Жанр: Электронное издание
Pikul-16
..., и мужики почесывались.
- Мы что? - говорили они невнятно. - Мы люди вольные. Как бабы нам скажут - так
тому и быть. Без баб мы голосу не имеем! На бабах все хозяйство держится, они и детей
наших подымают, пока мы в море болтаемся. Они и дому голова, а мы - грешные - так
себе, только вольные мужики... Нам твово одного Ермолаева мало, нам надобно, чтобы от
баб наших такой указ вышел!
А бабы, стоя в сторонке, кричали на Харченку слова обидные:
- Из-под какого ты хвоста выпал?.. Мужики, ежели што, так не приведи бог, домой не
пустим. А усю вашу самогонку на снег выпустим... и будете ходить тверезые... Стойте
накрепко! Не идите!
И вдруг с конца деревни послышалась песня:
Deutschlang hat nur
marmelade,
marmelade,
marmelade...{28}
Появился местный герой, трижды георгиевский кавалер Антипка Губарев. Ног у него не
было: две культи, обмотанные в тряпки, привязывал он по утрам к лыжам. Инвалиды
такого рода обычно катаются на колесиках. Но здесь тебе не панель, а деревня, и Антипка
приспособил под свое уродство пару лыж, укороченных для удобства. Отталкивался он от
снега руками, обязательно без варежек, ибо руки у него никогда не мерзли.
Вот подкатил он к сходке, грудь нараспашку, звенел бант Георгиев, а пять английских
бомб - рубчатых, как ананасы, - устрашающе качались возле пояса калеки.
- Что за шум? - спросил строго. - Почему драки нету? Увидев бомбы возле пояса
пьяного, Харченко передвинул кобуру на живот; между прочим (вроде от снега), накинул
на шапку американскую каскетку - широченную, плоскую. В толпе баб снова
послышался смех - опять обидный.
- Смотри, люди, шляпа кака! Даже со спины кроет. Видать, и со спины его дела плохи
бывают...
Тут Антипка бросил на снег свою шапчонку и воскликнул:
- Вся жизнь - трагедия, как в театрах... На алтарь отечества приношу себя вместе с
яйцами (и покачал на поясе бомбы). Яйца при мне, а ног, комиссар, нету... Пиши! Я и есть
с 1889 года рождения, а все остальные, скажу тебе по правде, не пойдут в твою армию.
Потому как бабы, сам слышал, завсегда против!
И вдруг Харченко заметил в толпе Очеповского. Поляк встал на крыльце рядом с
комиссаром и цинготным, ужасным ртом выкрикнул на мороз:
- Я знаю этого человека! Мужики, вы ему не верьте: он выдает себя за комиссара. Но он
не тот комиссар, какие бывают у большевиков... Он - палач-душегуб, и в концлагере на
Иоканьге заодно с капитаном Судаковым мучил и убивал людей...
- Большевик! - испуганно сказал Подурников.
- Нет, я не большевик, - ответил ему поляк и, резко нагнувшись, отцепил от пояса
калеки одну бомбу. - Я только поляк и сейчас пробираюсь на родину. Но путь мой лежит
через большевистскую Россию. Так что я сейчас с вами - с русскими...
- Мы тебя арестуем, - сказал Харченко. - Мужики, не верьте! Это каторжник, он
бежал из Иоканьги...
Антипка с радостным хохотом срывал с пояса бомбы. Он был весел, как никогда: сейчас
будет хорошая драка.
- Неправда! - возразил Очеповский и дал Харченке бомбой по морде. - Я разве бежал,
собака ты поганая?.. Меня отпустил ты - ты сам и отпустил меня. Судаков бы не
отпустил никого из Иоканьги! Ты отпустил! А за что - я сейчас расскажу этим людям...
Харченко бессильно отступил. Два солдата, прибывшие с ним, засели в избе Подурникова
и наверняка сосали самогон. А он один, совсем один перед толпой, и этот черный рот
поляка...
- Стой! - заорал он. - Не надо говорить. Я сам скажу...
Дядя Вася вывернул Харченке руку и отнял револьвер.
Мужики повернулись к своим женкам.
- Бабы, как быть? - спрашивали. - Уйти нам али как?
