Жанр: Электронное издание
Pikul-16
......
Восстание! Восстание! Восстание!
Помните, люди, Дайеровский батальон.
С треском обрушилась тишина на фронте, когда батальон пошел на прорыв. Через фронт.
Обратно. К своим.
- Мы не суки! - кричали солдаты. - Жрите сами вашу тушенку!
Через село Троицы, дрямо на Топсу, расстреливая все живое, рванулся через фронт
Дайеровский батальон. И забыт в избе штаба флаг с мечом, увитым лавровыми венками.
Снова вспыхнули на каскетках, заранее припрятанные, звездочки Красной Армии.
- Вперед! - звали их комиссары...
Двенадцать пулеметов и британские "пом-помы", ухающие в ночи, словно филины,
работали вдоль полотна дороги. Отборные солдаты, молодцы, - разве их остановишь?
Железная грудь батальона разрывала, как бумагу, все укрепления, неслась вперед, только
вперед... к своим!
Через полосу огня, надо рвами блокгаузов, мимо бронепоездов.
- Вперед!..
Уилки вернулся в Архангельск; настроение высшего командования было здесь
подавленным. И наоборот, восстание Дайеровского батальона высоко подняло настроение
в британских войсках. Всегда было очень "далеко до Типерерри", но теперь сразу
Типерерри приблизилось к каждому.
Уилки места себе не находил:
- Скорее! Скорее сюда Роулиссона из метрополии!
Когда его спрашивали потом, как все это было, он отвечал:
- Ну что вы спрашиваете? Это был... кошмар. Фронта у нас уже нет. Дайеровцы
проделали в нем такую дыру, что большевики сразу воткнули туда свой кулак и нам его
показывают.
- Показывают, но... чего же не бьют?
- Они слишком сейчас заняты. Колчаком и угрозой Юденича. К тому же пал Царицын,
этот русский Верден, и большевики за него будут драться. Но кулак уже здесь - мы его
нюхаем...
Из метрополии сообщили, что генерал Роулиссон выезжает. Спешно!
- И очень хорошо, - сказал Уилки, сразу успокоившись. Кто же такой этот генерал
Роулиссон? Знать об этом пока не обязательно даже английским солдатам.
Одно можно сказать: генерал Айронсайд и в подметки не годился генералу Роулиссону.
Роулиссон был молодчага! Парень что надо!
Кстати, этот парень был лордом...
Капитан Дайер, как жаль, что ваша могила не сохранилась на архангельском кладбище!
Ее не мешало бы оставить.
Для истории!
Очерк третий.
Мой океан
Дорога шестая
Онега и Поморье - самые чистые бриллианты в короне русского севера. И тянется
древний тракт - мимо рек, что беснуются в порогах, то затихая в лесной тиши, то
взрываясь бурными падунами; мимо деревень, усопших вековым сном в комариных
дебрях: мимо лебединых ставков озер и синеватых зыбей трясин.
Прямо в море срываются сваи рыбацких амбаров, бьется ветер в окна поморских изб,
пружиня белые занавески. Придавлены камнем на глубине рыбацкие мережи, а там
спешит по дну жирная минога, рвется пучеглазый окунь в сетях, бьет хвостом на отливе
красноватая семга. А ленивая волна нет-нет да и выплеснет на берег драгоценный янтарь
"морского ладана"...
До чего же былинно и красочно раскинуты эти края!
Еще со времен тишайшего царя Алексея стоят в непролазных дебрях шатровые церкви, как
великолепные кубки. И ни одного гвоздика не найдешь ты в срубе. Только топорик,
только глазок, только расчет русского разума. А в тонком золотистом зное, обступив
дорогу в лесу, звучно стонут на ветру столетние сосны... Красные, смоляные, пахучие!
Глухо на тракте, ведущем от Поморья до станции Обозерской. Изредка пройдут, тихо
переговариваясь, англичане. Огненная рысь, спрыгнув с дерева, перемахнет через тракт и
снова взовьется на дерево. Одинокая волчица, высунув язык и волоча по земле тяжело
отвислые сосцы, бежит куда-то по своим лютым, волчьим делам. Грузовичок "фиат",
ведомый поручиком белой армии, рявкнет на волчицу клаксоном. Зверюга оскалит
желтые зубы и нехотя - не сразу! - свернет с дороги, уступая машине.
