Глава первая

О революциях
Все мы привязаны к престолу Всевышнего гибкими
узами, которые удерживают нас, не порабощая.
Одно из самых больших чудес во всеобщем порядке
вещей - это поступки свободных существ под божественной
дланью. Покоряясь добровольно, они дей-
ствуют одновременно по собственному желанию и по
необходимости: они воистину делают, что хотят, но не
властны расстроить всеобщие начертания. Каждое из
этих существ находится в центре какой-либо области
деятельности, диаметр которой изменяется по воле
превечного геометра,, умеющего распространять, огр
аничивать, останавливать или направлять волю, не
искажая ее природы.
В деяниях человека все убого, как убог он сам; намерения
ограниченны, способы грубы, действия негибки,
движения тяжелы и следствия однообразны. В
деяниях божественных богатства бесконечного проявляются
открыто, вплоть до самых малых его частей.
Свою мощь оно проявляет, играючи: все в руках его
податливо, ничто не может устоять против него; всс
оно обращает в свое орудие, даже препятствие: неправильности,
производимые свободно действующими
силами, оказываются встроенными во всеобщий порядок.
Если представить себе часы, все пружины которых
непрерывно изменялись бы в силе, весе, размере,
форме и положении, однако неизменно показывающие
время, сложится какое-то представление о соотношении
действий свободных существ и помыслов Творца.
12 Жозеф де Мест?
В моральном и политическом мире, как и в мире
материальном, есть общий порядок, и есть исключения
из этого порядка. Обычно мы видим череду следствий,
производимых одними и теми же причинами.
Но порой мы видим прерванные деяния, уничтоженные
причины и новые следствия.
Чудо есть следствие, производимое божественным
или сверхчеловеческим намерением, которое приостан
авливает обычную причину или противодействует
оной^). Если посреди зимы человек, в присутствии
тысячи свидетелей, приказывает дереву мгновенно покрыться
листвой и плодоносить, и если дерево повинуется,
то все будут восклицать о чуде и склонятся
перед чудотворцем. Но французская Революция и все
то, что происходит в Европе в сей час, столь же чудесны
в своем роде, как и внезапное плодоношение
дерева в январе: однако люди, вместо того чтобы
этим восхищаться, отвращают от него взоры или
несут вздор.
В мире материальном, куда человек входит отнюдь
не как причина^), он вполне может восхищаться тем,
чего не понимает. Но в области собственной деятель^
После этой фразы в рукописи имеется следующий отрывок,
зачеркнутый автором:
"Чудеса в материальном мире приводят человека в восхищение
и вселяют в него божественные мысли; в мире моральном, напротив,
чудеса оказывают противоположное воздействие и приводят
человека к тому, что он бранит Провидение и даже богохульствует.
Легко определить причину этого противоречия. В мире материальном
человек отнюдь не является действующим лицом, он есть дет
аль или инсчрумент. Но в области своей деятельности, в мире мор
альном и социальном, человек есть действующая сим. Он чувствует,
что является свободной причиной, и гордыня заставляет его
усматривать беспорядок везде, где его деяния приостмовлены или
расстроены".

