Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...лостью хлопал дверями вагона:
- Черт бы побрал эту жизнь! Соня, простите за грубость.
- Что делать? - вздохнула женщина.
Томительно тянулось время. Щелкал будильник на столике. Аркадий Небольсин кидал в
мешок белье, еду, табак.
- Воду, - говорил. - Надо не забыть воду...
Он вдруг с особой нежностью, остро резанувшей его по сердцу, посмотрел на молодую
женщину в штанах и гимнастерке.
- Соня! - сказал. - Бедная моя Сонечка... Прибило вас к нашему берегу, и стали вы
родной. Вы еще будете очень счастливы, Соня. У вас такое славное лицо... Дай бог!
- А тебя нам ждать? - отрывисто спросил брат. - Когда?
Аркадий Константинович ответил ему:
- Виктор, меня убьют здесь... сволочи!
- С чего ты это взял?
- У меня дурное предчувствие. Такое же, как было однажды в Петрозаводске, когда меня
убивали в Обществе спасания на водах. Правда, это было давно.
- А кто тебя там убивал?
- Один белогвардейский тип. Вроде тебя, мой миленький брат. Только у него был один
глаз... А второй стеклянный - голубой-голубой! Но он, наверное, не был почетным
членом, как я, нашего Общества, и потому не он меня, а я его, кажется, утопил..
- Странно! - заметил старший, брат.
- Присядем на дорожку, - предложила Соня...
Потом они шли по ночному городу, среди путей и стрелок. Вагон стоял на месте. Из
темноты выступил "башмачник", спросил:
- Клещи-у вас? Работайте. А я постою на матовихере...
Три раза (и четвертый отдельно) ударил Небольсин в стенку вагона, чтобы люди не
пугались: свои. Клещами сорвал пломбы, сказал брату: "Помоги!" - и откатили в
сторону тяжелую дверь на роликах. Изнутри пахнуло человеческим теплом. Двадцать три
приговоренных жили в этом вагоне уже давно.
- Пополнение, - сказал Небольсин во мрак. - Примите.
Первой они подсадили Соню. Полковник задержался в дверях:
- Целоваться не будем... Еще увидимся?
- Да, в Кандалакше найдем способ. Может, еще и выпьем там!
Лязгнула дверь. В темноте, на ощупь, Небольсин закрепил щипцами свежие пломбы.
"Башмачник" пошел в одну сторону, а инженер в другую... "Итак, двадцать три плюс еще
двое!" За брата он не ручался, но двадцать четыре человека станут бойцами.
С утра надел фетровые валенки, накинул полушубок, чтобы не мерзнуть в дороге, взял в
руку трость. Отправился на станцию. Возле перрона, готовый к отходу, стоял эшелон. Он
был сбит из вагонов разного калибра и назначения. Первым шел международный
пульман - для англичан и служащих, потом краснели, как сырое мясо, "американки" с
боеприпасами; среди них, совсем незаметный, затерялся и этот вагон.
Вдоль перрона, несмотря на ранний час, уже прохаживался поручик Эллен в черных
наушниках от холода.
- Добрый день, Севочка, - сказал ему Небольсин.
- Тоже едешь, Аркашка?
- Да, груз ответственный. Не мешает и проветриться иногда.
- Сколько всего потянете?
- Двадцать три, - сказал Небольсин и похолодел. - Что я говорю чепуху? Раз, два,
три... - качалась в руке его трость, пробегая вдоль эшелона. - Всего восемнадцать,
Севочка!
- То-то же, - ответил Эллен. - В семь?
- Да, в семь. Немножко запоздаем...
С опозданием, около восьми, эшелон тронулся. Тяжелые платформы сотрясались над
высоким обрывом скалы, под которой затаились скважины горных озер. А за древней
Колой уже пошли постреливать в окна милые елочки, все в снегу, такие приятные...
В пульмане ехали и мурманские: Каратыгин с Ванькой Кладовым (оба по делам).
Каратыгин, разбогатев на спекуляциях, теперь скупал, где можно, катера и шхуны, а
Ванька Кладов...
- Ванька Каин, - спросил Небольсин, - тебе зачем ехать-то?
- Лекцию в Кандалакше прочту. В Мурманске ничего прошла.
