Жанр: Электронное издание
Pikul-16
...упать было просто стыдно. И тут
жалобно всхлипнула гармонь - Миша Боев перестал играть.
- Девушки, - сказал он нежно, - эти вот драндулеты, - и показал на оружие, - вы,
милые, спрячьте и никому не показывайте. Вижу я вот там у вас всякие помады, чтобы
краситься... Это хорошо, это мне даже нравится. А наганы - нет, не надобны оне. Нужна
работа иная. В пригородах. На запанях. В доках. Да по казармам. Станок есть. Надо
печатать.
- Что печатать? - спросили его. - Ты знаешь?
- Да хоть - деньги... - ответил Миша, и все засмеялись.
- Это верно, - поддержал его Карл Теснанов. - Денег у нас нет. А деньги нужны. И для
работы. И для помощи арестованным товарищам... Разве не так? Может, с того и начнем,
что попробуем тиснуть на станке "моржовки", а?..
Все с этим предложением согласились.
- А надо мной-то чего смеялись? - спросил Миша Боев и снова заиграл, прикрывая
вальсом "Дунайские "волны" всю тайну собрания.
Худо ли, бедно ли - стали работать. Разрозненные ячейки объединили. Теперь
коммунистов (активных) было сорок человек. Взвод!
Попытка печатать на станке "моржовки" и "чайковки" не удалась: краска расплывалась,
не было совмещения в сетке. Но зато листовки получались хорошо. Даже отлично!
Прогнали первый тираж в январе - пятьсот экземпляров, как пробный. Никаких задач
поначалу не ставили, только рассказывали: об ужасах тюрем Иоканьги и Мудьюга, о
расправах в селах с беднотой и прочее.
Главной ошибкой подпольщиков была их ставка на низы города. На самые глухие и нищие
окраины они перенесли типографию, явки, склады, - а ведь именно беднота была под
самым зорким надзором контрразведки и Союзного контроля. Полковник Торнхилл,
прибывший с Мурмана в Архангельск, отлично владевший русским языком, плавал и здесь
как рыба в воде...
Мишу Боева снарядили под возчика, заложили ему росшивни сунули за армячишко
фальшивый паспорт и наказали:
- Гона прямо на Вологду, к товарищу Кедрову. Доложи, что мы тут время даром не
тратим. Пусть знают и пусть помогут...
По городу, в окружении мотоциклистов, разъезжал генерал Миллер, чем-то похожий на
того моржа, который вылезал из проруби на кредитках Северного правительства (рисовал
моржей хороший художник Чехонин). Постепенно Архангельск пустел от
дипломатических миссий, и теперь англичане окончательно забрали все дела
интервенции в свои хваткие руки. Нуланс уехал не один: он увез в Париж и "премьера"
Чайковского. Не сумев разобраться в Архангельске с куделью и паклей, отныне Николай
Васильевич за границей становился неоспоримым авторитетом по знаменитому
"русскому вопросу"...
Оставшееся в Архангельске правительство потеряло своего последнего "социалиста":
кадеты и монархисты взяли верх. Начиналась диктатура двух людей - Айронсайда (со
стороны англичан) и Миллера (со стороны белой армии).
В один из дней, когда подпольщики собрались неподалеку от Мхов, в бедной хижине
рабочего с запаней, вошли к ним три человека, и дверь за собою - дверь вела в сени -
оставили открытой.
- Здравствуйте, - сказали они, снимая котелки.
Это были видные меньшевики Архангельска: Клюев, Цейтлин и Наволочный, вслед за
ними шагнул мастеровой Бечин. Держались меньшевики пасмурно и виновато. Сели
рядком на стульях вдоль стены. Разговор начал Бечин - как посредник.
- Я могу считать себя беспартийным пока, - начал он. - Но вот мои товарищи,
меньшевики, они в оппозиции к Советской власти. Получилось скверно! Товарищи
Цейтлин, Наволочный и Клюев попросили меня примирить их с вами.
- Да, - сказал Наволочный, - волею интервенции получилось так, что мы предали и
дело революции, и дело рабочего класса. За это, как видите, мы работаем в Архангельске
легально. У нас - помещения, печать, союзы, паек. У вас же ничего этого нет, и в
перспективе - расстрел на Мхах, неподалеку от этой квартиры. Однако мы заявляем о
своей готовности порвать с прошлым и примкнуть к вам...