^ Следует отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"Он соглашается назвать чудом исключение из общих правил
или, если он совсем не допускает вмешательства высшей причины,
то, отнюдь не называя поразившее его явление беспорядком, человек
довольно охотно желает восхищаться тем, чего не понимает".
Рассуждения о Франции 13
ности, где человек чувствует себя свободной причиной,
гордыня легко заставляет его усматривать беспорядок
повсюду, где деяния его приостановлены или
расстроены.
Определенные меры, которые властен проводить
человек, исправно вызывают определенные последствия
при обычном ходе вещей. Если человек не достиг
ает своей цели, то знает, почему, или полагает, что
знает; он понимает трудности, оценивает их и ничто
его не удивляет.
Но во времена революций путы, которые связывают
человека, внезапно укорачиваются, его деяния истощ
аются, а применяемые средства вводят его в заблуждение.
И тогда, увлекаемый неведомой силой, он
досадует на нее, и вместо того, чтобы поцеловать
руку, что удерживает его, отрекается от этой силы или
наносит ей оскорбления^).
Я в этом ничего не понимаю, - таковы расхожие
слова сегодня. Эти слова весьма рассудительны, если
обращают нас к первопричине, которая открывает
людям в сей час столь внушительное зрелище; эти
слова глупы, если выражают лишь досаду или бесплодное
уныние.
"Как же так, раздается отовсюду, самые преступные
в мире люди одерживают победу над вселенной!
Ужасное цареубийство свершается столь успешно, как
только могли надеяться на это предпринявшие его!
Монархия в оцепенении по всей Европе! Враги Мон
архии находят союзников даже на престолах!'. Злодеям
все удается! Самые грандиозные их замыслы
^ Следует отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"Поскольку деяния его приостановлены, он усматривает беспорядок
в событиях, поражающих его".
' Намек на базельские соглашения, в соответствии с которыми Пруссия
(в апреле 1795 г.), а затем Испания (в июле 179S г.) заключили сепар
атный мир с революционной Францией. Ловкость французского посла
Франсуа Баргтелеми помогла сладить с коалицией.
14 Жозеф де Местр
беспрепятственно осуществляются^ в то время как
праведная сторона несчастна и выглядит нелепой во
всем, что она предпринимает!^. Преданность гонима
общественным мнением повсюду в Европе!^. Первые
люди государства неизменно обманываются! Самые
выдающиеся военачальники унижены! И так далее".
Все так, конечно, ибо первым условием объявленной
революции является то, что не существует ничего,
способного ее предупредить, и что тем, кто хочет ей
воспрепятствовать, ничего не удается.
Но никогда порядок так не очевиден, никогда Провидение
так не осязаемо, как тогда, когда высшая сила
подменяет силы человека и действует сама по себе:
именно это мы видим в сей час.
Самое поразительное во французской Революции
- увлекающая за собой ее мощь, которая устраняет
все препятствия. Этот вихрь уносит как легкие
соломинки все, чем человек мог от него заслониться:
никто еще безнаказанно не смог преградить ему дорогу.

Чистота помыслов могла высветить препятствие, и
только; и эта ревнивая сила, неуклонно двигаясь к
своей цели, равно низвергает Шаретта, Дюмурье и
Друэ^.
С полным основанием было отмечено, что французск
ая Революция управляет людьми более, чем
^ Ж. де Местр, как и все эмигранты-роялисты, был в отчаянии при
виде беспрерывной череды побед революции над европейской коалицией.
Здесь он думает об успешных альпийской и итальянской кампаниях революционной
армии.
^ Начиная с 1793 г., восстания против Конвента, а затем многочисленные
заговоры роялистов оборачивались для них неудачами. Разгром роялистского
десанта на Киберонском полуострове (Бретань) в июле 1795 г.
положил конец надеждам на реставрацию монархии вооруженным путем..
* Начиная с 1794 г., различные государства континентальной Европы
из-за боязни репрессий мало-помалу избавлялись от эмигрантов.
^ Эти три имени символизируют три типа отношения к Революции:
непримиримый роялизм, революционные умеренность и экстремизм. Их
представители по явно противоположным причинам были перемолоты Революцией.
Рассуждения о Франции 15
люди управляют ею. Это наблюдение очень справедливо,
и хотя его можно было бы отнести в большей
или меньшей степени ко всем великим революциям,
однако оно никогда еще не было более разительным,
нежели теперь.
И даже злодеи, которые кажутся вожаками революции,
участвуют в ней лишь в качестве простых орудий,
и как только они проявляют намерение возоблад
ать над ней, они подло низвергаются.
Установившие Республику люди сделали это, не
желая того и не зная, чтб они совершили; их к тому
привели события: замысленный заранее проект не
удался бы.
Никогда Робеспьер, Колло или Барэр не помышляли
об установлении революционного правительства и
режима Террора. Их к этому незаметно привели обстоятельств
а, и никогда более не случится подобное.
Эти невероятно посредственные люди подчинили виновную
нацию наиужасающему деспотизму из известных
в истории, и обретенное ими могущество наверняк
а поразило их самих больше всех остальных в королевстве^).
Но в тот самый миг, когда сии презренные тираны
умножили до предела преступления, без которых не
могла обойтись Революция в этой фазе, волна опрокинул
а ихб. Эта могущественная власть, заставлявшая
содрогаться Францию и Европу, не выдержала первого
же толчка; и поскольку в этой революции, полностью
преступной, не должно было заключаться ничего
великого, ничего возвышенного, то, по воле ПровидеW
в рукописи зачеркнут следующий отрывок:
"Этот деспотизм был справедливым наказанием народа, который
желал получить свободу злодейским способом и преступные
усилия которого привели к самому ужасному Цареубийству".
^ Намек на государственный переворот 9 термидора II года (27 июля
1794 г.), который сверг Робеспьера и положил конец монтаньярскому Конвенту.
16 Жозеф де Местр
ния, первый удар по ней нанесли септембризеры",
чтобы само правосудие оказалось обесчещенным^.
Часто удивлялись тому, что люди более чем посредственные
вернее судили о французской Революции,
чем люди, обладающие наилучшим талантом, что
эти первые сильно верили в нее, в то время как опытные
политики еще вовсе в нее не верили. Именно эта
убежденность была одним из орудий Революции, котор
ая могла преуспеть только благодаря распространенности
и энергии революционного духа, или, если
позволительно так выразиться, благодаря вере в революцию.