- О чем лекцию?
- Да разное... - заскромничал Ванька Кладов. - Например, такая: "Есть ли большевизм
носитель экономического благосостояния?" Или: "Отношение большевиков к русскому
духу". Ничего, слушают. Я их, эти лекции, потом в Архангельске у эсеров книжкой
напечатаю. Гонорарию платят, а чего еще надо?..
- Слушай, а что там Юрьев сейчас?
- Да видел я его, еще осенью. Сидит в предбаннике и бумажки скрепочкой подшивает.
Материт англичан... Мелкий чинуша!
- Ну, так ему, собаке, и надо... А - Басалаго?
- Тоже не фордыбачится. Там своих таких хватает...
- А не метнуть ли нам по маленькой? - предложил Каратыгин. - Хотя, Ванька, про
тебя и говорят, что ты шулерничаешь, но у тебя денег много... Черт с тобой, хоть
облопайся!
- Про тебя тоже говорят, что ты из блохи жир вытопишь.
- Это что! - засмеялся Каратыгин, довольный похвалой. - Я и со змеи мех стричь
умею... Инженер, составите нам компанию?
Кажется, все шло блестяще. Поезд наращивал скорость, уже проскочили Лопарскую,
скоро Тайбола, затем станция Оленья. А там и Кандалакша недалеко. Небольсин,
довольный, потер руки.
- Давай, - сказал. - Кто сдает первым?
Играли с разговорами, обсуждая последние расстрелы.
- Мы что! - говорил Кладов, расправляя картишки веерочком. - Мы ничего... А вот
японцы во Владивостоке - поэты, не чета нашему Эллену. Убьют большевика, а в газете
"Владиво-Ниппе" на следующий день так пишут... У кого тройка?
- Что пишут-то? - спросил Каратыгин. - У меня валет.
Ванька Кладов хлобыстнул картой по чемодану:
- Пишут поэты так: "Неизвестный, влекомый заманчивой прелестью дальних сопок,
ушел из этого мира в неизвестные дали, где цветут райские мимозы..." Чья карта пошла?
- Поэты, - презрительно сказал Небольсин и загреб весь куш себе: сразу много
денег, - он играл азартно, широко.
- Вот это здорово! - обалдел Ванька. - Кто же тут шулер?..
Летела за окнами, пропадая в метелях, запурженная земля Мурмана, и где-то там, в
середине эшелона, мотался вагон под пломбами. Все складывалось отлично. Небольсин
кучей свалил на чемодан рубли, фунты, франки, выдвинул их на банк.
- Мечи! - сказал и закурил, прищуривая глаз.
И опять выигрыш: в этот день ему везло, просто везло.
- Ванька Каин! - хохотал Небольсин. - Ты не журись. Ты себе на одних лекциях дом
построишь. Про Каратыгина я не говорю: он жулик старый, скоро англичан нагишом по
миру пустит...
- Да, - обиделся Каратыгин, - их пустишь! Гляди, как бы они нас не пустили.
Привезут на копейку - увезут на рубль...
За игрою время летело незаметно. Забыли поесть - азартно шлепали карту на карту.
Небольсину везло как никогда: карманы его полушубка торчали раздутые от выигрыша.
И вот уже затемнели трепетные дали: вечер...
- Где мы сейчас? - спросил Ванька Кладов.
Небольсин выглянул в окно: бежал пустынный перегон.
В этот самый момент в последнем вагоне рука в кожаной перчатке крепко взялась за
рукоять стоп-крана и рванула его на себя. Игроки сунулись лбами в стенку купе, деньги и
карты полетели на пол. У Небольсина екнуло сердце. Мимо пульмана пробежал какой-то
прапор.
- Инженера дистанции! - кричал он. - Просим выйти...
- Я сейчас... - сказал Небольсин и пошел к выходу.
Паровоз звонко дышал паром. Белела тундра, чернел кочкарник. Аркадий
Константинович бессильно прислонился к ступеням площадки, когда увидел, что сбивают
пломбы с его вагона.
- Вперед! - велел ему прапор, а из вагона солдаты прикладами уже выгоняли под
насыпь людей; издали было видно, как брат подал Соне руку и она спрыгнула в его
объятия. - Вставай сюда! - показали Небольсину.