Карл Теснанов ответил:
- Примкнуть к нам - значит уйти в подполье и закончить свою жизнь в лучшем ее
варианте - на "Финляндке"!
- Не забывайте, - отозвались меньшевики, - что мы, в отличие от вас, имеем
возможность действовать легально. О том, что мы стали большевиками, будете знать
только вы. Сейчас близится годовщина Февральской революции, и надобно использовать
возможность легального воздействия на массы...
Карл Теснанов показал на раскрытые двери:
- А кто там еще... за вами?
Из темноты сеней блеснули золотые зубы архангельского врача Борьки Соколова. Он
шагнул к свету, присел рядом с меньшевиками:
- Вы знаете, что я эсер, и не последний в этой партии. Понимаю: в одном котле не
сваришь сладкий шербет и луковую похлебку. Дело рабочего класса предано... сам вижу!
Если угодно - виноват. Но сейчас я, пожалуй, заодно с вами. Может, когда вы победите,
вы меня к стеночке и прислоните... Может быть! Потому что борьбы с вами я не
прекращу. Но я все продумал и пришел к выводу, что сейчас - при интервенции - я с
вами, ребята...
Дрейеру тоже было предложено выступить на митингах.
- Я отказываюсь, - ответил Дрейер. - Я - большевик и не буду приветствовать
годовщину революции буржуазной...
Уговаривать его пришли девушки - Клава Блезина и Аня Матисон, тайно влюбленные
(тайно и безнадежно) в курчавого поручика.
- Ты... несчастный ортодокс! - сказала Клава.
- И ты не понимаешь всей сложности политической обстановки, - добавила Аня
Матисон.
Дрейер уговорам не поддался:
- Я ее очень хорошо понимаю, эту обстановку. И я согласен выступить. Да! Но только в
годовщину революции Октябрьской.
- До октября, - был ответ, - мы вряд ли доживем!
- А для этого, - заметил Дрейер, - нужна конспирация не такая, как у вас, мои милые.
Почему Борька Соколов пришел к вам на явку, как на именины? Точно по адресу? Точно
вовремя?.. Я не дорожу своей шкурой, но о жизни, о ее полезном продолжении нам,
большевикам, думать следует! И не совать башку в петлю, когда можно носить галстук...
Все это время интервенции Дрейер вел себя стойко. Открыто называл себя большевиком,
и об этом знали многие в Архангельске - кому надо и кому не надо. Поручик
Адмиралтейства продолжал службу на "Святогоре", поднятом англичанами с грунта,
общался с радиотелеграфистом Ивановым - другом Миши Боева. Были у Дрейера какието
еще подпольные связи, которые он умело затаил ото всех. Связь с аванпортом
Экономия, с сухими и мокрыми доками при соломбальских эллингах. Была у поручика
еще одна связь, законспирированная столь глубоко, что о ней даже никто не
догадывался...
К подъему флага на ледоколе - в минуту восхода солнца над миром - штурман Николай
Александрович Дрейер появлялся на палубе, никогда не опаздывая. Шинель с
погонами - опрятная; на фуражке - ни кокарды, ни звездочки. Пели, разрывая рассвет,
печальные горны, и, приветствуя флаг, скользящий по фалам навстречу солнцу, рука
Дрейера привычно вскидывалась к виску - честь!
- В эту бы руку, - заметил однажды адмирал Виккорст, - да еще бы пистолет,
наполненный водою... Поручик Дрейер, я просто удивляюсь вам! Неужели вы не желаете
добровольно уйти от своего позора?
- Я не опозорен, ваше превосходительство, - отвечал Дрейер. - Я остаюсь при своем.
И не доставлю вам удовольствия видеть меня покончившим с собою, как забеременевшая
курсистка!
Генерал Евгений Карлович Миллер был пьяницей особой формации, еще гусарской: он
имел флягу, которая по форме своей как раз подходила к кобуре револьвера. Охранять
его - это дело охраны, а его дело - выпить и закусить, когда хочется. Иногда фляга
совалась за голенище, тогда, в кобуре носилась легкая закуска.
