Жанр: Электронное издание
Глава первая
...порабощение неведомо!", стр. 361. А прелат, известный
своим милосердием и ученостью (Флсри'2), напис
ал, излагая публичное право во Франции: Во Франции
все частные лица свободны; нет никакого рабств
а: есть свобода выбора местожительства, перемещения,
торговли, браков, выбора профессии, приобретения
имущества и распоряжения им, наследования,
стр. 362.
"Военная власть никоим образом не должна вмешив
аться в дела гражданского управления". Губернаторы
провинций располагают лишь тем, что имеет
отношение к вооруженной силе, они могут воспользов
аться ею только против врагов Государства, а не
против гражданина, который подчинен государственному
правосудию, стр. 364.
^ Fleuri : Droil Public de France. 1769, 2 vol.
Клод Флери (1640-1723), известный галликанский прелат, член
Французской академии, духовник Людовика XV в 1716 г. Он написал
"Церковную историю" (Hisloire ecclesiastique) в 20 томах. Местр часто цитирует
Флери в своих книгах "О папе" и "О галликанской церкви" и судит
его строго. (CM. Ed. Vine, t. 2, p. 57, t. 12, p. 470.)
110 Жозеф де Мест?
"Магистраты несменяемы, и вакансии на важные
посты могут образовываться только в случаях смерти
отправлявшего должность, его добровольной отставки
или вследствие приговора за должностное преступление"^,
стр. 356.
"Король, по делам, его касающимся, выступает как
сторона в своих судах против своих подданных. Известно,
что его обязали выплачивать десятину с плодов
из своего сада, и т.д.", стр. 367 и т.д.
Если Французы чистосердечно, умерив страсти,
посмотрели бы на себя, то они почувствовали бы, что
этого довольно, и, может быть, более чем довольно,
для нации, слишком благородной, дабы быть порабощенной,
и слишком пылкой, дабы быть свободной.
Нам могут возразить, что эти прекрасные законы отнюдь
не исполняются. В таком случае в этом повинны
были бы Французы, и нет для них более надежд на свободу:
ибо если народ не способен извлечь пользу из своих
же основополагающих законов, то совершенно бесполезно
изыскивать ему другие: это знак того, что он не создан
для свободы или что он непростительно развращен^)
(а) Разночтение с изданием 1821 г. В рукописи значится: "Это
признак того, что он развращен и что нет больше лекарств". См.
первое издание, 1797, с. 131.
^ Глубоко ли мы проникаем в суть дела, выступая так громко против
наследования судебных должностей? Такое наследование должно было бы
рассматриваться исключительно как способ наследования; и проблема сводится
к тому, чтобы узнать: могло ли правосудие в такой стране, как Франция,
или такой, какой она была последние два-три века, отправляться
лучше, чем наследственными судьями? Вопрос очень трудно разрешим;
перечисление неудобств - ошибочный довод. То, что есть плохого в конституции,
то, что даже должно ее разрушить, на деле, однако, выделяется
как ее лучшая часть. Я отсылаю к словам Цицерона: Nimia potestas est
tribunorum, quis negat*, и т.д. De leg.. Ill, 10. (Прим. Ж. де М.)
Ж. де Местр был членом савойского Сената, который не знал практики
наследования мест. Он всегда считал, исходя из своего опыта, что подобн
ая практика лучше обеспечила бы независимость судейского сословия
по отношению к королевской власти.
* "Сословие это да будет без порока и да служит оно примером для
других". - Цицерон. О законах. Кн. Ill, 10. (Пер. В.О.Горенштейна)
Рассуждения о Франции 111
Но отвергая такие зловещие мысли, я процитирую
свидетельство о превосходстве французской конституции,
неопровержимое со всех точек зрения: оно прин
адлежит большому политику и пламенному республик
анцу - Макиавелли.
Как он говорит, "немало есть и было разных госуд
арей, но добрые и мудрые государи - наперечет. Я
говорю о государях, сумевших разорвать сдерживающую
их узду; в этот разряд не входят ни государи, существов
авшие в Египте и в пору самой глубокой древности
управлявшие этой страной с помощью законов,
ни государи, существовавшие в Спарте, ни государи,
существующие во Франции. Монархическая власть
сдерживается во Франции законами более, чем в
каком-либо из известных нам нынешних царств"^.