Он стал спиной к вагону, лицом к тундре. Солдаты Славяно-Британского легиона вдруг
скатились под насыпь. Стали утаптывать под собой снег. Все казалось дурным сном,
бредом. И вдруг - по чьему-то приказу - над тундрой заревел паровоз: ревел неустанно,
хрипло, все заглушая...
Первый залп грянул - прямо в лицо. Упала женщина.
- Что вы делаете? - закричал Небольсин навстречу выстрелам.
Второй залп рванул щепу вагонов над головой.
Люди падали и мешками сползали под насыпь... Желтые языки огня выхлестывали из
винтовок - горячо и с треском. Когда Небольсин опомнился от ужаса, он стоял один. А
вокруг него лежали убитые. И он увидел своего брата, худого, небритого, без погон, в
английской шинели. А на груди брата рассыпались золотые волосы Сони, и на плече
девушки коробился погон русской армии - великой и многострадальной русской армии...
Небольсин шагнул и разглядел в окне последнего вагона лицо Эллена; рука выкинула
трость - со звоном брызнули стекла.
- Ты будешь мертвым тоже! - закричал Небольсин. - Я клянусь: ты будешь мертвым...
Ты будешь мертвым! Тебя убьют тоже...
С этого дня инженер Небольсин исчез, словно в воду канул.
Больше никто и никогда не видел его в Мурманске. Контрразведка поручика Эллена
сработала на этот раз очень точно...
А эшелон двинулся дальше, сотрясая на поворотах тяжеленные платформы с
боеприпасами. Трупы двадцати пяти убитых, закостенев на морозе, остались в тундре.
Они будут здесь встречать весну, солнце и ветры...
Глава седьмая
- А к товарищу Самокину нельзя, - остановили Вальронда.
- А что с ним, доктор?
- Он очень тяжело ранен. Случайно его расстреляли, и случайно он выжил. Думаю, что
скоро поправится товарищ Самокин...
...Шестая армия постоянно ощущала угрозу с правого фланга , - со стороны Печоры.
Нельзя допустить стыка двух вражеских армий. Надо парализовать усилия Колчака и
интервентов, чтобы они не сомкнули свои ряды на Печоре и под Чердынью. Из Центра
прислали на подмогу отряд товарища Мандельбаума - отряд, который отличался (по
характеристике знавших его) "большой подвижностью и чувствительностью". Тогда еще
не догадывались в штабах, что эти "подвижность и чувствительность" станут для
героической Шестой армии почти роковыми...
Самокин, еще в самые лютые морозы, пошел с этим отрядом на Печору, как партийный
работник, чтобы установить - вслед за отрядом - Советскую власть в том районе, где
давно хозяйничал князь Вяземский - рыжебородый. Партизанская шайка-лейка князя,
составленная из зырянских кулаков и белочехов, заброшенных на Печору еще послом
Нулансом, подчинялась непосредственно адмиралу Колчаку, и князь Вяземский был
врагом опасным.
В таежной глухомани можно было ехать верст сто и более - никого не встретишь. Только
на редких зимовьях встречали бойцов косматые, как лешие, отшельники; протянет руку и
промычит:
- Мммм... хлиба! Мммм... кинь хлиба!
А ближе к Шугору уже пошли стучать кулацкие обрезы, встречали в деревнях словно
волки, только что не кусались. Самокин был уже не мальчик - повидал всякого - и
войны не боялся. Но волосы у него дыбом вставали на Печоре, в этой приполярной
глуши... Что там творилось! Интервенция внесла в этот край, когда-то раскольничий,
такое зверство и такое осатанение, что было тут не до белых и красных. Голод и нищета,
полное отсутствие газетных вестей и хлеба лишь усиливали звериные инстинкты. Не раз
стоял Самокин в искристых льдах, над прорубью, и оттуда, из черной глубины речной,
торчали синие ноги убитых. "Кто они?" - думал.
В редких селениях Самокин пробовал организовывать митинги, говорил, что такое
Советская власть, но словами - что горохом об стенку. Пришлось начинать бой с
кулацкими бандами.
- Стрелять - не разговаривать, - утверждал товарищ Мандельбаум. - По опыту знаю:
стрельба убедительнее слов...