Таким образом, люди бездарные и невежественные
очень хорошо управляли тем, что они называли
революционной колесницей. Они отваживались на
все, не страшась контр-революции; они неизменно
двигались вперед, не оглядываясь назад. И все им удав
алось, ибо они являлись лишь орудиями некой силы,
понимавшей в происходящем больше них самих. В
своей революционной карьере эти люди не делали
ошибок по той причине, по которой флейтист Вокансон
а* никогда не исторгает фальшивых нот.
" Бийо-Варенн и Тальен как члены Парижской коммуны приняли реш
ающее участие я сентябрьских побоищах (septembrisades); вместе с Барр
асом и Фуше они были душой заговора против Робеспьера.
"Септембризеры" - так стали называть "патриотов", врывавшихся в
парижские тюрьмы и истреблявших там "подозрительных", "изменников".
Эта резня, происходившая в сентябре 1792 г., положила начало системе революционного
террора. (Прим. пер.)
* По той же самой причине честь оборачивается бесчестием. Один
журналист (Республиканец) очень тонко и справедливо заметил: "Я довольно
хорошо понимаю, как можно депантеонизироввть Марата, но я никогд
а не могу представить, как можно будет демаратизировать Пантеон".
Сокрушались о том, что прах Тюренна оказался брошенным в угол Мумум
а рядом со скелетом животного: какая неосмотрительность! этого оказалось
достаточно, "гтобы родилась мысль поместить в Пантеон сии бренные
останки. {Прим. Ж. де М.)
После термидорианского переворота останки Марата были вынесены
из Пантеона. (Прим. пер.)
' См. примечание 9 к главе VII. (Прим. тр.)
Рассуждения о Франции 17
Революционный поток последовательно устремлялся
в различные стороны. И самые видные
люди революции получали какую-то власть и известность,
которые могли им принадлежать, лишь в
этой струе. Как только они пытались плыть против
течения или хотя бы отклониться от него, стать в стороне,
позаботиться о себе, как они тотчас же исчезали
со сцены.
Посмотрите на этого Мирабо, который столь отличился
в революции: в сущности, он был королем
торжища. Преступлениями, им совершенными,
книгами, благодаря ему появившимися, этот человек
споспешествовал народному движению: он вставал
вслед за уже пришедшей в движение массой и подт
алкивал ее в определившемся направлении; никогд
а его влияние не превосходило этот предел. Вместе
с другим героем революции^, Мирабо разделял
власть возмущать толпу, не обладая силой управлять
ею: вот в чем подлинная печать посредственности
в политических смутах. Мятежники менее
блестящие, чем он, а на деле более ловкие и могущественные,
обращали его влияние к своей выгоде^.
Он гремел на трибуне, а они его одурачивали.
Он сказал, умирая, что если бы выжил, то собрал
бы разбросанные части Монархии. А когда его влияние
было наибольшим и когда он пожелал лишь
стать во главе правительства, то был отброшен своими
подчиненными как ребенок.
Наконец, чем больше наблюдаешь за кажущимися
самыми деятельными персонажами Революции, тем
более находишь в них что-то пассивное и механическое.
Никогда не лишне повторить, что отнюдь не
люди ведут революцию, а что сама революция исполь^
Речь идет о Мари Жозефе Лафайете.
'^ В частности, женевский банкир Эгьен Клавьер.
18 Жозеф де Местр

зует людей в своих собственных целях. Очень верно,
когда говорят, что она свершается сама собой. Эти
слова означают, что никогда доселе Божество не являло
себя столь зримо в человеческих событиях. И если
оно прибегает к самым презренным орудиям, то потому,
что карает ради возрождения.