Везли когда-то этим трактом дань московским царям: белых кречетов и слюду
прозрачную, рассыпчатый кемский жемчуг и серебро кийское, зеленый камень от
Печенги и тайноудовые кости самцов-моржей, из коих делали потом царям да боярам
торжественные посохи. С этими посохами, влача роскошные бармы, принимали
московские государи иноземных послов... Как давно это было!
Теперь проехал по этому тракту "посол" Архангельского правительства Марушевский,
возвращаясь от барона Маннергейма. В кармане его френча шуршал свежий выпуск
"Мурманского вестника", а в газете черным по белому сказано было следующее:
"Финляндское Правительство охотно идет навстречу многим начинаниям
русской государственной власти. Генерал В. В. Марушевский свиделся с
генералом Юденичем и имел с ним продолжительные беседы... удалось
установить полный контакт между Северной областью, Финляндией и
Северо-Западным фронтом. Вообще генерал В. В. Марушевский вернулся из
своей официальной поездки в очень бодром настроении".
Может, оно и так. Но от бодрого настроения не осталось и следа, едва Владимир
Владимирович выехал на пустынный поморский тракт. Этот тракт его напугал... Да и
было отчего испугаться: на всем пути - от Онеги до Обозерской - Марушевский
прокатился, как по выставке. Большевики разукрасили белогвардейский тракт такими
лозунгами, такими плакатами, что хоть глаза не открывай. В пыли дороги лежали
прокламации для французов (уже отбывших во Францию), а к белым солдатам
обращались даже скалы... И всюду - деньги, деньги, деньги! Просто пачками лежали
деньги: керенки, "моржовки", "шпалы", "чайковки"... "В кого ты стреляешь? - прочел
генерал на выступе горы. - Бросай винтовку и иди к нам; мы будем вместе бороться за
свободу..."
Марушевский проехал через тракт, и... всё! Больше уже никто здесь не проехал. Случилось
невероятное.
Лучше всего сушить солдату портянки на рогах у коровы.
Стоят белые солдаты в деревне Чекуево, - это в Онежье. Тут густые травы на пожнях,
вкусен тут воздух, как масленый, и брызжет малинник в окна, и пахнет парным молоком и
анисом.
Мычат, затяжелев, коровы; шатаются солдаты от первача, от краткой фронтовой любви на
задворках. Кружит головы онежская ярь, зыкает молоко в траву теплой парною струей... С
ума можно сойти в такие дни! И - сходили: сушат портянки на коровьих рогах... А по
реке, кувыркаясь через камни, текут молевые бревна. Где-то там, у города Онеги, вот уже
вторую сотню лет жадно хватают эти балансы, англичане и грузят на свои корабли.
Звонко кричат пилы, разрезая балансы на стандарты - ровные пахучие доски... Вовсю
работает британская компания "Wood".
А здесь, в Чекуеве, рота солдат вторая - полка пятого:
Славен выпивкой и пляской,
С расшшеперенным ротком,
Полк выходит залихватско-ой,
Про него мы и споем...
Полк как полк. Но вот в полночь ползет по катушкам телеграфная лента, а в конце ее -
примечание весьма грозное: ".. .эту ленту вырви из аппарата, унеси с собой или
уничтожь".
Унтер-офицер Щетинин рвет ленту на куски.
- Пошли, - говорит он.
...На площади села - митинг (первый митинг за эти годы).
Сообща решено: взять Онегу и отдать город Красной Армии.
- Тады простят!.. - голоса.
И начался марш - беспримерный марш суворовских времен. Отсюда до Онеги сто
двадцать пять верст. Это по кочкам да через гати. А время не ждет: надо успеть, пока
англичане не опомнились.
Потонули за лесом крыши Чекуева - одну версту отмахали с песнями.
Воевал войну германску,
На японской был войне,
А за власть свою крестьянску
Повоюю я вдвойне.
- Веселее, ребята! - орет Щетинин...
Эх, яблочко,
Да ты хрустальное,
Революция -
Да социальная.
Эх, яблочко...
Да наливается,
Пролетарии всех стран
Соединяются...