Мандельбаум был человеком, настроенным анархически: бей, круши, ломай и ставь к
стенке. "К стенке!" - эти слова произносились в отряде часто (даже слишком часто).
Самокин многих спас от расстрела. Однако тысячи заснеженных верст отделяли отряд от
войск Шестой армии, и пошла вскоре лихая партизанщина. Самокин понимал, что в таких
условиях людей в струнку тянуть глупо. Но тут все струны были сорваны: отряд
Мандельбаума постепенно превращался в банду... В банду! И это было очень опасно.
- Пойми ты, - доказывал Самокин Мандельбауму, - твой отряд - это первая
горсточка бойцов Красной Армии, которая появилась здесь. Именно по их поведению
будут судить о всей нашей армии. Вообще - о Советской власти! Грош цена моим
призывам на защиту этой власти, если твой боец ведет себя хуже одесского хулигана.
Стрелять надо за такие вещи!
- А я - что тебе? - отвечал Мандельбаум. - Разве я запрещаю тебе стрелять? Стреляй,
сам говорю: пуля слов убедительнее.
- Я хотел бы и тебя переубедить.
- Попробуй, - нахмурился Мандельбаум. - Ты здесь один, а нас много. И комиссаров
мои орлы не жалуют...
Отряд двигался на Березов, о котором многие знали только по картине Сурикова "Князь
Меншиков в Березове". Шли и ехали на подводах. На редких станках-зимовьях Самокин
пальцами выковыривал из лошадиных ноздрей окровавленные сосульки. На лыжах никто
ходить не умел (или не хотели - черт их разберет!). Это был каторжный поход. Нижнее
белье пришлось снять, прямо на голое тело надевали верхнее платье, а поверх штанов и
полушубков натягивали кальсоны и рубашку. Балахонов-то не было, а маскировать себя на
снегу как-то надобно...
Так и шли. Пока не напоролись на самого князя Вяземского.
Рыжебородого даже видели: он сидел на раскидном стульчике на околице деревни и
махал рукою в громадной рукавице.
- Давай, давай, краснозадые, подтягивайся! - орал князь.
Подтянулись. Мандельбаум выхватил маузер:
- За мной... уррра!
- Урраа-а!.. - закричал отряд и побежал, только... в другую сторону.
Колчаковцы лупцевали мандельбаумцев, как щенят. Самокин осип от ругани, пробовал
остановить бегущих. В него (как будто случайно) уже начали постукивать из наганов.
Стреляли подло - в спину!
И бежали при этом так, что сто верст мало показалось.
Припустили еще на сотню - князь Вяземский не отстает.
Дали еще сто верст и тогда подсчитали свои успехи:
- Триста верст драпака... Ничего себе! Ай да молодцы мы!
И, поняв, что очутились в безопасности, вовсю стали мародерничать, грабить, насиловать.
Самокин проснулся однажды от женского вопля, схватил на ощупь оружие, сунул ноги в
валенки.
- Стой! - выскочил из избы. - Остановись, сволочь такая...
И вот она, нелепая пуля - от руки мародера и насильника.
...Мандельбаум с вечера как следует нарезался самогонки, а когда проснулся, то лежал в
санях, уже связанный по рукам и ногам, а две лошаденки, все в морозном паре, тянули
сани по лесной дороге, и одинокая ворона летела над дебрями прямо, как стрела, никуда
не сворачивая... Мандельбаум рывком поднялся в санях и увидел, что рядом с ним, на
ворохе сена, - Самокин.
- Ты? - удивился Мандельбаум. - Постой, но тебя же...
- Верно! Меня - того... Только не до конца.
- А кто посмел связать меня? Куда везут?
- Не рыпайся... - простонал Самокин. - Связали крепко, не вырвешься. Были и
честные люди в твоем отряде. Теперь ты у нас далеко поедешь... Будем переубеждать
тебя - пулей!
Уже в предсмертном бреду Самокин все-таки добрался до частей Шестой армии и сдал
арестованного афериста под ревтрибунал. На далекую Печору срочно сбросили легкие
подвижные отряды лыжников. Положение на фланге было спасено. Самокин болел
тяжело: пуля загнала в глубину его тела ворс грязного полушубка, начиналось сильное
загноение...