Глава вторая^

Предположения
о путях Провидения
во французской Революции
На каждую нацию, как и на каждого индивида, возложен
а миссия, подлежащая исполнению. Франция
осуществляет над Европой подлинную власть, оспорив
ать которую было бы бесполезно и которой она злоупотребил
а самым предосудительным образом. Именно
Франция была во главе религиозной системы, и не
без основания Король Французов назывался христи-
аннейшим. По этому поводу Боссюэ не произнес ни
одного слова сверх меры. Однако, поскольку Франция
использовала свое влияние, чтобы воспротивиться
своему предназначению и развратить Европу, не следует
удивляться тому, что ее возвращают к этому
предназначению ужасными способами.
С давних времен не видели кары столь ужасающей,
которая настигла столь большое число виновных.
Среди несчастных, конечно, есть и безвинные, но их
гораздо меньше, чем обычно это представляют.
Все те, кто тщился избавить народ от его религиозных
верований; все те, кто противопоставлял метафизические
софизмы законам собственности; все те,
кто говорил: карайте, лишь бы мы от этого выигрыв
али, все те, кто предлагал и одобрял жестокие меры,
направленные против короля, споспешествовал им и
т.д.; именно все те, кто призывал Революцию, все, кто
этого хотел, совершенно заслуженно стали жертвами,
при всей ограниченности на это наших взглядов.
W Глава II и название главы являются маргинальными дополнениями.
20 Жозеф де Местр
Печально^) представить себе, как головы знаменитых
ученых падали под топором Робеспьера. По-человечески
их можно было бы лишь пожалеть, но божественное
правосудие не питает ни малейшего уважения
к геометрам или физикам. Слишком многие из
французских ученых^ оказались главными творцами
Революции. Слишком многие из французских ученых
ее любили и ей благоволили, пока она, подобно Тарвиниевой
палице, обрушивалась только на возвышавшиеся
над остальными головы. Они рассуждали как и
многие другие: Невозможно, чтобы великой революции
не сопутствовали несчасти^^. Но когда философ
утешает себя, думая о следствиях этих несчастий,
когда он говорит в своем сердце: Пусть свершатся
сто тысяч убийств, лишь бы мы были свободными; и
если Провидение отвечает ему: Я принимаю твое согл
асие, но ты войдешь в это число, то где несправедливость?
Судили бы мы иначе в наших трибуналах?^).
Входить в подробности было бы омерзительно^).
Но как немного Французов среди тех, кого называют
^ Перед этой фразой в рукописи вычеркнут следующий отрывок:
"Печалятся, представляя на эшафоте Байи и Лавуазье, по-человечески
я им сочувствую от всего сердца. Но божественное правосудне
не питает ни малейшего уважения к астрономам или физик
ам; пронизывающий взгляд его отнюдь не останавливается на поверхности,
он достигает сердец и освещает их как светильник своим
сиянием, говоря словами Писания".

^ Отрывки, зачеркнутые в рукописи:
"В своем сердце они, как и столь многие другие, допустили несч
астья, которые должны были принести им пользу на сей час или
на все времена! Ну, хорошо. Провидение приняло это согласие, совершенно
справедливо сделав их жертвами этих преступлений".
(*) "У меня не хватает мужества входить глубоко в детали".
(") "(Мальзерб] безмерно был привязан к этой философической
секте, которая является смертельным врагом Церкви и Государства
и которая произвела все зримые нами несчастья. Он был связан
^ Д'Аламбср и энциклопедисты. В следующей фразе Местр явно
имеет в виду Кондорсе, который, в его глазах, являлся "самым гнусным из
французских революционеров и самым яростным врагом христианской
веры".
Рассуждения о Франции 21
безвинными жертвами Революции, коим их совесть не
могла бы сказать:
Итак, взирая на печальные плоды ваших заблуждений,
Признайтесь в ударах, которые вы направляли^.
Наши представления о добре и зле, безгрешном и
грешном часто замутняются нашими предубеждениями.
Мы объявляем грешниками и бесчестными людей,
которые разят друг друга оружием длиной в три пальц
а, но если длина оружия - два локтя, то схватка становится
делом чести. Мы клеймим того, кто украдет
сантим из кармана друга, но если он похитит лишь его
жену, то это безделица. Все блестящие преступления,
предполагающие развитость высоких и приятных достоинств,
и особенно все те, которые увенчаны успес