Лес, лес, лес... Пять верст - чепуха. Впереди - Клещово; батарея макленобских пушек
глядит из-за плетней на подходящих. Но унтер-офицер Щетинин спокоен: в кармане
лента, подписанная Сергеем Подлясовым. Вот он - Сережка, милый друг, уже машет:
- У нас порядок. Идем с вами!
В следующей деревне к ним пристали пулеметчики. Люди давно скинули сапоги,
распахнули мундиры. Жарко. День к закату, а впереди еще долгий путь. Сколько они
прошли? Это еще неясно, а вокруг одно: лес, лес, лес...
Песен уже не поют. Устали. Проклятое комарье облаком виснет над колонной
восставших. Про голод забыли, клонит в сон.
Хоть бы прилечь. Но - нельзя: марш, марш, солдат!
Молча шагают люди. Широко раскрытые рты жадно пьют медвяный запах сосны. А на
губах - гнус. В ушах - стон от комариного нытья. Винтовка тянет вниз, к земле: приляг,
солдат... Нельзя!
- Марш! Марш! Марш!
Кажется, прошли сорок верст. Громадный тетерев сорвался с ели, пролетел в ночи,
оцарапав крылом лицо трубачу. Ночная паутина облепляет лица солдат... И вот - рассвет.
- Марш, марш!
Ночь - прочь. До Онеги - еще шестьдесят. Через кочки и корневища катятся пушки
Маклена, тарахтят по камням трескучие "кольты". Люди уже шатаются, как тени, но всё
идут, идут. День горит над ними пожаром. Трещит сухой мох на полянах. Только бы не
сесть, только бы не упасть.
- Не отставай! - распухшим ртом кричит Щетинин; глаза унтера обводят колонну. -
Марш, марш, марш - вперед!
Еще вчера они трепались с девками, сушили портянки на рогах коровы. Еще вчера
полковой священник заводил для них граммофон, выставляя в окно избы трубу,
грохочущую басом Шаляпина:
...а мы, кто стал кусать-ся,
Тотчас - давай! - ду-шить!..
Потно, кисло сейчас и сермяжно, по-русски табачно и хмарно в эшелоне усталых
солдатских тел. Ряд за рядом, взвод за взводом, - вперед, на Онегу! Даешь город!..
Когда отмахали сотню верст, стали падать. Падали, взмахнув руками, как вещие птицы
крыльями, И рушились на теплые мхи с плотно закрытыми глазами. Остальные шли
мимо - слепо и глухо, словно чужие. Ибо знали: не поднять. Пусть: выспятся и нагонят.
До Онеги - пятнадцать верст. Сто десять осталось позади.
- Ну же, солдат! Давай, давай...
Уже потянуло беломорским шалоником от Соловков, солью и рыбой задышали
солдатские ноздри.
Падали, падали, падали... на марше, на марше, на марше.
Тут из лесу вышли к ним красные партизаны и, ничего не спрашивая, примкнули к
восставшим. Пошли рядом.
- Товарищи! - голос из головы колонны. - Море!..
Щетинин упал и снова встал.
- Сережка, - сказал Подлясову, - у тебя часы... глянь!
- Сутки, - прохрипел тот, - сутки, как вышли из Чекуева...
За одни только сутки - сто двадцать пять верст: это по-суворовски.
С ходу, не задерживаясь, взяли лесопильный завод британской компании. Тихий мир
провинции разбудили выстрелы. Вдоль Соборного проспекта шагали белые солдаты с
красным знаменем. Из буфета городской читальни, попивая пиво, на них обалдело глядел
английский комендант города...
Здесь они захватили трофеи:
6 орудий, 110 пулеметов, 8 самолетов, 3 парохода, 15000 винтовок и 6000000 патронов, -
все это они отдавали в дар Красной Армии как искупление...
Пройденные версты остались за спиной, и солдаты уже спали - там, где застал их сон...
Разбросав черные пятки посреди дороги, уснул Подлясов.
Щетинин нашел в себе силы добраться до телеграфа.
- Кто из красных против Онеги? - спросил он.
- Товарищ Уборевич, - подсказал телеграфист.
Голова падала на грудь, Щетинин диктовал шепотом:
- ...мы, восставшие солдаты белого полка... Мы клянемся, что вместе с вами доведем до
конца начатое дело... Да здравствует социализм... да здрав...
- Кто подписал? - спросил телеграфист.
