Жанр: Электронное издание
Pikul-16
... гнилую дверь - никого, пустые лавки лесорубов, расставленные вдоль
бревенчатых стен, пустой очаг, пустой стол, на котором даже не тронута пыль. Было
немного жутковато в этой тишине, и оба передвинули маузеры на животы.
- Что ж, - сказал Лучин-Чумбаров, - подождем... Резко скрипнула за их спинами дверь
в боковушку.
Оба разом обернулись - перед ними стоял полковник Сыромятев.
- Я здесь, - произнес он, шагая к столу (но руки деликатно не подал). - Я слышал ваши
шаги и спрятался. - Помолчал и добавил: - Я спрятался на всякий случай... от греха
подальше.
- Садитесь, - сказал ему Спиридонов, отводя глаза. Сыромятев достал английские
сигареты, бросил их на стол:
- Курите... Я ведь знаю: у вас с табаком плохо.
Два большевика стояли перед ним, и полковник напряженно смотрел на их расстегнутые
кобуры. Закурил и сам, жадно затягиваясь. Потом вытянул из-за пояса страшенный, но
безобидный пистолет системы Верри, заряженный толстым зеленым фальшфейером.
Брякнул его перед собой на лавку.
- У меня, - признался, - больше ничего нет.
- А зачем вам ракета? - спросил его Спиридонов.
- На всякий случай... Извините, но с некоторых пор я все делаю только так: на всякий
случай.
Сели и Спиридонов с Лучиным-Чумбаровым.
- Это комиссар нашего фронта, - сказал Спиридонов. - Прошу любить его и жаловать,
как говорится.
В ответ - легкий кивок массивной головы полковника.
- Очень приятно, - сказал Сыромятев без иронии: он был неглупый человек и понимал,
что ирония здесь неуместна.
"С чего начать?" - думал каждый из них сейчас.
- Господин полковник, - начал Лучин-Чумбаров, - итак, мы получили от вас
предложение такого рода: вы предлагаете нам свои знания опытного кадрового офицера и
обращаетесь к Советской власти с просьбой, чтобы она... Как бы это выразиться? Чтобы
она на вас не слишком дулась, так, что ли? Впрочем, это безразлично. Мы вас, кажется,
правильно поняли?
- Да. Примерно так.
- Минутку! - вмешался Спиридонов. - Это ваш полк, господин полковник, сейчас
жмет нас на все корки?
- Мой.
- Неплохо нажимаете, - заметил комиссар.
- Мне это легко, - ответил Сыромятев. - У меня техника, какая вам и не снилась. К
газовым атакам я непричастен, но мне совсем нетрудно давить вас... У вас же ничего нет!
На последнем совещании у Мейнарда все удивлялись: сколько можно держаться? И в
мужестве вам никто не отказывает...
Лучин-Чумбаров раскрыл "верри", заглянул внутрь дула.
- В мужестве мы не отказываем и вам, полковник. - И, сказав так, он громко защелкнул
ракетницу. - Нам известно, что в Кеми вы участвовали в расстреле трех наших
партийных работников. И вот вы сидите перед нами... безоружный. Мало того, даже
предлагаете нам свои услуги. Чем это объяснить? Ведь не мы вас гоним, - это вы нас
гоните!
Сыромятев грузно встал. Половицы трещали под тяжестью его плотного тела.
Остановился возле оконца, затянутого лесными пауками, и разом вдруг сорвал паутину.
- Вот так, - сказал, вытирая руку о полу мундира. - Вы отступаете... Трудно вам, верю.
Хотите услышать мой разумный совет? Вы отступайте сейчас и дальше. Чтобы не тратить
напрасно сил. Вы будете отступать, я это знаю. У вас плохо - здесь. Но есть еще
Юденич, еще силен Колчак, еще Деникин на юге, - там вы отступаете тоже...
- Вот нам и непонятно, - вставил комиссар, - почему же вы, наступающий, вдруг
приходите к нам, к отступающим?
Легкая улыбка тронула темные, словно старинная медь, губы полковника.
- Помимо чисто стратегических соображений, комиссар, у меня существуют и
моральные принципы. Эти принципы преобладают над соображениями стратегическими.