Миллер был всегда начеку: выпил и закусил... Хорошо!
В прошлом начальник кавалерийского училища, потом военный атташе России при
итальянской армии, он был горд своим предком - известным историком Сибири
Гергардом Миллером, в давние времена выехавшим на Русь из Вестфалии. Дело прошлое!
Вернемся к незабвенному Евгению Карловичу, похожему на моржа...
Вопрос: был ли Евгений Карлович когда-либо бит?
Ответ: да, был! Евгений Карлович Миллер был избит своими солдатами в дни февраля
1917 года, и вот теперь годовщину его славного избиения собирались праздновать рабочие
Архангельска.
- К чему такая честь? - вздыхал Миллер, не охотник до юбилеев. - Надо бы запретить
праздновать годовщины февраля...
Марушевский был гораздо умнее Миллера.
- Евгений Карлович, - ответил он, - необходимо проявлять максимум гибкости.
Терпите же вы на посту вице-губернатора губернского комиссара Игнатьева? Так
потерпите, ежели городская дума устами меньшевиков и эсеров проведет славный юбилей
революции, которая имеет право называться "великой и бескровной".
- Вы, любезный Владимир Владимирович, сидели тогда при "великом" Керенском, и
потому она стала для вас "бескровной". А вот для других генералов... Эх! - крякнул
Миллер, вспоминая, и распахнул кобуру, чтобы выпить и закусить...
- Не беспокойтесь, - утешил его Марушевский. - Я уже отдал приказ: каждому
офицеру в дни юбилея иметь при себе винтовку. Даже отправляясь в бардак к девкам,
офицер понесет с собою винтовку с двумя запасными обоймами...
"Володинька" свел разговор к шутке, но это было правдой: накануне юбилея "великой и
бескровной" все готовились к пролитию великой крови. Даже спали в обнимку с
оружием. По городу ползали броневики с пулеметами. А однажды с визгом, пугая
прохожих, проскакала странная конница. На лошадях ехали женщины. В несуразных
плащах и в театральных масках. Длинные маузеры в руках барышень стучали пулями...
- Это еще что за новость? - удивился Марушевский.
Ему доложили, что прибыла из Англии знаменитая Машка Бочкарева и уже создала отряд
архангельских амазонок для борьбы с большевизмом. Марушевский понимал:
чичиковщины было уже достаточно (просто удивительно, как англичане, неглупые люди,
сами не сознавали того, что имеют дело с комиками из провинции).
От очередной глупости Марушевскому тоже захотелось сейчас и выпить и закусить; он
просто осатанел от ярости:
- Эту стерву Машку... ко мне! Живо!
Ох, сколько мяса закатилось к нему в кабинет! Четыре креста на высокой груди не висели,
а лежали - как на подносе. А из-за плеча доблестной Машки торчала голова пламенного
любовника Джиашвили (вот уж кто хорошо устроился, так это он, бывший сотник конвоя).
- Сударыня, - вежливо произнес Марушевский, - объясните нам, пожалуйста, кто вам
давал право носить штаны и погоны?
- Я - Бочкарева! - был ответ.
- Хорошо, мадемуазель Бочкарева, но я еще раз спрашиваю вас: почему вы в штанах, черт
побери?
- Я - Бочкарева! - был ответ.
- Вы... мужчина?
- Нет... девушка.
Тогда Марушевский набросился на Джиашвили.
- А вы? - спросил с ядом. - На что существуете?
Джиашвили твердолобо отрапортовал:
- Адъютант командира героического ударного женского батальона смерти, бывший
сотник конвоя его императорского...
- Стойте! Я не о том вас спрашиваю: вы... тоже девушка?
- Я мужчина, - сказал Джиашвили, посмотрев на Машку.
- Мужчина, - подтвердила она.
- Кру... хом! На фронт, рядовым, шагом... арш!
С мужчиной было покончено. Дело теперь за Машкой, которая вдруг завыла в голос, как
деревенская баба (ее можно понять - всегда неприятно, когда разлучают с любовником).
- Вот теперь, - сказал Марушевский, - слыша ваш прелестный вой, я убедился, что вы
действительно слабого пола... Князь Леонид, войдите сюда! (явился адъютант - князь
Гагарин). Вы, - спросил его генерал, - когда-нибудь видели такое чудо?