Щетинин не ответил: он спал, лежа грудью на конторке.
Когда-то генерал Скобелев говорил своим солдатам-рыцарям в белых рубахах:
- Запомните: тридцать верст - только приятно, шестьдесят - уже неприятно,
девяносто - это тяжело, а сто двадцать - крайность!
Они прошли сто двадцать пять верст, - это была крайность, вызванная революцией...
Теперь армия Миллера, после захвата красными войсками Онеги, теряла сухопутную
связь с Мурманом.
Шестая армия - через Онегу - открыла новый фронт.
Фронт, открывающий Архангельск!
...Онега и Поморье - места прекрасные.
Глава первая
Павел Безменов прибыл в Мурманск - и не узнал города: все загажено, разворовано,
захаркано.
Мурманск и раньше не блистал чистотой: кочевая жизнь по вагонам и "чайным
домикам", неуютная житуха на чемоданах и лавках... Но то, что Безменов увидел сейчас,
ошеломило парня.
Особенно поразила его какая-то апатия в людях: опущенные руки, хмурые взгляды,
неряшливый, запьянцовский вид; многие шли на работу с похмелюги и тут же, натощак,
уже распивали шкалики. В порту было пустынно, зашлакованные причалы разрушились.
Дымили еще в отдалении русские корабли, но вооружение с них было снято, лишь
эсминец "Лейтенант Юрасовский" грозил рассвету сверкающей артиллерией. По
заржавленным путям и скособоченным стрелкам, визжавшим на перестыках, ползал
одинокий маневровый, безжалостно расталкивая шатучие вагоны.
Над Мурманском витала тень полковника Дилакторского, одно имя которого леденило
кровь в жилах у мурманчан. Дилакторский - гроза дезертиров! - пользовался среди
англичан таким колоссальным уважением, что они, если надо, посылали за ним
самолет, - теперь же интервенты доверили ему самый ответственный пост - военного
коменданта Мурманска...
- Стой! - вдруг окликнули Безменова. - Кажи бумагу. Большевика обступил патруль из
"крестиков", возглавляемый сербским офицером. Павел спокойно показал свои
петрозаводские документы: бывший член Совжелдора, бывший прораб и прочее...
- А как же ты здесь оказался? - удивились солдаты.
- Бежал... Жрать захочешь, так убежишь.
- Ну-ну, - ответили "крестики" со смехом. - Здесь подкормишься, потом и дале
бежать можно... до самого Парижу!
Документы вернули. Маневровый паровозик, двигая на бегу горячими локтями, катился с
горки на станцию. Безменов в расстегнутом пальто, прихлопнув на голове кепчонку,
пробежал несколько шагов рядом с локомотивом. Ухватился за скользкий поручень,
рывком поднялся в будку машиниста.
- Семьсот сорок девятый? - сказал. - Здорово, Песошников!
Песошников посмотрел на него спокойно.
- Когда? - спросил деловито.
- С ночным. Я так и думал, что ты на старом своем номере...
Щелкали под ногами пластины металла, ерзал под потолком пузатый чайник с отбитым
носиком. Песошников, бросая взгляды в смотровое окошко, рассказывал. Он говорил
сейчас о том, что Безменов, пожалуй, знал и без него (в Петрозаводске многое знали).
Говорил, что без руководства большевиков ничего не выйдет, хоть в лепешку разбейся.
Работу надобно начинать с самого начала. Скажи "а", потом "б"...
- Все начинать здесь с восемнадцатого года, чтобы, дай бог, в двадцатом году
разобраться... А у тебя "липа"? - спросил.
- Нет. Я без "липы". Как бежавший.
- Ну, это и лучше. Меньше врать придется...
- Вечером еще потолкуем, - сказал Безменов и спустился на подножку мчащегося
паровоза. - Не сбавляй пар, - сказал на прощание. - я и так спрыгну...
Маневровый ушел на Колу, а Безменов направился... прямо к Каратыгину (рискованный
этот шаг был заранее обдуман со Спиридоновым, еще в Петрозаводске). Бывший
контрагент занимал теперь избу, в которой жил когда-то лейтенант Басалаго. Неподалеку
колыхался флаг британского консульства, одичало глядели на фиорд окошки покинутой
французской миссии.