Точно так же, как и вы, большевики, иногда терпя поражение в стратегии, одерживаете
победу на моральном фронте... Вы поняли меня, надеюсь?
Они его очень хорошо поняли.
- Вы здесь один? - спросил Спиридонов.
Сыромятев запустил руку в карман английского френча:
- Мой денщик с лошадьми неподалеку. Я один... На всякий случай!.. Ах! Опять это
проклятое "на всякий случай". Вот. - И полковник вынул из кармана пропуск на "право
вхождения". - С этой бумажкой, великодушно прошу прощения, вы меня можете
пленить, но, пардон, прошу более не ставить в вертикальной плоскости... Я, как видите,
человек предусмотрительный!
- Не надо, полковник, - отвел от себя руку с пропуском Лучин-Чумбаров. - Не будем
мы вас пленить, не будем стрелять у стенки. Мы ведь не звери, а люди и понимаем ваши
добрые намерения. Товарищ Спиридонов говорил мне о вас. Не однажды! Вы совсем
неплохо начали у нас службу...
- Ого! Мне помогли ее отлично у вас закончить.
- Тоже знаем... Что же касается ваших стратегических соображений, то о них мы сейчас
говорить не станем. Вы наступаете - мы отступаем; тут стратегия детская: бьют - так
беги...
Сыромятев поднял руку, требуя внимания.
- Еще месяц-два, - заговорил он поспешно, - и вы пойдете вперед - до самого океана!
А я, ваш покорный слуга, побегу от вас по шпалам... Куда? Миллер в Архангельске,
Скобельцын с Ермолаевым тоже сидят на бережку моря: они уже на пристани. А вот мы,
грешные солдатики, в густом лесу... Океан не по нам! Один путь - через лес, к
Маннергейму, да еще неясно, как он нас примет. Вас-то мы бьем - ему это нравится, но,
между прочим, и его егерям от нас перепадает...
Спиридонов, не дослушав, стиснул челюсти, опустил голову, чтобы скрыть глаза. Он
всегда верил в дорогу на океан, но было сейчас так отрадно, так сладко узнать от врага,
что эта дорога скоро откроется перед ним и его бойцами.
На океан! (Верить ли?)
Комиссар фронта заговорил:
- Относительно же ваших моральных принципов...
Но тут Сыромятев снова вздернул руку, прерывая комиссара.
- Чего вы от меня хотите? - спросил грубовато. - Чтобы я покаянно бил себя кулаком
в грудь и плакал: ах, простите... Увольте меня от этого. Лучше уж тогда расстреляйте
сразу. - И он мелко порвал пропуск на "право вхождения". - Вот так, - сказал, - так у
вас руки развязаны. А мне не хотелось бы вспоминать о многом. Вам это будет тоже не
совсем приятно...
И вдруг заговорил - с жаром, напористо:
- Единственное, что я могу привести в свое оправдание, так это то, что я на стороне
белых воевал не слишком-то энергично. Умею воевать и покрепче! И пришел к вам
искренне, а ушел от вас вынужденно... - Совсем неожиданно Сыромятев расстегнул
френч и похлопал себя по животу. - Видите? - спросил. - Видите, какое пузо я наел, с
вами воюя? Спиридонов с комиссаром невольно расхохотались.
- Ну ладно, - поднялся Лучин-Чумбаров, - нам нужно обсудить ваше предложение...
Подождете, полковник?
Сыромятев шарил по пуговицам, застегивая френч.
- Долго ждал. Подожду и сейчас.
Иван Дмитриевич с комиссаром вышли из делянки, присели на рассыпанных бревнах,
сшибали с себя муравьев.
- Что скажешь, комиссар? - спросил Спиридонов.
Лучин-Чумбаров долго не думал.
- Понимаешь... - начал он и вдруг остановился. - Черт! А мы его там одного с
ракетницей оставили.
- Плевать. Если уж явился, то не удерет.
- Так вот, понимаешь, Митрич, в этом белом полковнике есть что-то подкупающее. И
даже как он честно показал нам свое пузо, отращенное на британских харчах, - даже
этим он мне как-то понравился... Мне кажется, что он не врет.
Они вернулись в делянку не скоро, но Сыромятев сидел в той же позе, в какой его
оставили, - было видно, что ему нелегко далось это ожидание. Глаза его впились в лица
большевиков, словно он хотел прочесть на них свою судьбу.