Через стеклышко монокля князь обозрел великолепные телеса.
- Симпампончик! - сказал князь Леонид, не лишенный юмора.
- Вам когда-нибудь приходилось раздевать женщин?
- Еще бы! Но с тяжелоатлетами я дела не имел.
- Ничего. Что тонкие, что толстые - все раздеваются одинаково. Вот вам объект и -
приступайте...
- Я - Бочкарева!! - орала "ударница".
- Вы слышали, князь? Так, наверное, Бонапарт говорил о себе: "Я - Наполеон!"
Приведите ее в божеский вид, предопределенный для женщин матерью-природой.
Гагарин намотал на палец шнурок от монокля.
- Историческая личность в России, прошу вас проследовать со мною в отдельный
кабинет, где мы пребудем наедине...
Машка Бочкарева - уже в юбке! - сумела прорваться к Колчаку, благо армия адмирала
была недалеко; там она, проклиная архангельскую диктатуру, снова надела штаны. Колчак
был рядом: две армии тянулись и тянулись одна к другой, казалось временами, что еще
немного, еще одно напряжение фронтов - и сомкнутся руки Миллера и Колчака. Но...
коснулись один другого только кончиками пальцев: пожатью рук помешала Шестая
армия!
Архангельск переживал смятенные дни. Неспокойно было. Многие из числа
интеллигенции и буржуазии, уже пройдя через "Ревизию М. С. Кедрова", примирились с
Советской властью, когда грянула вдруг интервенция. Она застала их врасплох. Она
усугубляла вину людей перед Советами, она отрывала многих навсегда от России. Теперь,
снова запутавшись в паутине контрреволюции, эти люди видели исход в одном: бежать! И
потому местная интеллигенция и буржуазия были кровно заинтересованы только в одном:
обратить все, что поддавалось продаже, в иностранную валюту, чтобы обеспечить себя
для жизни в эмиграции. В устойчивость белого режима никто не верил, царило полное
равнодушие - и слева, и справа - к делам "правительства"...
И вдруг взбурлили предместья митингами, - юбилей!
Все выступления были большевистскими: говорили в эти дни товарищи Теснанов, Бечин,
Цейтлин, Наволочный - и были тут же арестованы. Начался судебный процесс, весьма
громкий, вершившийся по законам старой Российской империи.
- Сводка погоды, - доложил в эти дни Марушевский генералу Миллеру, - просто
отвратительная...
Миллер еще не совсем освоился с местными условиями.
- Но при чем здесь погода? - спросил он, недоумевая.
- Укрепляется снежный наст, - ответил Марущевский. - А это грозит нам новыми
осложнениями...
- Наст? Но при чем здесь наст?
Марушевский объяснил это Миллеру, а теперь мы объясним тебе, наш читатель...
Чуть появится февральское солнышко, глубокие толщи снежного покрова, до этого почти
непроходимые, легонько подтаяв, укрепляются морозными утренниками, - и тогда
получается корка льда над снегами, по которой можно бежать куда угодно, как по
гладкому шоссе.
Большевики тоже внимательно следили за погодой. Неуловимые партизаны-зыряне
шныряли по тылам интервентов и, закинув ружье за спину, укрепляли на деревьях
листовки. В самое логово противника - в Архангельск посылали большевиков, знающих
иностранные языки. Они поступали на службу к интервентам. Они носили форму
Славяно-Британского и Иностранного легионов. Они ели за одним столом с противником,
вместе пили и пели. Они смотрели в глаза своим врагам, как друзья, - и в этот
рискованный момент они действительно были друзьями. Каждый боец Шестой армии,
идя в атаку, был обязан оставить на стороне противника хоть одну листовку... Вот что
такое наст!
...По этому насту, цыкая на утомленную лошаденку, вернулся в Архангельск и Миша Боев.
- Скройся, - говорили ему. - Тебя ищут.
- Во! - отвечал Миша и показывал кольт.
Как раз в это время Миллер стал сколачивать крепкое ополчение. На рукавах -
трехцветные повязки, а на шапке - крест, ополченцев так и называли для удобства -
"крестики" (пришлите, говорили, сорок "крестиков"). И снова встал вопрос о призыве в
армию рабочих...