- Не прогоните, господин Каратыгин? - сказал Безменов, входя...
Каратыгин, еще неглиже, брился возле зеркала. Намывала ему гостей дымчатая
беременная кошка. Через открытую дверь виднелась воздушная постель; под атласным
одеялом, вся в кружевах и бумажных папильотках, валялась в ней зевающая мадам
Каратыгина, просматривая свежую газету.
Бритва опустилась в руке Каратыгина, и он даже отступил:
- Что за привидение? Ты?.. Откуда ты свалился?
- Прямо от большевиков. А что? Напугал?
- Зиночка! - заорал Каратыгин, не сразу все поняв. - Ты посмотри, дорогая,
большевики-то деру дают... Ну, садись! Сейчас я тебя, как последнего сукина сына,
который немало мне крови испортил, напою в стельку... "Арманьяк" пил когда-нибудь?
- Нет. Пить еще раненько. А вот перекусить - согласен.
- Зиночка, - взмолился Каратыгин, - да встань же ты наконец! Ну, смотри, сколько
времени: уже одиннадцатый...
Вышла в пунцовом халате мадам Каратыгина, скребя шпилькою в голове, зевнула еще раз
хорошеньким ротиком (теперь эта особа состояла при молодом генерал-губернаторе
Ермолаеве, и в Петрозаводске об этом тоже знали - все было учтено!).
- Чего это вы... в валенках? - спросила недовольно. - Приперло вас ни свет ни заря.
Могли бы по телефону позвонить, как положено среди приличных людей... И сразу - к
нам?
- А куда же еще податься? - понуро ответил Безменов. - Ладно уж, что было, то
было... Опять же время давнее: быльем поросло. А вашего супруга все-таки издавна
знаю...
- Молодец! - похвалил его Каратыгин. - Молодец, что прямо ко мне. У меня с
работягами знаешь какие братские отношения? Когда я им устрою что-либо, когда они
мне подкинут. Ну, а ты, Павлуха, скажи - опять на дорогу?
- Да ну ее к бесу! Надоело. Сейчас все устраиваются. А я что - рыжий? Полегче бы чтонибудь,
чтоб не били лежачего...
За столом они все ж выпили, и Каратыгин расчувствовался.
- Зиночка, - сказал, - ты не слушай... Дело мужское. - И прильнул к Безменову
ближе. - Мне, - намекнул шепотком. - нужен свой человек на складе Красного Креста.
Американцы понавезли туда всякого. Рубахи-нансеновки, сапоги и аспирин даром
раздают. Вот ежели ты проскочишь на склад, так мы, брат, такие дела завернем... Ого! На
всю жизнь себя обеспечим... во как! - И провел рукой по белому гладкому горлу. - На
всю жизнь, - повторил убежденно.
- Ну что ж! Можно и к американцам, - скромно согласился Безменов. - Только,
скажите честно, господин Каратыгин: вы меня случаем под статью не подведете? Или...
под расстрел?
- Шалишь! - захохотал Каратыгин, разливая душистый "арманьяк". - Да ты пойми,
дурья башка, что в компании с нами сам старый Брамсон будет состоять... Негласно, но -
так!
- Ну-у? - поразился Безменов.
- А ты думал, что один я смогу тебя устроить на склад? Нет, брат. Туда попасть трудно.
Только через Брамсона и можно... По рукам?
И ударили по рукам. Зиночка эти руки развела.
- Чур, - заявила, - меня не забывайте. Мне нужна норковая шубка. Как у этой
Брамсихи, что живет с негодяем Ванькой Кладовым, и об этом все знают... А я? - строго
вопросила она мужа. - Неужели не заслужила? Разве обо мне ты слово худое когда
слышал? Попробуй найди еще на Мурмане такую, какая я тебе, дураку, досталась... Да ты
не стоишь меня!
Рейсовый катерок в поддень обходил причалы, шныряя между кораблями, подбирал
гуляющих матросов, рабочих и торговок. Безменов отплыл на нем в сторону
плавмастерской "Ксения"; ржавый борт корабля, пришедшего когда-то с Тихого океана,
медленно наплывал на катер. Жиденький трап свисал со спардека, и Безменов долго лез
на палубу.
В слесарном отсеке открыты иллюминаторы; станки задернуты промасленными чехлами.