Снова уселись, - пыли на столе уже не было: обтерли локтями.
- Так вот, господин полковник, - начал комиссар, - лично вы не представляете
интереса для Красной Армии...
Глаза Сыромятева слегка прикрылись воспаленными веками.
- Ближе к делу! - резко произнес он.
- Вы приходите к нам, когда наша армия уже наполнилась силой, чтобы бить вас...
- Неправда! - выкрикнул Сыромятев. - Вот сидит Спиридонов, и он не даст соврать: я
пришел к вам на Мурманку, когда у вас кукиш голый был в тряпочку завернут. И вы этим
кукишем англичанам грозили! Я тогда пришел... тогда! Именно тогда!
Он схватил ракетницу и сунул ее за пазуху.
- Дальше! - рявкнул полковник, теряя самообладание.
- Вы приходите к нам, когда у нас уже выросли молодые советские полководцы...
- Ну, махнули! Конечно, я вам не Суворов!
- Согласны ли вы, - продолжал комиссар, - перейти на. нашу сторону вместе с
полком? Вместе с техникой? И чтобы полный комплект боеприпасов? Как?
- Как? А вот так...
Сыромятев выбил ногою трухлявую дверь делянки, и в небо с шипением вытянулась
зеленая ракета.
- С этого и надо было начинать, - сказал он, светлея лицом. - И пусть в полку знают,
что условия приняты....
Договор был заключен, и только теперь, когда ракета мира сгорела в небе, Сыромятев
деликатно протянул руку для пожатья.
Этот белогвардейский полк не стали держать на Мурманском фронте, а в полном
снаряжении - уже под красными звездами - развернули с ходу против Юденича,
нажимавшего на Петроград. Полковник генштаба Сыромятев навсегда затерялся в лагере
красных командиров. Он - да! - не был Суворовым, но зато был человеком мужества и
разума... Дальновидный и умный, он сделал то, что другие офицеры боялись сделать, и
потому-то они или сложили свои головы, или закончили жизнь вдали от родины.
Бои шли уже возле гремящего водопада Кивач, и там, прыгая на залпах среди валунов,
стреляла с помощью гвоздя одинокая пушка. Заросший бородой, пострашневший, Женька
Вальронд стучал топором по пушке, выколачивая из нее редкие, но точные выстрелы.
Мичман осатанел за эти дни непрерывных боев и маршей - этих постыдных маршей
назад...
В самый разгар отступления спиридоновцев наградили орденом Красного Знамени{36};
награда пришла как раз кстати - не в наступлении, а именно в отступлении, стойкость
которого Москва признала победоносной. Многие бойцы (особенно старые -
закаленные) получили подарки: часы, портсигары, пакеты с бумагой для писем, по пачке
махорки (тогда это были подарки драгоценные).
А в Петрозаводске по этому случаю состоялся торжественный митинг. После митинга
Спиридонов сразу выехал на реку Суну, где шли бои. Вечером он забрел на опушку леса,
распалил высокий костер до верхушек сосен и долго сидел в одиночестве...
К нему из лесной чащи вышел очумелый Вальронд, попросил закурить. И, распалив
цигарку от костра, сказал:
- Я тебя понимаю - переживаешь.
- Переживаю.
Гугукнул филин в ночном лесу. Жутко.
Вальронд зябко передернул плечами, вынул занозу из пятки.
- Ну, ладно. Переживай. Я не буду тебе мешать... У этого костра они виделись в
последний раз.
Глава вторая
Казимеж Очеповский лежал на пышной кровати в доме богатея Подурникова и дул в
берестяную дудочку-самоделку.
Дядя Вася пускал дым к потолку - колечками: пых, пых, пых.
- Про што песня твоя? - спросил между прочим.
- О прекрасной Польше, о прекрасных женщинах... Сойдет?
- Это хорошо, - рассудил дядя Вася. - О дамах твоей Польши я много наслышан. Не
дай бог с ними схлестнуться!
Вихрем ворвался в избу Юсси Иваайнен, сказал поляку:
- Свистел, бессупая сатана? А ты, кирпич старая, трупу сепе - склеил, тым итёт, а не
знал тела наши...
- Казимеж, - засмеялся печник, - ты что-нибудь понял?