Миша Боев привез из Вологды от товарища Кедрова две тысячи рублей. Теперь их надо
было перевести на валюту. Окольными путями - через Иванова - деньги перешли к
поручику Дрейеру.
- Я согласен их обменять, - сказал он. - Но при одном железном условии: вы никогда
не должны меня спрашивать, как и через кого я это сделаю...
Его не спрашивали. Дрейер сделал - добыл валюту. Теперь можно было помочь
заключённым товарищам, закупили бумаги и красок. Появилась новая прокламация,
подписанная так: "Архангельский исполнительный комитет коммунистической партии
большевиков". В этой прокламации дали четкий наказ всем рабочим Архангельска:
1. В белогвардейскую армию вступать.
2. Оружие для борьбы брать.
3. Момента для восстания выжидать.
Каждодневно арестовывали все новых людей. Вокруг Миши Боева уже почти никого не
осталось. Взяли и девушек - Аню Матисон и Клаву Блезину; приговор один - на Мхи
темной ночью. Приговорили к пуле и Теснанова! Меньшевикам, выступившим на юбилее
с большевистскими речами, дали по пятнадцати лет Иоканьгской каторги (а там и
пятнадцать дней с трудом выживали)...
- Скройся, - говорили Мише. - Дурак! Ведь тебя ищут.
- Во! - И Миша показывал кольт.
Ночью на тральщике с боем брали радиорубку. Иванов отстреливался. Когда его вели к
трапу, уже связанного, он заплакал:
- Ну, братцы, прощайте. Я свое отстучал как мог... славно! Связь подпольщиков с
советской Россией была потеряна после ареста этого ладного парня...
В эти тревожные дни для укрепления своей армии Айронсайд вызвал с Мурмана
пехотный Йоркширский полк. Британские солдаты шли через Онегу, потом сели в сани -
поехали трактом на Обозерскую. Вот и деревня Чекуево; здесь они собрали митинг.
"Долой войну!" - долетело от Чекуева до Архангельска, и Айронсайд был оглушен...
Кто будет усмирять? Французы? Американцы? Канадцы? Сербы?
- Мне очень неловко, - признался Айронсайд, - но ничего больше не остается, как
обратиться к помощи-русских...
Йоркширский полк усмиряли русскими пулеметами.
А кто виноват? Виноват снежный наст...
Мишу Боева взяли на улице и отвели в комендатуру.
- Сиди здесь. - И показали на лавку.
Он сел. Прямо на улицу вел длинный коридор. В сенях стояли дворницкая метла и
скребок. Миша посидел-посидел. Миша подумал-подумал... Взял метлу, в другую руку
скребок и преспокойно вышел на улицу. Его выпустили из ворот комендатуры как...
дворника.
Ему встретился Гриша Щетинин - свой парень.
- Ты откуда?
- Прямо из британской комендатуры.
- Врешь! - не поверил Гриша Щетинин.
- Что мне, креститься? А ты... куда?
- Через фронт. Тикаем вместе. Здесь нам - крышка.
- Во! - показал ему свой кольт Миша Боев.
На следующий же день он попал в облаву.
- Эй вы! Собаки... "крестики", не подходи! У меня - во!
Кольт бил наотмашь. Варежку он отбросил. В глазах темно от ненависти. Погибать так
погибать...
- Бросай, дурак! - кричали "крестики". - Себе хуже сделаешь!
- Мне хуже вашего не будет, - отвечал Миша.
Вот и последняя обойма. Затиснул. Взвел курок. Холодно студило руку железо. Ну, теперь
бы только себя не забыть...
Первая пуля - пошла... вторая - пошла... четвертая!
И прознобило спину ужасом: "Оставил ли?"
Миша Боев всхлипнул как-то по-детски, словно его обидели.
Мушка пистолета царапнула висок... Грохот!
"Оставил", - мелькнула последняя мысль.
Когда к нему подбежали, он был уже мертв. Офицер ополчения - "крестик" - заглянул
в магазин оружия.
- Ну и ну! - восхитился невольно и снял шапку. - Последняя! Магазин пуст...