- Стойте накрепко, - отвечали бабы. - Эй, родименький! Говори как есть всю правду,
не таись...
- У этого человека, - показал Очеповский на Харченку, - была жена, он привез ее из
Колы в Иоканыу уже на сносях. Однажды ночью меня вызвали из барака, как фельдшера.
Его жена должна была родить. Я принял роды... Так? - спросил он у Харченки.
- Ну так... мертвенького принял!
- И когда женщина родила, живого и здорового, этот негодяй взял ребенка и выбросил на
мороз... прямо в снег!
Толпа ахнула, бабы остервенело кинулись на Харченку:
- Дитятю-то? Ирод ты... Мужики, бейте его! Душеньку невинную погубил... Антипка!
Где ты? Начинай яйца свои кидать...
Инвалид и кавалер раскатился на лыжах в сторону:
- Сторонись, толпа, разбегайся, народы... Сейчас жахну!
Все горохом сыпанули по улице. Калека плюнул в руку, подкинул в ладони кругляш
граненой бомбы и ловко шваркнул ее в крыльцо волостной избы.
- Ложись! - крикнул, сунувшись носом в утоптанный снег.. Когда дым рассеялся, все
увидели искореженное взрывом крыльцо, черные пробоины в окнах, но Харченко успел
мотнуться в сторону. Упряжка оленей покатила его прочь из Колиц, а два пьяных солдата,
забыв у Подурникова винтовки, безуспешно пытались нагнать быстроногих оленей,
увозивших от них "комиссара".
Дядя Вася выскочил из подурниковской избы, в руках - винторез. Грянул выстрелом.
Мимо - солдаты удирали.
- Это надо уметь, - сказал Очеповский. - Смотри, вот так... Два четких выстрела
раскололи тишину, и две тени легли вдали.
Не люди, уже тени... Так закончилась мобилизация в деревне Колицы, и скоро надо было
ждать карателей. Поморы, уже не таясь, спросили у дяди Васи, где они остановились.
- Да шут его знае, - ответил печник. - Избенка такая недалече, на бережку, под
камнем большим...
- А-а, - сразу догадались мужики. - Так это, милый мой, вы на речку Лувеньгу
забрались. Эту избу мы знаем. Тамотко, ежели подале пройти, еще избы стоят, - в них
дезертиры жительствуют.
Очеповский вскинул винтовку на плечо:
- Ну, кто из вас баб не боится, пошли до лясу!
- Мы люди особого нраву, - отвечали поморы, - мы люди вольные. Советская власть,
оно, конешно, и ничего. Но тут вить аглицкие люди поспели... Как бабы скажут - так и
мы решим...
Бабы им сказали:
- Мужики, на чужих людей нам, вольным людям, не равняться. Будем свою власть
заводить... Сбирайтесь - до лесу!
Деревня Колицы вступила в партизанский отряд, вся, как один человек (не посмел
отказаться даже Подурников). А когда подходили к тупе на Лувеньге, то увидели, что
печка дымит, а на снегу солдат в расхлястанной британской шинели колет дрова.
Залегли для начала. Освоились. Встали:
- Бросай топор... Руки вверх!
Оказалось, что это дезертиры из финнов и карелов, которыми командовал комиссар
большевик Юсси Иваайнен; батальон его, созданный когда-то Спиридоновым,
совершенно вышел из-под влияния англичан и теперь разбредался по лесам, хорошо
вооруженный...
Ломая на колене сучья, Юсси топил печку и рассказывал:
- Фосем солтат с я, тевятый... Сачем на шинель смотрел? Корошая шинель. Мой
репята - короший репята!
Хорошие ребята утащили в партизанские скитания восемь автоматов новейшего выпуска.
И когда дали пробную очередь по кустам, то кустов - как не бывало.
- Эта пуля "тум-тум", - сказал Иваайнен. - В листик терева пуля - тык, и всрывался
она... эта пуля "тум-тум"!
В лесу долго не высидели - потянуло обратно к избяному теплу, к бабам. И всем табором
двинулись на Колицы. Дядя Вася в избе волостного правления поправил печку,
развороченную взрывом, вставил стекла. Подняли красный флаг над крыльцом. Из лесной
тундры приплелись к ним страшные, вшивые, заросшие волосами до плеч дезертирыбелогвардейцы.