- Вы что-нибудь хотите ему передать? - спросил доктор. Женька достал из-под кителя
кусок пасхального кулича.
- Конечно, - сказал, - товарищ Самокин не станет справлять пасху, но... Передайте
ему, пожалуйста. И скажите, что я навещу его, когда он поправится...
Архангельск пек куличи. Было решено поднять дух армии торжественным разговеньем, и
даже отпустили из "министерств" большие суммы на приготовление куличей и пасхи.
Куличи крестил по казармам сам архангельский епископ Павел, заутреня проходила в
соборе стройно и печально...
Поздней ночью на бронепоезде "Адмирал Колчак", вооруженном могучей корабельной
артиллерией, снятой с крейсера "Аскольд", вернулся в Архангельск с фронта генерал
Айронсайд. Его ждали с нетерпением. Он снял меховую шапку, долго стегал голиком по
ботам, сметая снег. Отбросив голик, выпрямился.
- Вот мы и не взяли Больших Озерок, - сказал Айронсайд.
Сказал очень спокойно - так, словно выронил пенс из кармана: не стоит и слов тратить,
тем более - нагибаться. Но русские были обескуражены. Шестая армия крепла - ее
теперь было не узнать. Большевики с боем ворвались в Большие Озерки, откуда им уже
кричали поезда со станции Обозерская; фактически - можно считать - они фронт
белой армии прорвали. А генерал Айронсайд, лично на себя взявший эту операцию,
вернулся ни с чем и спокойно говорит: "Вот мы и не взяли Больших Озерок..."
Потом Марушевский с Миллером всю ночь беседовали.
- Я его не узнаю, - говорил Марушевский. - Куда делся весь пыл британского
конкистадора? Айронсайд очень изменился за последнее время. Он воюет спустя рукава...
А вы заметили, Евгений Карлович, что наша армия сейчас почти выровнялась по силе с
армией Айронсайда?.. Если бы нам еще самостоятельность!
- Кажется, они покидают нас, - задумался Миллер. - Мы получим от них на прощание
самостоятельность и... веревку, чтобы вешаться. Владимир Владимирович, будем
смотреть правде в глаза: как бы ни выросла наша армия, но без помощи союзников мы не
продержимся здесь и часу...
Итак, все надежды - на интервентов! Но какие слабые эти надежды... Отовсюду -
поездом, санями и лыжными тропами - сходились к Архангельску американцы; иные
бросали оружие еще на передовой, шли налегке, все проклиная на свете. Скученная жизнь
в избах с русскими крестьянами, полная заброшенность в этих гигантских просторах
России, от которой, казалось, можно сойти с ума ("нас забыли за океаном!"), - все это,
вместе взятое, делало свое дело.
- Домой! - говорили американцы.
И никогда еще правительство САСШ не слышало столько солдатской брани по своему
адресу, как в эти дни. Произошло нечто удивительное: американские войска в России
революционизировались{29}. Теперь американцы таскали по улицам Архангельска
тяжелые скамейки с бульваров, ставили их перед началом сеанса возле кинематографов и,
путая матерные слова с английскими, агитировали своих союзников по несчастью за
прекращение войны.
"Домой!" они произносили отчетливо (даже без акцента).
Потом итальянцы отказались подчиняться англичанам. Они тоже бежали с фронта,
отогревались после снегов в теплых прокуренных пивных Архангельска и пели
жалостливые песни под русские мандолины и гармошки. Они были ребята ничего и
нравились барышням, только носы и уши у них всегда шелушились - обмороженные.
А в апреле, когда потянуло сладкой прелью над лесными полянами, зашевелились и
французы. Вспомнили они весну на родине - ликующую и бурную, всю в цветении - и
тоже стали сниматься с позиций. Храбрецы пуалю брели сейчас окопами, по колено в
талой воде, подкидывая на спинах тощие ранцы. "Бог мой! - думалось им, наверное. -
Как далеко отсюда, от станции Обозерская, до милых сердцу подснежников Франции..."