Только возле одного качается обод абажура над лысой головой пожилого матроса. По
виду матрос - работяга, старый заводской пролетарий, каких немало на Руси; и даже
очки в жестяной оправе, как у старого мастерового. Совсем не вяжутся с передником и
станком матросская роба и бескозырка на голове, облысевшей на флотской службе.
Безменов подошел со спины, сказал тихонько:
- Привет от Спиридонова...
Заглох станок, смиряя вращение вала, и на этом вале вдруг проступил артиллерийский
стакан, из которого вырезалась мастером кокетливая винная рюмочка. Матрос-рабочий
повернулся.
- Спасибо, - ответил, поднимая очки на лоб. - А ты часом ли, не ошибся, раздавая
чужие приветы?
- Вряд ли ошибся. Тебя ведь зовут Цукановым - так?
- Ну, что с того, что я Цуканов?
- Говорят, большевик ты, - прямо ответил Безменов.
- Это где же такие болтуны нашлись?
- Так тебя все считают... в Петрозаводске.
Мастер задвинул в тумбочку бутылку с маслом и улыбнулся, уже отходчивый.
- Есть немножечко, - сказал приветливо. - Да один в поле не воин... И в одиночку я
помалкивал...
Они стали разговаривать, с опаской посматривая на входной трап в палубу. Но в цехе
было пусто, как в гробовине. Свежий ветерок носился над станками корабельного цеха,
качал обода жестяных абажуров. Цуканов снова полез в свою тумбочку, достал оттуда
целый ворох английских газет.
- Какие языки знаешь? - спросил придирчиво.
- Все, кроме русского, - засмеялся Безменов.
- Ну и дурак... Хвалиться тут нечем! - Цуканов развернул перед собой широкие
листы. - А я вот, - сказал, - недаром времечко провел в интервенции. Изучил ихний...
И балакаю, и читаю по малости. Это мне политически помогает. Вы в Петрозаводске
когда еще узнаете, что в парламенте говорят... А я прямо с языка лордов все новости
схватываю...
- А что пишут? - поинтересовался Безменов.
- Они хорошо здесь пишут... Видишь? - потряс Цуканов газетами. - Здесь тебе не
кузькина мать на патоке! Ллойд Джордж прямо заявил в парламенте, что немедленно
выведет войска... Чуешь? А они - народ такой, эти англичане. Я к ним присмотрелся:
мух ноздрями зря ловить не будут... Крепко пришли - крепко уйдут!
Когда Безменов очередным катером вернулся на берег, к нему подошел человек (по виду
портовый докер), тронул за руку:
- Контрразведка... Спокойно... Оружие есть?
Его провели в предбанник лютой "тридцатки", велели сидеть. И руки - держать на
коленях. Напротив, перед букетом увядающей полярной черемухи, расположилась
секретарша Эллена - поджарая, словно кобылица. Смотрела на Безменова она
равнодушно. Только один раз спросила - с презрением:
- Чего это вы в валенках?
- Обносился, - ответил Безменов. - Ничего больше нету...
Эллен просмотрел его документы. Велел вызвать весь наряд дежурных по городу филеров.
Явились.
- Вот что, господа хорошие, - сказал им Эллен, - этот ренегат прибыл поездом в
восемь сорок. А сейчас на моих уже половина третьего. Можете вы мне точно сказать, что
делал все эти шесть часов Безменов и с кем встречался?
- Можем, - ответили филеры. - Первым делом он зашел к Каратыгину, потом они
долго трепались у Брамсона, после чего задержанный отправился на "Ксению"...
- На "Ксению"? - удивился Эллен. - Вот тут-то он и попался. Ну-ка спросите, что ему
было нужно на плавмастерской?
Филер принес от Безменова из "бокса" набор миниатюрных рюмочек, выточенных с
большим вкусом из латуни снарядных стаканов.
- Задержанный утверждает, что... вот! За этим, мол, и ездил.
- Врет! - сказал Эллен. - Сам без порток явился, еще не успел отожраться, а сразу
рюмочки понадобились... Врет!
- Не совсем так, господин поручик. Тип этот теперь на складе Красного Креста будет
работать. Оно же и понятно: воровать и пьянствовать будут...
Эллен долго думал, стуча линейкой по голенищу сапога.