Это были "крестики" первого ермолаевского набора, и все они имели
оружие.
- Где здесь красные? Мы к ним... простите?
- Простим, - ответил им дядя Вася, - когда вшей вытрясите да в баньку сходите...
Почему не простить нам вас, чистеньких-то?
Шли долгие споры, кого назначить старшим. Все мужики и бабы горой стояли за поляка.
- Он хитрый, - говорили, - с таким не пропадешь...
- Нет! - возразил Очеповский. - Революция русская, и командир должен быть
русским. Лучше дяди Васи не найти! Он тоже хитрый. А я обещаю всем бабам бесплатно
машинки швейные починить. Починю их и почищу!
Дядя Вася долго отнекивался от такой чести:
- Мы ж - печники. Мы, рязанские, по найму... Печку вам какую хотишь скидаю
запросто. Даже голланки могим. Только, товарищи, со всей серьезностью заявляю:
нынеча кирпич худой пошел, его обжигать торопятся. А вот раньше, мне ишо дед
сказывал...
Первый налет партизаны из Колиц сделали на селение Княжья Губа, где расположились
склады с боеприпасами. Обзаводясь оружием, они стали силой.
Первый эшелон рванули на пустынной станции. Еще вагоны взрывались на путях, горящие
крыши теплушек несло над лесом, когда партизаны пробились на станцию; восемь
автоматов в руках финнов разогнали охрану. И тут, стоя возле барака станции, дядя Вася
прочел объявление о награде за его голову.
- Господи! - огорчился старый печник. - Всю-то жизнь руки отматывал кирпичами -
и едва на хлебец себе добывал. А тута ни хрена не уработался, а такие деньги за мою
голову - бешеные. Вот и сподобился на старости лет: узнал себе настоящую цену... Вот
когда верная цена мне пошла!
На передовую прибыла почта.
- Полковник Букингэм, вам - "Таймс".
- Давайте, - сказал полковник Букингэм.
- Полковник Сыромятев, вам - "Мурманский вестник".
- Давайте, - сказал полковник Сыромятев.
И долго потом в тишине шелестели страницы. Два полковника, русский и британский, оба
в одинаковых шинелях, но с разными погонами, листали разные листы: один - широкие
"Таймса", другой - узенькие "Мурманского вестника", который трижды в неделю
издавал Ванька Кладов (негодяй известный)...
- Давайте, - сказал полковник Сыромятев.
- Кого? - спросил Букингэм.
- Издателя... Вы послушайте, что он пишет. Ленин бежал в Уфу (почему именно в
Уфу - не понимаю), остальные наркомы бежали в Стокгольм (почему в Стокгольм -
сам Ванька, наверное, не знает). Красноармейцы тоже разбегаются, причем со слезами
умоляют наших офицеров принять их в белую армию...
Посмеявшись, Букингэм ответил:
- А у меня вот неправды нет. Мой благородный "Таймс" отдает должное стойкости
Красной Армии. Айронсайда ругают так же, как ругали и Пуля - раньше. Но зато хвалят
большевистских полководцев. Однако по настроению парламентских речей можно
сделать вывод, что готовится эвакуация нашей армии из России. Черчилль заявил, что для
эвакуации нужны свежие силы, безопасность эвакуации возможна только при наличии
сильного удара по Шестой армии большевиков.
- Мы расстанемся, Букингэм, - вздохнул Сыромятев. - Жаль!
- Да, я тоже успел полюбить вас, полковник. Но расстаться нам придется... Пожалуйста,
посмешите меня еще вашей газеткой!
- С удовольствием, - согласился Сыромятев. - Вот здесь передовица самого издателя.
Значит, так... В связи с национализацией женщин в совдепии установлена при
Совнаркоме новая должность - "комиссара свободной любви", этим комиссаром
назначена развратная Коллонтай! А вот еще сенсация: в Тамбове большевики воздвигли
памятник... Кому бы вы думали, Букингэм?
- От большевиков, - ответил Букингэм, - можно всего ожидать.