К тому же он пишет, что королевство Франции
живет спокойно и счастливо прежде всего потому,
"что его короли связаны бесчисленными законами, в
которых заключено спокойствие и безопасность всего
народа. Учредитель его строя ^ пожелал, чтобы французские
короли войском и казной распоряжались по
своему усмотрению, а всем остальным распоряжались
бы лишь в той мере, в какой это допускают законы"^.
Любой был бы потрясен, увидев, под каким углом
зрения такой мощнейший ум, как Макиавелли, еще
три века тому назад рассуждал об основных законах
французской монархии.
Французы в этом смысле испорчены англичанами,
сказавшими им, не уверовавши в то сами, что Франция
подневольна; так же им твердили, что Шекспир
^ Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Кн. 1,
гл. VII. (Прим. Ж. де М.)
^ Я очень хотел бы знать его. (Прим. Ж. де М.)
^ Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Кн. 1,
гл. XVI. (Прим. Ж. де М.)
См. Макиавелли Н. Избранные произведения. М., 1982, с. 437-438,
413-414. Перевод с итальянского Р.Хлодовского.
112 Жозеф де Мест?
лучше Расина, и французы этому поверили. И так
было вплоть до того, как честный судья Блэкстоун^ в
заключении своих "Комментариев" отказался поставить
в один ряд Францию и Турцию: об этом нужно
сказать словами Монтеня: стоит ли слишком издев
аться над бесстыдством такого сравнения.
Разве эти англичане, свершивши свою революцию,
по крайней мере ту, которая удержалась, упразднили
королевскую власть или палату пэров, дабы дать себе
свободу? Отнюдь нет. Однако, оживив свою старую
конституцию, они извлекли из нее декларацию своих
прав.
В Европе нет христианской нации, которая бы по
праву не была бы свободной, или довольно свободной.
И нет такой нации, которая не имела бы в самых совершенных
памятниках своего законодательства все
начала конституции, этой нации подходящей. Вместе
с тем, нужно прежде всего оберегать себя от великого
заблуждения - поверить, будто свобода есть нечто
абсолютное, не воспринимаемая как большая или
меньшая. Пусть вспомнят о двух бочках Юпитера,
вместо добра и зла поместят туда покой и свободу.
Юпитер бросает жребий [для] наций: большую долю
одного и меньшую - другого. В таком распределении
человек ни при чем.
Второе крайне пагубное заблуждение - слишком
строго связывать себя древними памятниками (права].
Вне сомнения, их следует почитать, но особенно надлежит
считаться с тем, что законоведы называют последним
состоянием. Всякая свободная конституция по
самой своей природе переменчива, и меняется она в
той мере, в какой свободна^; пытаться снова свести ее
^ Сэр Уильям Блэкстоун (1723-1780) считался лучшим законоведом
современной ему Англии.
'^ АН the human govemements, particulary those of mixed frame, are in
continual fluctuation. Hume, Hist. d'Angl.. Charles 1. chap. L. (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 113
к ее собственным началам, ничего не обтесав в ней,
есть предприятие безумное.
Всс сходится на том, что Французы намеревались
превзойти силу человеческую; что эти беспорядочные
усилия приводят их к рабству; что им надобно только
знать, чем именно они обладают и, если им предназн
ачена более высокая степень свободы, чем та, которой
они наслаждались семь лет тому назад (что вовсе
не очевидно), то перед их глазами, в памятниках их
истории и законодательства, имеется все, что требуется,
дабы Европа вновь стала их почитать и им завидов
ать^.
Однако, если Французы созданы для монархии и
если дело только за тем, чтобы поставить монархию
на ее истинные основания, то какое заблуждение,
какое злополучие, какое пагубное предубеждение
^ Человек, в котором я равно ценю личность и мнения*, не разделяя
мой взгляд на старую французскую Конституцию, взял на себя труд
разъяснить мне толику своих идей в интересном письме, за что я ему
бесконечно благодарен. Он указывает мне, среди прочего, на то, что
книга французских судей, цитированная в этой главе, быяа бы сожжена
в царствование Людовика XIV и Людовика XV как посягнувшая на основопол
агающие законы Монархии и на права Монарха. Я в это верю: равным
образом книга г-на Делолма" была бы сожжена в Лондоне (быть
может, вместе с автором) в царствование Генриха VIII и его жестокой
дочери.