- Установить наблюдение, - приказал. - Можете идти. Рюмки оставьте. Да пусть он
войдет ко мне, этот Безменов...
Поручик вернул Безменову документы и сказал:
- Сейчас вам выпишут новые. Только у меня порядок такой - железный: что без меня
сделано, то облагается налогом... Мне нужны два ящика американского шоколаду и хотя
бы ящик "вирджинии"... Договорились?
- Господин поручик, - испугался Безменов, - да человек-то я здесь новый. Первый
день всего. Что обо мне подумают?
- Важно, что я о тебе подумаю, - ответил Эллен без тени улыбки, глядя
пронзительно. - И не сегодня я от тебя требую. Освоишься и - плати! А если что, -
пригрозил на прощание, - так я тебе Красный Крест на деревянный переделаю...
Осознал?
Безменов очень скоро "освоился" и припер в контрразведку все, что просили. Воровать не
жалко: не свое, чай. Щелкнув себя по шее, Павлуха вытянул из-под полы бутылку.
- Давай, поручик, - захихикал Безменов, - дернем, и я тебе такое о большевиках
расскажу, что ты свалишься.
- Не надо, - строго ответил Эллен. - Я об этой сволочи больше твоего, милейший,
знаю. Поставь на стол и иди!..
Нет. На панибратство он не шел. Наблюдение было установлено. Безменов ощущал его
всей шкурой своей. А как он думал? Конечно, наблюдение будет, и об этом в
Петрозаводске они тогда тоже говорили со Спиридоновым... Будет наблюдение!
Большая вошь, а над нею занесен окованный железом добротный сапог красноармейца;
ниже начертано: "Дави ее". Спиридонов долго и задумчиво смотрел на агитплакат... Там,
где бушует смерть, там ползает вошь. Это почти закон войны, и сейчас Иван Дмитриевич
размышлял, почему так получилось: по всей стране тиф, а на Мурманском и
Архангельском фронтах тифа нет.
К нему подошел комиссар Лучин-Чумбаров, спросил:
- Чего изучаешь, Митрич?
- Да вот смотрю на картинку... До чего же хороша! И вошь - прямо как настоящая.
Талант у художника, сразу видать. Одно вот плохо: вши у вас есть, а вот таких сапог, как
здесь намалевано, нету... Ну, что? Поехали, комиссар?
- Поехали, - ответил Лучин-Чумбаров.
...Теперь они получали по триста граммов хлеба и... отступали!
Они отступали! А хлеб съедали - голодные постоянно.
Голодные, босые или в лаптях, вшивые и больные, они отступали... Какой уже день!
За ними гудели по рельсам бронеплатформы, по ночам рыкали из-за валунов английские
танки, пушки Кане и Маклена сеяли шрапнель над лесом, тяжелые траншейные мортиры
перекидывали из деревни в деревню ухающие фугаски И... текли газы.
Газы., газы... газы...
Потому они отступали; генерал Мейнард уже засел на станции Кяписельга; отсюда
недалеко Петрозаводск, а за тихою Званкой всего сто четырнадцать верст рельсового
пути, - и бронепоезда врага ворвутся на окраины Петрограда... Спиридоновцы отчаянно
держали Кожозерский монастырь; за вековыми стенами древней обители они спасались
от снарядов, рушились на них купола храмов, на зубах бойцов хрустела известка. Тогда
англичане подвезли к монастырю сразу триста баллонов с текучим газом, и бойцы,
отравленные, сдали эту позицию...
Это было очень трудное время для спиридоновцев. Очень!
- ...кажется, здесь, - сказал Спиридонов, спрыгивая с вагона под насыпь; подал руку
комиссару Лучину-Чумбарову, и они вдвоем резво сбежали по тропке под глубокий откос.
Было знойно и тихо в полуденном лесу. Куковала кукушка. Лучин-Чумбаров спросил:
- А ты уверен, что именно здесь?
- Да черт его знает: вроде бы по карте и тут...
В зарослях лесного шиповника открылась делянка, огражденная забором. На длинном
шесте качался пустовавший скворечник.
- Хорошее местечко выбрал, собака... - прошептал Спиридонов. - Я тебе уже говорил,
комиссар: он человек хитрый и осторожный.
Толкнули
...Закладка в соц.сетях