Очеповский скинул ноги с подурниковской кровати:
- Понял. Наша Колицкая республика, кажется, в опасности.
- Опасность! - кричал Юсси. - Потурников вители в Канталахти, теповские товарищ
мальчик присылал... Мальчик плакал у мой круди самой, коворил, что плывут каратель
сюта!
- Стой, стой, сатана перкеле! - заговорил дядя Вася. - Куды плывут и кто плывет...
Какой мальчик плакал?
- Миноносец с паркасами... Каси сыкарку, потом токуривал!
На огородах сочно пучилась из земли репка, такая вкусная. За Лувеньгой синели горы,
темные от леса. Дядя Вася поймал за холку гнедую кобылу, сбил с ног ее путы.
- Иэ-э-эх, родимая!.. - и поскакал.
Что всегда покоряло рязанского мужика на севере, так это обилие пустующей земли.
Больше на рыбку надеялись, а так - лучок да репка, а хлебца тебе - шиш: покупали в
Норвегии.
Однако земли много; ежели коров тут завесть, думалось, то велик будет доход от мяса да
молока, а убытку не станется...
Первый пост на берегу.
- Живы? - спросил дядя Вася. - Чего делаете?
- Ушицу варим... садись, кирпичный. Ложка есть?
- Нету. Да и некогда. Нас давить англичане едут, за дело передаю. Готовься, братцы, и
следи за морем...
В заброшенном скиту за Лувеньгой постоянно обретались дезертиры из местных: здесь
они хоронились издавна, закосматев до самых плеч. Они были мужики добрые и
старательные, и только харчей у сельчан просили. А так у них все свое было, от англичан
с дороги натасканное...
Выслушав дядю Васю, дезертиры спросили:
- Кто наклал в наши души?
- Подурников в Кандалакше, так деповские сказывают.
- Ну, ему первая пуля. Будь здоров...
Так дядя Вася обскакал на гнедой все посты, расставленные вдоль побережья. Лошадка
притомилась - выступала шагом. Он ее берег по-мужицки, тем более не своя кобыла,
чужая. Вершины дальних сопок покрывали мшистые тундры. Пахуче благоухало
разогретым вереском. Под копытом коняги давилась янтарная морошка...
Прошел день, второй. Постов не снимали. Только в ночь с четвертого на пятое августа
каратели подошли под Колицы: четыре моторных катера медленно стучали выхлопами
среди каменных луд, среди проплешин островов, мимо янтарных заплесков. Все
серебрилось с берега при луне, и луна здорово помогала колицким партизанам, глядя на
карателей в упор - со стороны берега...
Гимназистка, накинув шинель, выбежала на доски старенькой деревенской пристани;
тоненькая, перегнулась над водою.
- Папа-а... - крикнула в море. - Папочка! Не надо...
На носу переднего катера выросла фигура человека, и при свете луны ярко блеснула цепка
его часов, три года стоявших.
- Дома-то как? - донесся голос Подурникова. - Чай, без меня и коровы кой день не
доены...
- Сам увидишь... - затряслась от рыданий девочка и медленно побрела по тропке в гору,
где темнели ее родные Колицы.
Ракета обрызгала небо искрами, и сразу всплеснула вода, навеки смыкаясь над
Подурниковым... Разом вздрогнули на камнях пулеметы. Восемь автоматов в руках
финнов прыгали, как большие черные рыбины, извергающие огонь. Сухой винтовочный
треск раскалывал тишину на неровные куски.
Этого - именно этого! - враги не ожидали. Что угодно: ну, разбегутся, ну, постреляют,
ну, покричат, ну, поплачут, но...
Четыре баркаса врезались на полном ходу в берег. И затихла стрельба. Только волны
качали трупы. Моторы на катерах еще работали, и баркасы, стуча по камням винтами, еще
долго ползли на гальковые пляжи, пока не рухнули набок. Все! Здесь и конец.
Партизаны поднимались с земли, поняв, что они победили.
Дядя Вася вглядывался в чистый морской простор.
- Эй, Юсси! А иде миноносец твой?.. Не видать!