Глава пятая
А на Терском берегу Мурмана началось все это просто. Даже слишком просто...
Был ранний час, когда они робко вошли в деревню Колицы, побуждаемые к риску
голодом. Поморское селение глядело на морской припай льдов маленькими окошками.
- Пе-ечи класть! - выпевал дядя Вася. - Стек-лы-ы вставлять!
Поморы спросили его, показав на поляка Казимежа Очеповского:
- А эвтот твой что умеет?
Дядя Вася стал расхваливать своего товарища:
- Он фельшер военный был, поляк короля Хранца-Осипа. Ежели какая баба стыда не
имеет, он тую самую бабу возьмет и вежливо осмотрит. Потом в самой точности скажет:
какая ей болесть вышла и от чего она помирает. Берет за врачевание хлебцем. Ну, и рыбку
от вас возьмет - не погнушается... Так, Казя?
- Примерно так, - согласился Казимеж Очеповский.
- Хорош гусь! - загалдели мужики, смеясь. - Он наших баб оглядит так на так, а мы
ему за это еще и хлебца давай... Поляки, они страсть каки хитрушшие!
Очеповский шагнул вперед:
- А будь и ты хитрым, кто тебе мешает? Впрочем, - добавил, - могу и швейную
машинку починить. Пулеметы... тоже чиню! Если, конечно, ваши бабы на пулеметах шить
умеют.
Поморы одобрительно потешались.
- Хитрый, - говорили, - по глазам видать. Да и зубов нехватка... Видать, откеда-то
убег, а зубы свои на память оставил.
В фуражке почтового ведомства к беглецам подошел богатей Подурников и покачал на
цепке золотыми часами:
- Третий год как стоят... Очинишь?
- Могу, - сказал Казимеж, а самого мотнуло от голода к избяной стенке. - Отчего не
попробовать?
- А я и не дам. - ответил ему Подурников, пряча часы обратно в карман жилетки. -
Три года не ходили, и еще потерпеть можно. Мы не астрономы, слава богу, чтобы звезды
рассчитывать. А часы - при нашей особе состоят непременно... Проба имеется!
- Дурак ты, - откровенно сказал ему Очеповский.
- А это как понимать! - И Подурников важно покрасовался перед мужиками. - При
дворе короля твово Франца-Осипа, наверное, и затеряюсь среди камергеров, а здесь, в
родимой деревне, меня в поленнице дров искать не надо - всегда сам на виду... Ты кто
таков?
- Поляк из Вены, в шестнадцатом перешел на сторону русских. Попал в корпус ДовборМусницкого.
А когда поляками в Архангельске стал командовать француз Жантиль, я...
- Чего якнул и остановился? - спросил Подурников.
- А для тебя и этого хватит, - ответил ему Казимеж.
Тут поморы вступились за беглецов:
- Оставь ты их, смола худая! Нешто не видишь, что их голодуха шатает? У них борода
горит, а ты, Подурников, у той горящей бороды руки погреть хочешь... Пошли с нами, -
сказали мужики.
В избах у них - чистота, порядок; вышивки и занавески. Много нарядов в сундуках,
много жемчугу на уборах жёнок; в каждом доме граммофон и швейный "зингер", -
поморы жили богато. Помимо книг духовных читают и "светское": Пушкина, ШеллераМихайлова,
Зарина, Загоскина и графа Салиаса. А имена-то какие у мужиков здешних:
Никодим да Сосипатр, Африкан да Серафим, бабы всё больше - Анфисы да Степаниды...
Посадили беглецов за стол, потчевали от души. Размах у них был сатанинский. Началось
кормление с чашки огуречного рассола с крошеным хлебом, и Казимеж толкнул дядю
Васю: мол, небогато... Но тут уже поставили котел с кашей - да такой котел, что не
каждая собака его перепрыгнет. Потом пошли бабы (Анфисы да Степаниды) швырять на
стол тарелки с разным - и раз от разу всё жирнее, всё уваристее, всё погуще...
- Умираю, - сказал Казимеж, осоловев от сытости.