Когда составлено, с полным знанием дела, мнение по крупным вопрос
ам, редко затем его меняют. Вместе с тем я стараюсь не доверять своим
предубеждениям, но я уверен а собственной доброй воле. Легко заметить,
что я не процитировал в этой главе ни одного из влиятельных умов нашего
времени из опасения, дабы и самые уважаемые из них не вызвали бы подозрения.
Касательно же судей - авторов "Разаития основополагающих
принципов...", если я и воспользовался их трудом, то исключительно по
тем причинам, что не люблю повторять уже сделанное и что эти господа
только ссылались на памятники, а именно это мне и требовалось. (Прим.
Ж. де М.)
Данное примечание было добавлено ко второму изданию 1797 г.
* Покойный г-н Маяле дю Пан. (Прим. Ж. де М.)
" Жан-Луи Делолм (1790-1806) швейцарский публицист и политический
деятель, автор книги об английской конституционной системе
(1771), переведенной на ряд европейских языков. (Прим. пер.)
1 14 Жозеф де Местр
способно было бы отвратить их от их законного корОЛЯ?(
а).
Преемство по праву наследования в монархии
есть нечто столь драгоценное, что любое другое соМ
Здесь следующие абзацы были вычеркнуты из рукописи:
"Многим угодно было осудить знаменитое обращение Людовик
а XVIII; но как раз в этом случае следует сказать: критика легка,
искусство трудно. Хулителям пришлось бы очень потрудиться,
чтобы сделать лучше или даже столь же хорошо, и когда страсти
улягутся, все, вероятно, согласятся поставить этот славный документ
рядом с завещанием Людовика XVI.
Люди должны были бы немного почаще напоминать себе, что
бывают обстоятельства, когда невозможно поступить верно, то есть
занять позицию, которая не влекла бы за собой заметных неудобств.
Так, под определенным углом зрения, король может быть, дурно поступил,
обнародовав свое обращение, он скверно поступил бы, сост
авив его иначе, он плохо сделал бы, не обнародовав вовсе никакого
обращения. Если бы он сохранил молчание, то насмешники
сказали бы: он бессердечен; он не осмеливается наследовать.
Если бы он предложил полумеры, то изменил бы самому себе
и точно уж не понравился бы Роялистам и истинным философам;
заявив, что французская Конституция будет для него ковчегом Господнем*,
он не понравился бы толпе конституционалистов. Что же
тогда должен был сделать Король?
То, что он сделал. Я надеюсь, что все вскоре в этом убедятся.
Если бы Французы хладнокровно вникли в суть дела, то они безусловно
нашли бы в этом обращении, за что уважать Короля. В тех
ужасающих обстоятельствах, в которых он находился, не было искушения
соблазнительнее, нежели пойти на сделку с принципами,
дабы вновь обрести свой престол. Столько людей говорят и столько
людей верят, что невозможно вернуться к тому, что называют старым
порядком. Сколько людей высказались, что король погубил
себя, упорствуя в обветшалых идеях. Казалось столь естественным
выслушать предложения пойти на мировую; особенно удобно было
бы согласиться на эти предложения, сохранив в голове мысль о возвр
ащении к прежним прерогативам, даже без лицемерия, без узурп
ации, одной только силой вещей; но требуется много искренности,
много благородства, много смелости, чтобы сказать Французам: "Я
не способен сделать вас счастливыми, я могу, я должен править
только на основе старой Конституции, я больше не дотронусь до
ковчега Господня". Я умоляю людей здравомыслящих уделить пару
минут этим соображениям".
Этот вычеркнутый из рукописи пассаж был развит в следующих
разделах.
В ковчеге Господнем (ковчеге откровения, ковчеге завета)
хранились священные скрижали (или десятисловие) как откровение
Бога, выражение Его воли, основание (залог) завета с народом древнего
Израиля. Даже приближение к ковчегу людей непосвященных
наказывалось смертью. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 115
обряжение должно уступать перед ним. Самое большое
преступление, которое мог бы совершить француз-роялист,
- это увидеть в Людовике XVIII кого-то
другого, нежели своего Короля, и умерить пиетет,
коий надлежит выказывать ему, неблагоприятным обр
азом отзываясь о его человеческих качествах или
действиях. Тот Француз, который, не стыдясь, возвращ
ался бы в прошлое, дабы отыскать там подлинные
или мнимые грехи, был бы весьма низким и весьма
преступным человеком. Восхождение на престол -
новое рождение: отсчет начинается только с этой минуты.