- Это верно. Но от Ваньки Кладова можно ожидать даже большего, нежели от
большевиков. Фантазия этого негодяя просто неисчерпаема... Вот он здесь пишет черным
по белому, что в Тамбове, при насильно собранном митинге, был торжественно открыт
большевиками памятник Иуде Искариоту. Ну разве можно верить в это?
- Все может быть... - ответил Букингэм. - Мы в Англии охотно верим этому...
Ермолаев вызвал Сыромятева на прямой провод. Полковник долго выслушивал генералгубернатора
Мурмана. Ответил ему так:
- Возглавлять карательную экспедицию на Колицкий район я не стану...
В трубке телефона перекатывался говорок Ермолаева:
- Но почему же, полковник? Вы... больны?
- Мне просто не хочется... Вас устроит такое объяснение?
- Полковник, я вам приказываю!
- Этого приказа я не могу исполнить. Ибо выполнение его грозит снова обернуться
казнями. А мне это уже надоело. Я здоровый человек, и мне противно совать людей в
петли!
- Я не ожидал от вас, полковник, подобных упадочнических настроений. Вы мне всегда
казались человеком честным...
- В этом вы абсолютно правы, господин губернатор. Я офицер честной русской
армии, - и отказываюсь вешать русских людей.
- Ну, хорошо, - ответил Ермолаев, - я переключаю провод на генерала Мейнарда. Кто
из англичан сейчас рядом с вами?
- Рядом со мною находится полковник Букингэм.
- Передайте ему, пожалуйста, аппарат. С ним будет говорить командующий союзными
войсками на Мурмане - генерал Мейнард...
Сыромятев протянул трубку англичанину:
- Букингэм, ваша очередь... вешать!
Глава шестая
Аркадий Константинович Небольсин дошагал до сортировочной. На путях стоял под
парами паровоз, и машинист его поджидал.
- Достал, Песошников? - спросил Небольсин, замирая сердцем.
- Один, - ответил машинист, с оглядкой по сторонам передав в руку инженера
бумажку, сложенную, как пакетик для лекарства.
Аркадий Константинович вернулся к себе в вагон.
- Виктор, я достал... какое это счастье! Смотри - вот он... Брат с недоверием развернул
бумажку с типографским текстом.
ПРОПУСК
на право вхождения
в Советскую Рабоче-Крестьянскую Россию.
Действителен на одно лицо и на целую воинскую часть до дивизии включительно.
- Это для меня, - сказал полковник. - А вот... вот и моя дивизия! - И он показал на
притихшую Соню. - Как быть с нею?
- Мне пропуска не надобно, - ответила девушка. - А тебе, мой дорогой, этот пропуск
сохранит жизнь.
- Вы так думаете? - хмуро спросил брат и замолк.
Между братьями за эти дни не установилось добрых отношений, как раньше. Они были
кровно рады встрече, однако нечто незримое, но явственно ощутимое расцепляло их
братние пожатья. За тонкой стенкой вагона звучали ласковые слова брата, которые он
щедро раздаривал по ночам женщине, спасенной им от ужасной смерти. И она отвечала
ему в ночной тишине - тоже словами ласки. Но наступало холодное утро, и опять
начинались мучительные разговоры... "Куда? Куда идти русскому человеку? Где сейчас
место русского офицера?"
Пропуск на право появления в пределах советской России, для него новой и непонятной,
Виктор взял, но потом признался:
- Аркадий! Пойми: я проделал такой страшный путь не для того, чтобы оказаться в стане
большевиков. Я приехал, напротив, чтобы драться с ними... Нещадно! Кроваво!
Небольсин-младший ответил ему на это:
- Как тебе не стыдно? Сукин ты сын... Я же все слышу: ты принимаешь ласки от молодой
женщины и... Нещадно, говоришь? Кроваво, говоришь? Так начинай тогда с нее - с этой
женщины! Она же мыслит не так, как ты...
Удар пощечины оглушил Аркадия Константиновича.
Страшная обида резанула по сердцу. Но слез не было. Он только сидел на стуле и качался,
качался, качался.
- За что ты меня ударил? За что ты меня ударил? За что ты меня ударил? - Прости! -
кратко.
- Уж не за то ли, что я так ждал тебя все эти годы?
- Прости! - опять кратко.
- Как ты мог меня ударить?!
Виктор Константинович резко остановился, взял брата за голову и сочно поцеловал в лоб.