- Похороним! - отвечали поморы, довольные. - Тока перед смертным своим часом
кусни-ка вот яишенки с оленинкой... Во тебе огузочек пожирнее! А коли невмочь, так,
эвон, на дворе чурбачок лежит. Выйди, ляг на него пузом да покатайся. Оно тогда
полегшает, и в тебя, мил человек, больше пишши и влезет...
На дворе действительно лежал древний чурбан, обкатанный животами поморов еще с
XVIII столетия на пирах в масленую неделю да в разные там мясоеды и разговления.
- Мы - поморы! - говорили мужики гордо. - Нрав у нас особливый, от Господина
Великого Новгорода корень свой производим. Мы царя Ваньку Грозного, уж на что лют
был зверь, и того не признали. Здеся вот затаилися мы спокон веку. Сторона-то наша, чего
греха таить, задвённая. Близко морюшка сели, землица не родит. Что в море упромыслим,
то и наше. Ликуй и радуйся, человек божий!.. А ныне стало не совладать нам с нервами...
- Могу вам бром выписать, - пошутил Казимеж.
- Мы уж и бром и ром - всяко пробовали. Не совладать!
- А что случилось, люди добрые? - спросил дядя Вася, вкушая пищу.
- Приезжали тут чины земские. Комиссия, яти иху мать всех! И нам, свободным людям,
самого Ваньки Грозного не пужавшимся, говорят так чтобы мужик снимал шапку, а бабам
нашим велено при начальстве кланяться таким маниром... Эй, Степанидуш-ка, покажь
добрым гостям, как тебе велено ныне кланяться! Баба оставила ухват, встала посередь
избы и отвесила дяде Васе и Казимежу глубокий поясной поклон; руки женщины,
сильные и мужественные, покорно лежали на животе.
- Тьфу! - сказала баба и выдернула из печи громадную сковородку. - Яишня пошла, -
объявила. - Разевай рты, мужики...
Брякнули колокольцы с тракта, что тянулся на Колицы от самой Кандалакши. Очеповский
глянул в окно и вдруг побледнел.
- Что увидел? - спросил его дядя Вася.
- Сэр Тим Харченко, - ответил поляк. - Комиссар его величества короля Англии
прибыл в Колицы... дело грязное!
Остановившись в избе Подурникова, сэр Харченко объявил:
- Ломай собрание: всех с 1889 года рождения будем стричь под одну гребенку.
Отечество в опасности, его спасать надо...
Олени, привезшие его в Колицы, мотали рогами под окнами избы. Из-под копыт их летел
в пути снег, этот снег проник под шубу Харченки, и все сигареты были всмятку.
Подурников дал ему своего табачку, а газетки не было... за газеткой надо в Кандалакшу
ехать.
- Вот тебе книжка, - сказал Подурников. - Дочка моя все глаза в нее проглядела. Рви,
сэр, смело... Дочка восемь раз прочитала!
Харченко оторвал первую страницу, читанул сначала:
- "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива
по-своему..." Ты что-нибудь понял из этого, Подурников?
- Да чепуха какая-то, - отозвался Подурников.
- Добро бы так, - сказал Харченко, - а то ведь они за такие книжки деньги получают.
Такая гонорария им перепадает, что... Ну, миллионщики прямо эти вот самые писатели.
Они ерунду напишут, денежки получат, а мы, как дураки, читать их обязаны.
- Ну? - удивился Подурников.
Харченко стал вертеть цигарку. Громадный браслет из краденых ложек крутился на
запястье бывшего аскольдовского машиниста. Ничего не скажешь: вырос Харченко,
джентльменом стал, а теорему Гаккеля, кажется, уже позабыл. А может, еще и помнит: у
таких баранов прекрасная память... Цигарка получилась длинная, и, раскуривая ее, он
вычитал на одной ее стороне продолжение:
- "Все смешалось в доме Облонских..." Ну и пусть смешалось. Нам дела до них нету! Как
бы вот мобилизацию провести...
Мужиков деревни Колицы собрали у крыльца волостной избы, и Харченко зачитал им
приказ мурманского генерал-губернатора Ермолаева о новом призыве в армию. С неба
сеял меленький снежок, от моря малость подрастеплело, лед пошел вдалеке темными
разводьями. Все было хорошо, бабы топили печи, война громыхала где-то далеко, начиная
от Кандалакши
...Закладка в соц.сетях