В скользком предрассветном тумане британские - союзные! - пулеметы положили
отступавших французов тут же: вам не видать подснежников, храбрецы! Это был момент
очень острый для интервенции - момент разложения и распада, и генерал Айронсайд в
эти дни посоветовал русским между прочим:
- А разве так уж плох барон Маннергейм? Не мешало бы Колчаку помириться с ним...
ради общей идеи!
Это была трудная задача для заправил Архангельска: помириться с бароном
Маннергеймом, которому адмирал Колчак махал кулаком из далекой Сибири. Колчак
придерживался старой ориентации - Россия "едина и неделима". Колчак не признавал и
того, чти признали большевики, - самой независимости Финляндии, и потому-то
сделать из Маннергейма своего партнера было очень трудно генералу Миллеру, который
подчинялся, как и все, тому же адмиралу Колчаку... Об этом они и говорили.
- Англичане, - горячился Марушевский, - опустили перед нами завесу
непроницаемости. Мы совершенно не знаем, что творится в России и за границей. Но
давно ходят слухи, что у Юденича собрана в Эстонии громадная армия. Мне кажется,
Евгений Карлович, что мы - по секрету от Колчака - должны договориться с
Маннергеймом: когда барон возьмет весною Петрозаводск - пусть он не дурит со своей
идеей и отдаст его нам.
- Верить ли в Юденича? - сомневался Миллер. - Я ведь хорошо знаю его. Он очень
выразительно читает вслух французские романы. И любит поесть! Но... Маннергейм! Этот
выскочка из русского манежа, где он дрессировал лошадей, выводит меня из себя...
Однако нам ничего не остается, как ехать к нему на поклон! Может, возьмете на себя это
поручение?
- Об этом никто не должен знать, - ответил Марушевский. - Абсолютно никто... Не
дай бог, если это дойдет до адмирала Колчака!..
Для разговенья солдат на пасху были составлены длинные столы, заваленные доверху
куличами, жареным мясом, британскими окороками; кипели ведерные самовары;
монашенки бойко разливали вино и кофе. Конечно, были и пьяные, были и плясуны, были
и драки, - без этого на Руси никто не разговлялся...
В приделе собора к Марушевскому подошла, вся в черном, княгиня Вадбольская с
девочкой.
- Христос воскресе, - сказала она.
- Воистину воскресе! - ответил Марушевский красавице и с удовольствием ее
поцеловал, при этом Вадбольская откинула с лица мушковую вуаль.
- Вы скоро повидаете свою супругу? - спросила княгиня. Марушевский был удивлен:
- Да, она сейчас в порту Варде. Но... Глафира Петровна, откуда вам стало известно, что я
собираюсь...
- Ну, милый генерал, - ответила Вадбольская, снова опуская вуаль, как забрало, только
сверкали из-под сетки ее глаза, - об этом же все говорят. Ваш путь лежит в страну
Суоми.
- Совершенно так, - согласился Марушевский. - В Гельсингфорс, или, как теперь его
называют, Хельсинки!
- Вас что-то смущает, генерал, в этой загадочной поездке?
- Да. Мне как-то странно будет оказаться среди русских подданных, которые сделались
вдруг иностранцами...
Княгиня Вадбольская умела слушать: она всегда давала собеседнику возможность
договорить до конца. Только девочке слушать генерала было неинтересно, и она,
ускользнув от матери, подошла к пьяному солдату, который выдрыхивался на земле, и
потрогала пальчиком на его груди "Военный крест" Французской республики.
- Христос воскресе! - слышалось повсюду...
- А коммунист воскресе? - засмеялся Вальронд, входя.
- Воистину воскрес, - ответил ему Самокин. - Рад видеть. Садись. Рассказывай, как
жил. Что ел, что пил...
Вальронд, между прочим, не пролил крови в эту боевую зиму. Вот клопы его здорово
пососали, - это верно. С окончанием навигации на реках, когда было поработало
изрядно, его плавучая батарея вмерзла в лед возле Котласа. Мичмана оставили при
зимующих батареях, вроде образованного сторожа: охраняй и властвуй! И началась
деревенская жизнь - ни шатко ни валко... Все книжки на сто верст в округе были
прочитаны. Утром он просыпался, глядел в заиндевелое оконце и чесался - сердито.
- Спятить можно! - говорил он.