Если и есть избитые истины в морали, так это то,
что власть и почести развращают человека, и что лучшими
королями оказывались те, кто испытывал превр
атности судьбы. Зачем же тогда Французам лишать
себя преимущества быть под властью государя, воспит
анного в ужасной школе несчастий? Сколько мыслей
должны были принести ему прошедшие шесть лет!
как отдалился он от опьянения властью! как велика
должна быть его готовность предпринять все, чтобы
царствовать со славою! каким святым честолюбием он
должен проникнуться! У какого еще государя во всей
вселенной смогло бы оказаться больше побуждений,
больше желания, больше средств заживить язвы Франции!
Разве Французы не издавна испытывают род Капетов?
Из восьмивекового опыта они знают, что в его
жилах течет благородная кровь; к чему же перемены?
Глава этого большого рода показал себя в своем обращении^
верным, великодушным, глубоко проникнутым
религиозными истинами; никто не отрицает в нем
большого природного ума и множества благоприобре^
Послание Людовика XVIII, названное Веронским, датируется
июнем 1795 г. Оно было напечатано Луи Фош-Борелем и широко распростр
анялось по Франции.
1 16 Жозеф де Мест?
тенных знаний. Было время, вероятно, когда считалось
в порядке вещей, что король не знает грамоты; но
в век, когда верят в книги, просвещенный государь -
это преимущество. Еще важнее то, что ему нельзя
приписать ни одной из неумеренных идей, способных
встревожить Французов. Кто смог бы забыть, что он
не понравился Кобленцу*? Это прибавило ему чести.
В своем обращении он произнес слово свобода, и если
кто-то полагает, будто это слово было брошено походя,
ему можно возразить, что король отнюдь не должен
говорить языком революций. Торжественная
речь, обращенная им к своему народу, должна отлич
аться известной сдержанностью помыслов и выражений,
которые не имеют ничего общего с поспешной
предвзятостью частного лица. Когда Король Франции
произнес: Пусть французская конституция подчинит
законы тем устроениям, которые она освящает, и
самого суверена - соблюдению законов, с целью оградить
мудрость законодателя от ловушек искушения и
защитить свободу подданных от злоупотреблений
власти, он все сказал, потому что он пообещал свободу,
закрепленную конституцией. Король отнюдь не
должен говорить как какой-то оратор с парижской
трибуны. Если он обнаружил, что неверно говорить о
свободе как о чем-то абсолютном, что она, напротив,
является чем-то более или менее осязаемым, и что искусство
законодателя состоит не в том, дабы сделать
народ свободным, но достаточно свободным, он открыл
великую истину, и нужно его восхвалять, а не
порицать за сдержанность. В тот миг, когда знаменитый
римлянин** даровал свободу более всего создан'
Немецкий город Кобленц в 1792 г. стал одним из мест сбора эмигр
антов под знамена "армии Конде" (герцога Людовика-Жозефа Бурбонского).
(Прим. пер.)
Под "знаменитым римлянином" имеется в виду император Август.
(Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 117
ному для нее народу, получившему ее ранее всех других,
он сказал этому народу: Libertate modice utendum^.
Что бы он сказал Французам? Конечно, Король,
говоря сдержанно о свободе, меньше думал о своих
интересах, чем об интересах Французов.
Конституция, добавляет Король, предписывает
условия налогообложения, дабы уверить народ в том,
что вносимые им подати необходимы для блага госуд
арства. Король, таким образом, не имеет права произвольно
облагать налогом, и одно это признание исключ
ает деспотизм.
Она (конституция) доверяет высшим корпусам
магистратуры хранить законы с тем, чтобы следить
за их соблюдением и просвещать монарха, если
он заблуждается. Есть депозитарий законов, доверенный
высшим магистратам; есть закрепление права на
ремонстрацию. Однако деспотизм полностью отсутствует
там, где повсюду имеются коллегии высших наследственных
или, по меньшей мере, несменяемых магистр
атов, которые обладают правом, согласно Конституции,
предупреждать короля, просвещать его и
жаловаться на злоупотребления.
Она (конституция) ставит основополагающие законы
под защиту короля и трех сословий с целью
предупреждения революции, величайшего из бедствий,
какие только могут обрушиться на народы.
Значит, конституция существует, ибо конституция
и есть не что другое, как свод основополагающих законов,
и король не может посягнуть на эти законы.
Если он сделает это, то три сословия наложат на его
действия вето, равно как каждое из них может налаг
ать вето на действия двух других.