главарями этой противофранцузской и противообщественной коалиции,

он их даже обласкивал, и вспоминают, что принимая д'Ал
амбера во Французскую академию, он ему говорил: "Вы шествуй-
те с лавровым венком на голове", как если бы литературные звания
французского геометра имели бы что-то соразмерное со славой
Ньютона!
В то время [как Король] поручил ему надзирать за своей библиотекой,
он весьма способствовал ввозу книг, выпускаемых этой
презренной сектой. Благодаря ему отрава свободно распространял
ась. Конечно, сердив его было добрейшим: его высокие достоинств
а не имеют большего почитателя, чем я, и хотя он оказался намного
ниже своего имени при защите Людовика XVI, этот жизненный
час, ставший причиной его смерти, не менее вручает его вечности".
Кретьен-Гийом Мальзерб (1721-1794) занимал важные госуд
арственные посты при королевской власти, не раз находился в
опале, в том числе накануне революции. Он защищал Людовика
XVI перед Конвентом, был обвинен в заговоре против республики,
окончил жизнь на эшафоте. (Прим. пер.)
^ Расин. "Ифигения", V, 2, 1611-1612. Точный текст цитаты:
"Итак, взирая на печальные плоды ваших почитаний,
Признайтесь ч ударах, которые вы навлекли".
Местр цитирует заключительные слова реплики Ахилла, обращенной
к Ифигении:
"А если суждено средь общего смятенья
И вашему отцу пасть жертвой отомщенья,
То знайте: жизнь свою приносите вы в дар,
Чтоб на него навлечь губительный удар".
(Пер. И.Я.Шафаренко и В.Е.Шора) (Прим. пер.)
22 Жозеф де Местр
хом, - мы их прощаем, если только не превращаем в
добродетели. Тогда как блестящие достоинства, прин
адлежащие грешнику, обесславливают его в глазах
истинного правосудия, для которого величайшее преступление
есть злоупотребление своими дарованиями^).

Каждый человек должен исполнить определенный
долг, а величина этого долга связана с его общественным
положением и с размерами его средств. Многого
недостает для того, чтобы одно и то же деяние двух
определенных людей было бы равно преступным.
Чтобы не отклоняться от нашего предмета, скажем,
что некий поступок, который был бы лишь заблуждением,
проявлением глупости со стороны человека темного,
но вдруг наделенного безграничной властью,
может обернуться злодеянием, если его совершают
епископ или герцог и пэр3(б).
Наконец, есть деяния извинительные, похвальные
даже по человеческим меркам, но по сущности своей
бесконечно преступные. Если нам говорят, к примеру:
Я по доброй воле принял французскую Революцию, по
бескорыстной любви к свободе и к моей родине; я
душой и совестью верил, что она приведет к искоренению
злоупотреблений и к общественному счастью,
то нам нечего возразить. Но око, для которого все
W Зачеркнутый отрывок:
"Этот Вольтер, внесенный слепыми поклонниками в Пантеон,
согласно Божественному правосудию представляется ббльшим преступником,
нежели Марат, ибо, может быть, он сотворил Марата
и, несомненно, принес больше зла, чем тот".
^ Зачеркнутый отрывок:
"Кто вообще ведает, что внушал себе тот или иной человек и
до какой степени он противился предупреждениям своей совести?
Наконец, надо полагать, что есть извинения, которые нельзя не приним
ать, но которые исчезают перед тем, для кого прозрачны все
сердца. Что мы должны отвечать тому, кто нам говорит: "Я присоединился
к революции по доброй воле"?".
^Намек на Талейрана, бывшего епископа Отенского, и на цареубийцу
Филиппа Эгали-те, бывшего герцога Орлеанского.
Рассуждения о Франции 23
сердца прозрачны, видит виновную жилку; оно распозн
ает в нелепой ссоре, в мелочном столкновении гордынь,
в низменной или преступной страсти первонач
альную побудительную причину этих решений, которыми
хотели бы отличиться в глазах людей. Для этого
ока ложь лицемерия, привитого на предательстве, есть
еще одно преступление. Но давайте говорить о нации
вообще.
Одно из самых великих преступлений, которое
могло бы свершиться, это, несомненно, посягательство
на суверенитет. Ничто другое не влечет столь
ужасных последствий. Если носителем этого суверенитет
а является человек и если его голова падает как
жертва заговора, то преступление становится еще
более чудовищным. А если этот Суверен никаким
преступлением не заслужил своей участи, если
именно его достоинства вооружили против него злодейскую
руку, то преступление становится неслыханным.
По этому описанию узнается кончина Людовика
XVI. Но важно отметить именно то, что никогда
столь великое преступление не имело большего
числа соучастников. Их было гораздо меньше, когда
погиб Карл 1, однако этому королю можно было выск
азать упреки, которых Людовик XVI отнюдь не заслужил^).
Тем не менее Карлу 1 выражали самую
нежную признательность и самым мужественным
образом. И даже палач, лишь исполнявший приказ,
не осмелился показать свое лицо. Во Франции же Людовик
XVI шел на смерть в окружении 60 тысяч вооруженных
людей, ни один из которых не выстрелил
^ Отрывок, зачеркнутый в рукописи:

"Одной женщине достало мужества не склониться перед судьями
и, рискуя жизнью, возразить, говоря, что [вторая] часть нации не
обвиняет короля; беременные женщины наносили себе раны в день
казни; а Палач, который был исполнителем этого дела, не осмелился
показать свое лицо народу, он был в маске. Физическая преграда
противостояла...".
24 Жозеф де Местр
в Caнтeppa'*: никто не поднял голос в защиту несчастного
монарха, провинции были столь же немы, как
столица. Люди говорили, что протестовать было бы
опасно. Французы! Если вы считаете этот довод правильным,
то перестаньте столь много рассуждать о
своем мужестве или согласитесь, что вы это мужество
весьма дурно употребляете^),
Не менее поразительным было безразличие армии.
Она служила палачам Людовика XVI гораздо лучше,
чем прежде ему самому, ибо предала своего Короля. С
ее стороны не обнаружилось ни малейшего признака
недовольства. Наконец, никогда столь великое преступление
не было делом столь большого числа повинных
(правда, со множеством градаций).
Необходимо сделать еще одно важное замечание:
любое посягательство на суверенитет, сотворенное от
имени Нации, всегда есть в большей или меньшей мере
национальное преступление, ибо всегда Нация в большей
или меньшей мере виновна в том, что некое число
мятежников в состоянии совершить преступление от
ее имени. Таким образом, все Французы, несомненно,
не желали смерти Людовика XVI, но громадное большинство
народа желало на протяжении более чем
двух лет, чтобы случились все те безрассудства, все
несправедливости, все покушения, которые и привели
к катастрофе 21 января.
Однако все национальные преступления против суверенитет
а караются немедленно и чрезвычайными
(") Отрывок, вычеркнутый в рукописи:
"Ценное свидетельство о настроении народа 21 января 1793
года принадлежит полковнику X... Это был философ, обладающий
такой душевной силой, которая позволяет оставаться наблюдателем,
когда люди заурядные теряют способность пользоваться своими
чувствами. Бесстрастно наблюдая за казнью Короля, он свидетельствов
ал о безразличии парижан, которые, как и он, смотрели на
эту казнь. Как видим, хладнокровие дает показание о хладнокровии;
ничто не мешает ему поверить".
* Во время казни Людовика XVI Антуан Сантерр командовал Национ
альной гвардией Парижа.
Рассуждения о Франции 25
мерами. Это закон, который никогда не допускал исключений.
Несколько дней спустя после казни Людовик
а XVI кто-то написал в Меркюр универсельш". Вероятно,
не должно было дойти до этого. Но поскольку
наши законодатели возложили на себя ответственность
за событие, сплотимся вокруг них: потушим
всяческую рознь, и пусть об этом не будет более
речи. Очень хорошо: не следовало, быть может, убив
ать короля, но поскольку дело сделано, не стоит
больше о том говорить, и будем все добрыми друзьями.
О, слабоумие! Шекспир разбирался в этом получше,
когда произносил: Жизнь всякого человека драгоценн
а для него, но жизнь тех, от кого зависит множество
жизней, жизнь государей, драгоценна для
всех. А если жизнь государя пресекается преступлением?
На месте, которое он занимал, разверзается
ужасная пропасть, и туда низвергается все, что его
окружало^. Каждая капля крови Людовика XVI обой-
дется Франции потоками крови. Четыре миллиона
Французов, быть может, заплатят своей головой за великое
народное преступление - за противорелигиозный
и противообщественный мятеж, увенчавшийся
цареубийством.

