах телевизоров. И в маститой старости он очень
любил вспоминать молодость.
- Мне здорово повезло! - заканчивал он свой рассказ.
Лейтенант Уилки, весь в рысьем меху, напрасно поджидал Суинтона в Онеге: телеграф
принес известие о его гибели. Вокруг Онеги, по дремучим буреломам, словно медведи,
хрустя валежником, бродили русские косматые партизаны. Штабеля досок желтели на
причалах: вывозить, вывозить, вывозить! Вот оно, благословенное русское золото -
древесина; до чего же благородны очертания его слоев, словно на мраморе из Каррары,
какие могучие стволы рушатся в сугробы, словно подкошенные великаны-рыцари...
Именно здесь, в Онеге, вдыхая запахи смол, Уилки получил сообщение, что и на Тверском
берегу Кольского полуострова появились партизаны. Бежал из своего батальона, покинув
его оранжевое знамя, комиссар Юсси Иваайнен - тоже стал партизаном...
- Кто там командует? - спросил Уилки.
- Неизвестный. Скрывается под псевдонимом "Дядя Вася". Уилки тут же, на клочке
бумаги, произвел вычисление по курсу британской эмиссионной кассы из расчета: один
фунт за сорок четыре "чайковки" Архангельского правительства.
- Вот эту сумму, - сказал, - в стерлингах или в русских кредитках - за его голову.
Объявите по волостям, по станциям, по дорогам... Такие деньги на земле не валяются!
Начинали работать по старинке. Как в царские времена. Еще с осени собирались на
квартире Карла Теснанова, председателя путейских профсоюзов. На столе - бутылки с
водкой, шипело прогорклое пиво в мутных стаканах. Теснанов уже не молод, женат, и две
девочки в розовых платьицах выходят к гостям, делая книксен. Склонив к гармонии
голову, задушевно играет Миша Боев.
Все это - для конспирации... Пора браться за работу.
- А я уже работаю, - говорил Иванов, радиотелеграфист с дивизиона траления. - С
того самого дня, как англичане пришли, каждый вечер рубку закрою и стучу в Вологду,
пусть знают, что у нас тут творится... Опять же и поручик Николай Александрович
Дрейер. Его вот здесь нет, и очень жаль. Ледоколы-то - за ним, а тральщики бы их
завсегда поддержали...
Аня Матисон и Клава Блезина достали из сумочек наганы. Славные конторские барышни,
они положили их на стол, а там, в сумочках, осталось интимное - платочки, зеркальца,
помады.
- Мы давно готовы... - сказали девушки, пунцово раскрасневшись. - Нужен
беспощадный террор, как в старые времена. Убить Чаплина, его надо убить в первую
очередь, потом - Айронсайда, Марушевского, генерала Миллера. И наконец, есть еще
очень опасные для нашей Шестой армии люди: полковник Констанди и капитан Орлов...
Решимость девушек была такова, что мужчинам отст
...Закладка в соц.сетях