Но уже задувало от Вятки ростепельным ветерком, и это дуновение весны было для него
как зуд.
- Мне скоро двадцать восемь лет, - сообщил Вальронд.
- Это ты к чему? На подарок напрашиваешься?
- Я вшивый и распух от долголежания. В мои годы валяться по грязным полатям просто
стыдно. Я совсем не нанимался к большевикам, чтобы меня в коробку с ватой
укладывали...
- Стыдно. Верю, - согласился Самокин. - Дождись навигации.
- Ха! - сказал ему Вальронд. - На Двине все еще с осени забросано английскими
минами. И есть новинка - мины магнитного действия. Ты думаешь, мы из Котласа
высунемся? Да мы так и сгнием тут на приколах. Магнитные мины без якорей всплывают
с грунта прямо под днище корабля, который имеет несчастие проходить над миной.
Фук - и ты уже в дамках! Нужны особые приборы, которых мы еще не изобрели. Так вот,
Самокин, по-товарищески прошу тебя, как аскольдовец аскольдовца, - отправь ты меня
куда-нибудь... А?
- Вот что, - сказал Самокин. - Иди сейчас в баню, потом я выпишу тебе паек на
дорогу, и убирайся прямо на Онежское озеро. Ты птица водоплавающая, и на Онеге тебе
будет пошире, чем здесь, на Двине-матушке! И воевать будут крепко. И с финнами. И с
англичанами. Ну, и с нашими русопятыми... Поедешь?
- Где баня? - спросил Вальронд.
Но случилось иначе.
Паек был съеден за время пути, а на Онежской флотилии, созданной большевиками,
оказался большой запас военморов - целая рота.
- Товарищ, - сказали Вальронду, - у нас кормить тебя нечем: каждый лишний рот в
тягость. Езжай до Петрозаводска, там артиллеристы нужнее.
Опять судьба-злодейка отпихивала мичмана от воды - на рельсы, на шпалы. Злой и
голодный, Вальронд очутился в Петрозаводске, когда финны уже стали просачиваться по
лесам. Спиридонова в городе не было, он воевал у станции Масельгской, где шли упорные
бои. Вальронду сообщили, что в отряде имеется одна бесхозная пушка, и велели
выезжать - сразу же. В том же направлении - к фронту - летел один "ньюпор".
- Найдите военлета Кузякина, - подсказали Вальронду. Военлет Кузякин смотрел на
мичмана таким манером: левый глаз почти закрыт, правая бровь вздернута, и через лоб
кверху от переносья бежит суровая морщина. Вальронда покоробило.
- Что ты так смотришь, будто прицеливаешься в меня?
Кузякин, тяжело вздохнув, пытался разгладить морщину.
- На кой ты мне сдался, чтобы в тебя целиться? Я на земле еще никого не угробил...
Однако вот французы не правы, что морщины бывают от улыбок. У меня дело другое: как
в четырнадцатом году прицелился - так с тех пор и целюсь. Так что не пугайся!
Кузякин летел на фронт прямо из госпиталя. Он не мог нагибаться и потому заставил
Вальронда таскать в самолет тяжелые контейнеры с листовками и стрелами.
- Как нагнусь - режет. Сижу - ничего.
- А где тебя ранило?
- Да сволочь тут одна... Штыком меня пырнул! Говорят, что в ревтрибунале его к стенке
приставили. Только - напрасно, ежели так. Дураков надо пороть. Из дураков надо
составлять особые колонии и там учить их уму-разуму... Садись, морской, полетим!
Под ногами Вальронда елозил по днищу фюзеляжа тяжелый ящик со стрелами,
откованными рабочими на Онежском заводе. Мичман подержал одну стрелу и пустил ее
за борт. Тонко зыкнув, стрела пошла планировать над лесом, быстро пропадая вдали.
- Эй, рыцарь! - похлопал Вальронд пилота по спине. - А ты не примитивничаешь ли
со стрелами?
- Лучше бомб действует! - прокричал Кузякин на ветер. - Ежели особенно тучей их
выпустить... на пехоту! А сила такая, что всадника пробивает насквозь и стрела вылезает
из пуза лошади... Лучше бомб, говорю тебе!
Они летели низко
...Закладка в соц.сетях