Утром в бурунах прибоя колотило тело британского офицера. Волна бешено взрывалась в
откосах, длинные водоросли морской капусты перепутались с волосами полковника
Букингэма, и рот его был полон беломорской воды... Тело оттолкнули багром
подальше, - отлив, бегущий от Кандалакши, подхватил офицера, унося его в
нестерпимый блеск полуденного моря. Там он и пропал, раздутый и страшный.
А ведь была жизнь... С надеждами, с любовью!
Почему, полковник, вы не послушались тогда Сыромятева?
Ведь он говорил вам по дружбе, чтобы вы не ходили на Колицы. Ведь он предупреждал
вас, что русские партизаны опаснее русских солдат. Прощайте навсегда, полковник!
Генерал Роулиссон уже на пути в Архангельск, но вы больше никогда не увидите своей
зеленой туманной Шотландии. Теперь сверху вас, прожаренного солнцем, расклюют
жадные чайки, а снизу, из темной глубины, будет подплывать хищная навага, растаскивая
по кускам ваше разбухшее тело. Не человеком, а обезображенным трупом вас вынесет
через Горло в просторы океана, как выносило не раз этим же извечным путем древних
разбойников-викингов...
Древним путем викингов - не парусом, а турбиной! - вошел в тишину заплесков
британский эсминец и бросил якоря как раз напротив деревни Колицы.
Было очень спокойно в дивной природе; хрупкая репка вызрела на огородах; бабы
спешили убрать сенцо; мяукали по утрам кошки, бегая за хозяйками, от рук которых -
добрых, сильных и работящих - пахло на рассветах сытным парным молоком.
Стопора на полном разбеге задержали разгон якорей-цепей.
Сэр Тим Харченко опустил бинокль, громадный фурункул на шее комиссара сбычил его
голову, и смотрел он на берег - тяжело, от самого низу, будто поднимал взором тяжелую
гирю.
- Как раз отсель удобно вжарить, - сказал он, обращаясь к переводчику. - Ну-ка
пересобачь, приятель, чтобы коммандер не спутал. Энтот домишко на горушке - мистера
Подурникова коттэджа будет, остальные холлы пусть треплет он за милую душу... Я им
тогда говорил по-людски, как товарищ товарищам, что с 1889 года всех загребу. Не
послушались, теперь забреем деревню аж с самого 1870-го, - пусть они плакаются себе в
шинельку!
В оптике наводки - качание и плеск берега. Бравый ирландец О'Шелли разгонял штурвал
прицела.
- Они неплохо живут, эти большевики. Почти как в моей Ирландии: и такие же
зелененькие холмы, и церковь на опушке, вот только коровы у них - совсем другой
масти...
Над "русской Ирландией" гнусаво промычал ревун залпа, и пальцы орудий нетерпеливо
проткнули голубизну неба. Треснуло, будто под облаками распороли гигантский кусок
парусины. Старинную церковь - без единого гвоздя! - разбросало по бревнышку.
Комендоры дернули на себя замки, и желтые унитары, дымно воняя, стукнулись в палубу
эсминца - патроны, яростно выжженные изнутри пироксилином. Тук! - из-под настила
палубы выставилась узкая крысиная мордочка свежего снаряда: зажигательный.
Молодцеватый гардемарин берет снаряд за морду клещами, тянет кверху. Снимают
стакан, и теперь эту морду не тронь - взорвется...
В пламени и в дыму, задрав хвосты, метались коровы совсем не той масти, какая
привычна для идиллического пейзажа Ирландии (не за это ли их судят сейчас
осколочными?). В кают-компании эсминца дрожат от пальбы на полках графины, полные
казенного королевского портвейна. По борту, отчаянно лая, бегает приблудная собачонка
из Мурманска: она ошалела от выстрелов и лает на русский берег... Что взять с собаки?
В мембранах - голос коммандера:
- Русский комиссар советует перенести огонь на дорогу!
О'Шелли круто разгоняет дальномер по журчащему, как весенний ручей, кругу
подшипников барбета. Рыжеватые глаза ирландца выискивают сейчас в скрещении
оптики хотя бы подобие дороги - .хотя бы намек на то, что принято в Европе считать
дорогой.
И, ничего не найдя, он откачивается в пружинящее кресло.
- Может, русский комиссар пьян? - передает он по телефону на мостик. - Разве в
России есть дороги?.. Куда наводить?