- Прости! - повторил снова. - Ты непонятен для меня. А я, наверное, для тебя... Я
иногда думаю: неужели это ты? Где ты?..
- Да, я - это я, и я здесь, - ответил ему младший брат. - Ты говоришь мне, что
проделал страшный путь, который привел тебя (и я верю - привел искренне!) в стан
белых. Но ты еще ни разу не спросил меня о моем пути. Поверь, этот путь тоже не был
устлан шелками. И мне никто не кидал здесь цветов под ноги. Но этот путь - мой
путь! - привел меня (и верь - привел искренне!) как раз в другой лагерь - в лагерь
большевиков...
- И ты - большевик?
- Нет. У большевиков два градуса партийности. Есть члены партии и есть
сочувствующие советской политике. Так вот, я - сочувствующий. У меня нет на руках
даже бумажки, подтверждающей это. Знаю только, что в Петрозаводске я внесен в список
сочувствующих партии Ленина... И это мое право, брат, выбирать пути!
- Все это очень странно, - вздохнул полковник, снова разглядывая пропуск. - Откуда у
тебя это?
- Привезли с линии. В Мурманске такой пропуск достать очень трудно. Но там, южнее и
ближе к фронту, такие пропуска висят на деревьях и белки заворачивают в них орехи на
зиму.
- Я вижу - ты меня простил и уже шутишь, Аркашка! А мне вот не до шуток: вот уж
никогда не думал, что я, русский офицер, и вдруг стану подлым дезертиром...
Из соседнего купе пришла Соня, потерла розовые ладошки.
- Можно? - спросила. - Я вам не помешаю?
- Растолкуйте, Соня, этому олуху. А я устал.
- Я не олух! - вспыхнул Небольсин-старший. - Я четко воспринимаю взаимосвязь всех
событий...
Соня коснулась ладошкой его головы, пригладила волосы, и был на голове полковника
пробор - тонкий и четкий, как у английского клерка, очень внимательного к своей
службе.
- Уступить жестокой правде, уступить обстоятельствам, - сказала Соня тихо, словно
произносила слова любви (ночные слова), - это ведь качество сильного человека.
Слабый человек, - внушала она полковнику, - способен только отступить, но он
никогда не может уступить. Дорогой Виктор, я ведь знаю вас за сильного человека... Вы
это доказали! И не раз! Вы же очень и очень сильный человек.
- Псих! - сказал младший брат раздраженно. - И дубина! Это просто нервная дубина.
Вы его, Сонечка, не очень-то замасливайте ласковыми словами!
В тамбуре, улучив минуту, Соня спросила инженера, когда же они смогут покинуть
Мурманск. Небольсин ответил, что выезд из Мурманска очень сложен: надо быть
терпеливой.
И снова заговорил о брате:
- Путаница в его башке (прилизанной столь отвратно) потому, что он долгие годы был
оторван от России. Издалека он не смог, конечно, сложить правильное представление обо
всем происходящем здесь. Я уверен, что, если бы его сунуть на денек-другой во всю
здешнюю мерзость, он бы прозрел...
- Мне очень трудно говорить о нем, - ответила Соня. - Я чувствую в нем много
хорошего. Но все это хорошее искажено, изломано, отравлено...
В тамбур неожиданно шагнул Небольсин-старший.
- Соня! - сказал он. - В лучшие годы моей жизни четыре женщины травились из-за
меня, а двое оскорбленных мужей стреляли в меня. Я был арлекин... Сейчас все
изменилось. Вот тебе моя рука, и говорю тебе в присутствии брата: ладно, я поеду в
советскую Россию... ради тебя! Ты доволен? - спросил он брата.
- Не кокетничай, - ответил ему младший Небольсин. - Ты давно не в театре. Здесь
проходит дорога. Дорога между жизнью и смертью. А я - ваш Харон... с молоточками на
скромной путейской фуражке. Уже немало душ я отправил через железный Стикс, но не в
царство мертвых, а в царство живых. Доверьтесь же и вы мне! Идите в вагон, а то дует
сквозняк. А я пошел - у меня много дел. И вы у меня не одни!