^ Тит Ливии. История Рима от основания Города. XXXIV, 49.
(Прим. Ж. де М.) Точный текст цитаты: "Libertate modice utantur". -
"Пусть пользуются свободой с умеренностью". У Местра - "Свободой
дблжно пользоваться с умеренностью".
118 Жозеф де Мест?
И, конечно, не правы были бы те, кто обвинил бы
Короля в том, что он говорил слишком туманно; ибо
эта неопределенность как раз и свидетельствует о высшей
мудрости. Король поступил бы очень неосмотрительно,
если бы установил границы, которые помешали
бы ему идти вперед или отходить; оставляя за
собой некую свободу действий, он поступает как бы
по вдохновению. Однажды Французы в этом убедятся:
они признают, что Король пообещал все, что мог обещ
ать.
Хорошо ли почувствовал себя Карл II, согласившись
с предложениями шотландцев? Ему, как и Людовику
XVIII, твердили: "Нужно сообразовываться со
временем; нужно уступить: "Безумно жертвовать короной
ради спасения иерархии". Он поверил этому и
поступил очень дурно. Король Франции умнее: отчего
же Французы упорствуют, не желая воздать ему должное?
Если бы этот Государь имел безрассудство предложить
Французам новую конституцию, то тогда именно
его могли бы обвинить в том, что он склонился к вероломной
неопределенности; ибо в действительности
он ничего бы не сказал: если бы он предложил свое
собственное сочинение, тогда бы все в один голос выступили
бы против него, и выступили бы обоснованно.
По какому праву, в самом деле, он смог бы заставить
себе повиноваться, едва отказавшись от старинных
законов? Не есть ли произвол общее для всех достояние,
на которое всякий имеет равное право? Во
Франции не нашлось бы молодого человека, который
не указал бы на огрехи нового произведения и не
предложил бы поправок. Пусть хорошенько разберутся
в деле и тогда увидят, что Королю, как только он
отказался бы от старой конституции, оставалось бы
лишь говорить: Я буду делать все, что захотят [от
меня]. Именно к этим недостойным и нелепым словам
свелись бы самые лучшие речи Короля, переложенные
Рассуждения о Франции 119
ясным языком. Думают ли об этом всерьез, когда пориц
ают короля за то, что он не предложил Французам
новую конституцию? С тех пор как восстание послужило
причиной чудовищных несчастий его семейства,
он увидел уже три конституции, которые принимались,
освящались и которым присягали. Две первые
жили лишь мгновение, а третья только что называется
конституцией. Должен ли Король предложить пять
или шесть таких же своим подданным, чтобы оставить
за ними выбор? Ну как же! три попытки им обошлись
столь дорого, что ни один разумный человек не вздум
ал предложить им еще одну. Но если такое предложение
явилось бы безрассудным со стороны частного
лица, то со стороны Короля оно было бы и безрассудным,
и преступным.
Как бы Король ни поступил, он все равно не смог
бы удовлетворить всех. Для него возникли бы неудобств
а, если бы он не обнародовал вообще никакого обр
ащения; он столкнулся с ними, опубликовав его
таким, каким оно есть; случилось бы то же самое, если
бы он составил это обращение иным образом. Хорошо,
что он, будучи в нерешительности, следовал принцип
ам и задел только страсти и предрассудки, сказав,
что французская конституция будет для него ковчегом
завета. Если бы Французы хладнокровно судили
об этом обращении, я сильно ошибся бы, сказав, что
они не нашли в нем того, за что именно уважать Короля.
В тех ужасных обстоятельствах, в которых он
оказался, не было ничего соблазнительнее искушения
пойти на сделку с принципами, дабы отвоевать Престол.
Как много людей говорили и как много людей
верили, что Король губит себя, упорствуя в обветшалых
идеях! Казалось бы столь естественным выслуш
ать предложения пойти на мировую! Еще легче
было бы согласиться с этими предложениями, сохранив
в голове замысел о возвращении к прежним исключительным
правам, не нарушая слова верности и
120 Жозеф де Местр
опираясь исключительно на силу вещей, но он был
столь искренним, благородным, мужественным, чтобы
сказать Французам: "Я не способен сделать вас счастливыми;
я могу, я должен править только на основе
конституции: я никогда не дотронусь больше до ковчег
а Господня; я ожидаю, чтобы вы вновь обрели
разум; я ожидаю, чтобы вы поняли эту столь простую,
столь очевидную истину, которую вы, однако, упорно
отвергаете, а именно: с той же самой конституцией
я могу вам даровать совершенно другое устройство".