Дорога, конечно, плохая: что взять с нашей убогости?
Дорога - едва притоптан мох, едва настланы гати, едва прибита трава. По этой колее
тащился скарб плачущих баб, блестел самовар, спасенный из пламени, прочь из Колиц
уходили сейчас партизаны. Они оборачивались назад, чтобы посмотреть еще раз, как
сгорает, корчась в огне, уютная деревня. Бабам особенно было тошнехонько. Только баба
поймет, сколько труда вложено в родимое хозяйство, в эти занавески и вышивки, которые
порохом сгорали сейчас на окнах. Сколько ночей, в бахилах до пояса, пропадал мужик в
море, гарпуня белуху, чтобы сколотить деньжонок на машинку "зингер"; в распяленных
пожаром окнах поморской деревни коробятся брошенные граммофоны; дует ветер с моря,
распуская над берегом потрескивающий шлейф огня и дыма...
Да, когда-то здесь были Колицы!
Карательную экспедицию вдоль Терского побережья возглавлял человек, жесточе
которого было трудно найти, - сам капитан Судаков, бывший начальник Нерчинской
каторги, ныне комендант Иоканьгского лагеря смерти. Было сожжено на лукоморье еще
одно партизанское гнездо - в Княжьей Губе, где всех большевиков перестреляли у
церкви. А тех, кто остался в разгромленных англичанами Колицах, Судаков вывез в
Мурманск, оттуда их - морем - отправили далее, на Новую Землю, где белые горы
касаются черного неба; там, на Новой Земле, завелось новое место ссылки - самое
ужасное...
Для жителей "Колицкой республики" началась иная жизнь - кочевая, по холмам и
лесам, с островка на луду, подальше от англичан и карателей. Когда немного поутихло
вокруг после похода зверя Судакова, дядя Вася сказал:
- Ну, мужики, пора им за это тарарам хороший устроить... Тарарам устроили на станции
Охто-Канду. просто взяли эту станцию и там сидели. Ни взад ни вперед - никому не
давали проезда. Дядя Вася велел телеграфисту соединить себя с генерал-губернатором
Мурмана.
- Ермолаев у аппарата, - раздался приятный голос.
- Вот тебя-то, собаку, мне и надо, - сказал дядя Вася. Молчание. Шепоты. Трески.
- Але! Але! - кричал дядя Вася. - Ты чего там, в штаны себе наклал? Здоровкайся,
коли с тобой люди разговаривают...
- Кто там смеет хулиганить? - возмутился генерал-губернатор.
- Не хулиганят, а партизанят. Хулиганы - это у вас в Мурманске сидят, а здесь честные
красные партизаны...
На другом конце Кольского полуострова взорвался его владыка:
- Кто осмеливается дерзить мне?
- Да я осмеливаюсь... дядя Вася! Слышал такого?
- Какой еще дядя Вася! Алло... алло...
- Слушай, Ермолаич, - сказал дядя Вася, - ты вот тут на станциях фишки разные
клеишь. По пять тыщ за мою башку на бочку кладешь. Дешево, брат, ценишь... Я вот
сейчас на станции Охто-Канду сижу, и в окно вид - просто загляденье! Туды
посмотрю - рельсы, сюды гляну - они, проклятые! И боле, пока я тута, тебе сидеть дома
и никуда по гостям не ездить...
- Мурманск закончил, - раздался голосок барышни.
- Ух ты, язва такая! - И Дядя Вася вернул трубку телеграфисту. - Держи, парень.
Техника у тебя в полной исправности. Благодарю за службу! Однако губернатор у вас
шибко обидчивый. - ни хрена шуток моих не понимает...
За окном взлетела к небу водокачка, и железную трубу шланга мотало над тундрой
минуты три пока она не рухнула с поднебесья обратно на землю.
- Хорошо кувыркалась, - причмокнул дядя Вася, довольный зрелищем. - Эвон, на
станции печка: сам, своими руками, склал. Заложи-ка, Казимеж, туда фунтиков десять, да
проверим - крепко сложил или нахалтурил?
Запихали, для плотности взрыва, пакеты в печку.
Рвануло так, что даже рельсы бантиком завернулись.
- Кирпич не тот, - оправдывался дядя Вася, задетый за живое. - В старину ведь как?