Это была сущая правда: помимо брата и этой женщины были еще двадцать три
человеческие жизни, которые надо спасти. Двадцать три! И в каждом - сердце, слабое
или сильное, нежное или грубое; но, какое бы оно ни было, тонкое шильце пули
пробивает любое сердце насквозь...
"Вагон, - думал Небольсин, - самое главное - вагон!"
В конторе его ждал приказ генерала Чарльза Мейнарда, под которым ему велели
расписаться. Только потом инженер его прочитал. Мейнард писал, что "имеется немалое
число русских людей, особенно среди железнодорожных служащих, главной задачей
которых является создание беспорядков... Караулам отдан приказ: стрелять без
предупреждения...".
В кабинет вошел машинист Песошников, выждал с минуту.
- Они, - сообщил шепотом, - уже в вагоне.
"Они" - это двадцать три человека, которых надо сберечь от мурманской контрразведки;
"они" - это кадры для спиридоновских отрядов.
И путеец-инженер сказал путейцу-машинисту:
- Вагон, который долго стоит на одном месте, обязательно привлечет внимание. Надо
гонять его с места на место! Понял? Пусть маневровщики не дают ему покоя. Даже в
Колу! На мыс Дровяное! Куда угодно, только бы он не стоял на месте...
- А когда будут сбивать эшелон, Аркадий Константиныч?
- Собираем. Сейчас я уже не удельный князь на магистрали: что скажут англичане - то
и делаю... Кстати, не читал приказ Мейнарда? Вот прочти: огонь открывают без
предупреждения!
Они расстались. Машинист Песошников, курсируя от Мурманска до линии фронта, имел,
естественно, тесную связь с большевиками Петрозаводска. Небольсин его никогда об этом
не спрашивал, но догадывался, что связь прочная, и от этого сам Небольсин чувствовал
себя уверенней.
...Небольсин весь день провел в конторе, пропуская мимо своего стола дела и делишки, но
мысли его были неотступно связаны с этим вагоном, который гоняют сейчас по путям, и
цифра "23" все время преследовала его... "Двадцать три плюс брат с Соней, итого -
двадцать пять!"
Тут его навестил месье Каратыгин с приветом от Зиночки, которая, если верить слухам,
стала любовницей Ермолаева.
- Аркадий Константинович, - сказал делец, - его высокопревосходительство одобрил
один список желающих выехать в советскую Россию, требуется только указать, что я, мол,
"приверженец большевизма"... Не желаете?
- Что не желаю?
- Да в этот список попасть...
Аркадий Константинович выгнул плечи за столом:
- А вы господину Брамсону тоже предлагали?
- Ну какой же он "приверженец большевизма"?
- А почему вы меня сочли... этим "приверженцем"?
Каратыгин покраснел:
- Так, значит, не желаете? - и спохватился вдруг уходить.
- С чего вы это взяли? Конечно, не желаю...
Каратыгин выкатился. Всего же по Мурманску блуждало из рук в руки восемнадцать
списков. Ермолаев пока играл в демократа.
- Пожалуйста, - говорил щедро, - мы никого не держим. А слухи о расправе с
выезжающими возле линии фронта, где целые эшелоны пропадали в тундре бесследно, -
эти слухи казались настолько ужасными, что мурманчане даже не верили в них. Списки
проворно наполнялись именами - все новыми. И каждый наивно вписывал напротив
своей фамилии, что он "приверженец большевизма" (иначе - без этих слов - не
выпускали). Шли дни, недели... Списки росли: тысяча, вторая, третья...
- ...всего восемь с половиной тысяч, - отметил Брамсон в своем докладе на совещании у
губернатора; здесь же присутствовал и Небольсин; путеец спросил у старого юриста:
- Повторите, пожалуйста... Я не ослышался?
- Восемь с половиной тысяч "приверженцев большевизма"!
За столом губернатора послышался тяжелый вздох; Ермолаев повернулся к поручику
Эллену:
- Что скажете, поручик?
- Это немыслимо... С каждого надо снять две фотокарточки, измерить ступни ног.
Наконец, англичане не пожелают, чтобы валюта уплыла от них из Мурманска, - значит,
перед отправкой всех надобно обыскать. А вы, Аркадий Константинович, - спросил
Эллен, - ручаетесь за эшелонирование этой массы "приверженцев"?