О, какое благоразумие проявил король, сказав
Французам: Пусть их старинная и мудрая конституция
явится для него священным ковчегом и пусть не
будет дозволено ему касаться его безрассудной рукой',
он добавляет, однако, что хочет вернуть ей всю ее
чистоту, извращенную временем, и всю ее силу, ослабленную
временем. И в который раз эти слова были
вдохновением [свыше], ибо в них ясно прочитывается,
что находится во власти человека и что отделено от
него, ибо принадлежит единственно Богу. В этом обр
ащении, столь мало рассчитанном, нет ни единого
слова, которое не должно было бы препоручать Короля
Французам.
Осталось пожелать, чтобы эта пылкая нация, способн
ая вновь обрести истину, только исчерпав заблуждение,
захотела бы, наконец, узреть совершенно
очевидную правду: то, что она обманута и стала жертвой
горстки людей, вставших между нею и ее законным
сувереном, от коего она может ждать только благодеяний.
Представим положение вещей в наихудшем
свете: Король опустит меч правосудия на нескольких
отцеубийц^; он покарает унижением нескольких прогнев
авших его дворян-, ну и что же! какое дело до этого
^ Ж. де Местр в своих прелыдущих сочинениях ратовал за ипфокую
амнистию, за исключением, однако, цареубийц, совершивших "преступление
из преступлений".
Рассуждения о Франции 121
тебе, добрый хлебопашец, трудолюбивый ремесленник,
мирный горожанин, кем бы ты ни был, которому
небо дало безвестность и счастье! Думай, стало быть,
о том, что ты вместе с тебе подобными образуешь
почти всю Нацию; и что целый народ страдает от всех
зол анархии лишь потому, что горстка мерзавцев его
пугает собственным его Королем, которого страшится
сама.
Продолжая отвергать Короля, народ упустит прекр
аснейшую возможность, какой у него не будет больше
никогда, поскольку он рискует быть подчиненным
силе вместо того, чтобы самому короновать
своего законного суверена. Какую заслугу он имел
бы перед этим государем! какими ревностными усилиями
и любовью король постарался бы вознаградить
преданность своего народа! Воля нации всегда
была бы перед глазами короля, воодушевляя его на
великие свершения и настойчивый труд, требующиеся
для возрождения Франции от ее главы, и всякое
мгновение его жизни посвящалось бы счастью
Французов.
Но если они упорствуют в отвержении Короля, то
знают ли, какая участь их ждет? Французы сегодня дост
аточно закалены несчастиями, чтобы выслушать
жестокую правду: как раз посреди припадков их фанатической
свободы у бесстрастного наблюдателя часто
возникало искушение воскликнуть подобно Тиберию:
О homines ad servitutem natos!* Известно, что существует
несколько видов храбрости, и Француз, вполне
определенно, не обладает всеми. Бесстрашный перед
врагом, он не является таковым перед властью, даже
самой несправедливой^). Никто не сравняется в терпении
с этим народом, называющим себя свободным. За
(") Этой фразы нет в рукописи - она появилась в издании
1821 г.
* О, люди, рожденные для рабства! (лат.).
122 Жозеф де Местр
пять лет его заставили согласиться на три конституции
и на революционное правительство. Тираны сменяют
друг друга, и народ вечно повинуется. Любые
его усилия выбраться из своего ничтожества всегда
оказывались безуспешными. Его хозяевам же удавалось
сразить его, издеваясь над ним. Они говорили народу:
Вы думаете, что не желаете этого закона, но,
будьте уверены, вы его желаете. Если вы осмелитесь
отказаться от него, мы расстреляем вас картечью,
наказав за нежелание принять то, что вы хотите. -
И они, хозяева, так и поступили^.
Немногого недоставало, чтобы французская нация
по сию пору пребывала бы под отвратительным игом
Робеспьера. Конечно, она вполне может поздравить
себя, но не гордиться тем, что удалось спастись от
этой тирании; и я не знаю, были ли дни ее порабощения
более позорными для нее, нежели день ее освобождения.
История девятого термидора не была долгой: несколько
злодеев истребили нескольких злодеев.
Без этой семейной свары Французы томились бы
еще под скипетром Комитета обще
...Закладка в соц.сетях