Мне шло дед сказывал: кирпич, ево, брат, на яишных белках замешивали. Яиц на это дело
не жалели! Такой кирпич из пушки не возьмешь. А этот на соплях... тьфу его!
От Охто-Канду финны с автоматами отделились от колицких, чтобы попартизанить на
магистрали. В одной из стычек Юсси Иваайнен попал в руки карателей, и капитан
Судаков даже пальцем его не тронул.
- Для тебя будет исключение, - сказал ему Судаков. - Я отдам тебя живьем финнам в
Ухту, там из тебя такой рольмопс свернут, что ты о капитане Судакове будешь
вспоминать с нежностью.
Финского комиссара-коммуниста выдали на расправу белофиннам...
Но колицкие об этом тогда ничего не знали. Всем табором они вернулись на пожарище
Колиц; еще издали выбежали их встречать собаки и кошки, терлись в темноте об ноги,
такие ласковые. Разбухшие, словно бочки, лежали посреди улицы убитые коровы. А
напротив сельсовета висел в петле не успевший уйти калека Антипка Губарев... Полный
бант Георгиев обгорел на груди несчастного и буйного инвалида...
Да, когда-то здесь стояли Колицы!
Утихли наконец причитания, и бабы решили так:
- Мужики, эдак даром им не пройдет. Дома мы и сами управимся, мы работы не боимся,
а лорды эти усю вашу самогонку без нас выжрали. Так што, родимые, на погорелище
сидеть вам не след. Ступайте далее и без армии не возвертайтесь...
На общем собрании мужики рассудили:
- Един выходит путь - на Онегу, поближе к своим. Там, даст бог, на Спиридонова
выскочим. А здеся всё уже исползали...
Покидая Колицы, интервенты прорубили днище всех рыбацких посудин в деревне. Два
дня ушло на починку и просмолку. Помогли мужики и бабам своим между делом, после
чего отплыли, вооруженные до зубов. Дул ветерок, полоская паруса, плыли мимо
партизан луды - каменные. Блестя голыми спинами, помогали они парусам веслами. А
песни пели такие вот. - местные:
Экипажецка рубашка,
Да норвежский вороток,
Окол шеечки платок,
Будто маковый цветок.
До Гандвига плавал,
К норвегам ходил,
Корабликом правил
И вахты тужил...
Соловецкие монахи чуть не спятили, когда в бухту Благополучия, под самые стены
обители, подплыли красные партизаны и потребовали сорок лучших номеров в
Преображенской гостинице. Остановились с шиком, как богатые богомольцы. Служки им
хлеба напекли, квасов наварили. В доке как раз стоял архангельский буксир на ремонте
(ему отцы слесаря трубки в котлах меняли), этот буксир дядя Вася реквизировал для
партизанских нужд.
- Не шуметь! - сказал. - Расписку пишу по всей грамотности генералу Миллеру, чтобы
он знал: вы этот буксир по шалманам не пропили, а передали революции самым честным
образом...
Глубокой ночью, таясь своих товарищей, дядя Вася проник до Троицких святынь и
затеплил восемьдесят четыре свечки (как раз по числу своих партизан) перед мощами
святых соловецких угодников Зосимы и Савватия. Здесь им неплохо жилось, в этой
удобной гостинице на берегу бухты Благополучия, только опасливо было: как бы
англичане ненароком сюда не заскочили. И на всякий случай, чтобы судьбу не
испытывать, приладили на буксир свои шняки и потянулись прямо в Онегу.
Дядя Вася глянул еще раз на золоченые купола обители и покрестил себя меленько.
- Слава-то хосподи, - сказал. - Уж на старости лет сподобился святых угодников
отблагодарить. Не будь в партизанах - шиш бы повидал: много денег надо, чтобы до
Соловков добраться...
Переход морем был недолог. За Кий-островом, в каменистом устье реки, открылась
взорам колицких партизан убогая Онега; мокли под сеянцем штабеля досок; желтели
огнями окна клуба-читальни, над которою реял красный флаг; по набережной и возле
собора торчали пушки, развернутые в сторону моря.
Здесь колицкие узнали, что интервенты уже взяли станцию Кивач и наседают на
Петрозаводск. Решили всем гуртом идти лесами к
...Закладка в соц.сетях