- Нет, - ответил Небольсин, хотя мог бы сказать и "да"...
- Пусть они составляют эти списки и далее, - желчно заметил Брамсон. - Не будем
мешать каждому выявить свое истинное лицо. По сути дела, составляя списки, производят
работу, которую должен был проводить поручик Эллен, выискивающий подозрительных
элементов в крае. Списки еще пригодятся... для проведения нами разумных репрессалий!
- Необходим строгий отбор выезжающих, - сказал Ермолаев. - Болтунов и
бездельников можно смело отправлять через фронт. Пьяниц тоже - к большевикам! А
лиц, явно склонных к большевизму, следует отделять... для сидения на "Чесме"!
Небольсин не имел отношения к этим спискам, чтоб они горели! Но зато он имел прямое
отношение к отправке эшелонов.
Списки продолжали расти. И вот в один из дней по улицам Мурманска четким строем
продефилировал взвод милиции. Дошагал до штаба и остановился под окнами генералгубернатора.
Ермолаев в своей тужурке авиатора вышел на крыльцо:
- Здорово, молодцы!
- Здрам-жрам, ваше пры-выс-ха-ди-тел-ства!
- Спасибо, ребята! - расчувствовался Ермолаев.
- Рррады старрраться!
- В чем дело у вас? - спросил он их.
Милиция подала коллективное заявление: все они состоят из "приверженцев
большевизма" и желают скорейшей отправки в советскую Россию. Ермолаев глянул в
список и понял, что переиграл: теперь машину надо крутить назад, иначе власть на
Мурмане останется совсем без людей.
- Кру-у... ом! - скомандовал губернатор. - В лабораторию за Шанхай-городом... ша-аагом
арш!
Это была "лаборатория", где властвовал поручик Эллен.
- Разувайтесь, - сказал он милиционерам, и у каждого обвели карандашиком по
бумажке рисунок ступни; с каждого сняли по две фотографии и... отпустили по домам.
Милиция осталась в Мурманске, активно занимаясь сечением алкоголиков (при
Ермолаеве был такой порядок: заметили тебя пьяным - получи, голубчик, двадцать пять
розог в отделении милиции)...
Наконец из комендатуры раздался звонок: завтра на рассвете отправить эшелон за линию
фронта. Аркадий Константинович сразу вспотел - вот он, этот момент, настал-таки! Те
двадцать три человека, запертые в вагоне, доедают уже сухари, их мотает какой уже день
по путям. И брат изнервничался, и Соня тоже устала ждать... "Итак, пора!" Песошников
вошел к нему неслышно, они затворили двери и тихо переговаривались.
- Этот вагон на сцепке, - советовал Небольсин, - надобно загнать куда-нибудь в
середину эшелона, чтобы он не привлекал внимания. По опыту знаю, что глаза невольно
задерживаются на первом вагоне от паровоза и на последнем вагоне с фонарем.
- Хорошо, - отвечал Песошников, - там на сцепке у меня свои, сделают. Только бы
пломбы не стали рвать!
Небольсин спросил его:
- Песошников, ты объясни мне, как все это произойдет?
- А так... Довозим до Кандалакши, один перегон. Там в депо есть свои ребята, не всех
еще повыбили. Когда стемнеет, пломбы они сорвут. И всех людей из вагона выведут. К
морю. На Капицы!
- На Колицы?
- Да. Там наши партизаны, - объяснил Песошников. - Ну, а из Колиц будут выводить,
очевидно, лесом... Через фронт!
Небольсин еще раз все взвесил и потянулся к пальто.
- Где мне своих сажать? - спросил.
- Часиков так в двенадцать, когда будет потише, можете привести их на шестую стрелку.
В это время вагон будет там... Аркадий Константиныч, - сказал Песошников, - не
мешало бы и вам до Кандалакши прокатиться. Все-таки - вернее.
- Конечно! - ответил Небольсин, берясь за шапку. - Я так и рассчитывал - поехать.
Наконец, мне надо и с братом попрощаться как следует. Теперь мы не скоро увидимся...
Придя домой, Небольсин сообщил, чтобы готовились.
- И не брейся, - сказал он брату. - Так естественней...
Полковник со з
...Закладка в соц.сетях