Где первые национальные гвардейцы, первые солд
аты, первые генералы^, присягнувшие Нации? Где
^ Неточное название, речь идет о "Монитор универсель".
^ "Гамлет", акт III, сцена 8. (Прим. Ж. де М.). В действительности это
3-я сцена; Местр приводит по памяти и в вольном изложении слова Розенкр
анца.
Ср. перевод на русский М.Л.Лозинского:
"... Жизнь каждого должна
Всей крепостью и всей броней души
Хранить себя от бед; а наипаче
Тот дух, от счастья коего зависит
Жизнь множества. Кончина государя
Не одинока, но впечет в пучину
Все, что вблизи..." (Прим. пер.)
" Намек на Лафайета, оказавшегося в австрийском плену, на Дюмурье
и Монтескье, нашедших убежище в Англии и Швейцарии.
26 Жозеф де Мест?
вожаки, идолы этого первого, столь преступного, собр
ания, определение которого - учредительное -
останется вечной насмешкой? Где Мирабо^? Где
Байи^ со своим прекрасным днем? Где Турэ'0, который
выдумал слово экспроприировать? Где Ослэн'1,
докладчик по первому закону, преследующему эмигр
антов? Можно было бы называть тысячи и тысячи
активных орудий Революции, которые погибли насильственной
смертью.
И здесь снова мы можем восхититься порядком,
господствующим в беспорядке. Ибо совершенно очевидно,
если хоть немного поразмыслить, что главные
виновники революции могли пасть только под ударами
своих сообщников. И даже если бы единственно
сила произвела то, что называют контр-революцией, и
восстановила Короля на троне, все равно не было бы
никакого способа вершить правосудие. Самое большое
несчастье, которое могло бы случиться с человеком
впечатлительным, это стать судьей убийцы его
отца, родственника, друга или хотя бы захватчика его
имущества. Однако именно такое произошло бы в
случае контр-революции, совершенной описанным
* Умер в Париже 2 апреля 1791 г.
^ Бывший мэр Парижа, бывший председатель Учредительного собрания,
был гильотинирован 12 ноября 1793 г.
Говоря о "прекрасном дне", Местр, скорее всего, имел в виду "ясное
и спокойное, прекрасное мироощущение" историка астрономии Байи (см.
Карлейль Т. Французская революция. История. М., 1991, с. 97). (Прим.
"ер.)
'ш Гийом Турэ - руанский адвокат, неоднократно был председателем
Учредительного собрания. К его речам прислушивались, он поддержал
предложение о продаже имущества духовенства. Турэ доказывал, что имущество,
которым оно владеет, является национальной собственностью.
Был казнен 22 апреля 1794 г.
' ^ Шарль-Никола Ослэн - адвокат, был депутатом Конвента от Париж
а. По его настоянию 18 февраля 1793 г. это собрание приняло новый
закон против эмигрантов, который окончательно лишал их всех гражд
анских прав (inort civile). Был приговорен к смерти и казнен 24 июня
1794 г.
Рассуждения о Франции 27
образом. Ибо верховные судьи, по самой природе
вещей, почти все принадлежали бы к униженной
касте^). И представлялось бы, что правосудие лишь
мстит за себя, даже если бы оно только карало. Вообще,
законная власть всегда сохраняет некоторую умеренность
при наказании преступлений, имеющих
множество сообщников. Когда она приговаривает к
смерти за одно преступление пять или шесть виновников,
то это побоище; если она выходит за некие
пределы, то становится отвратительной. Наконец, великие
преступления, к сожалению, требуют великих
наказаний. И здесь легко преступить пределы, когда
дело касается преступлений против королевской
особы и когда лесть становится палачом. Общество
до сих пор еще не простило старому французскому
правосудию ужасное наказание Дамьена(б)12. А как
поступили бы французские судьи с тремя или четырьмя
сотнями Дамьенов, со всеми чудовищами, которые
заполонили Францию? Будет ли священный меч правосудия
опускаться беспрестанно, как гильотина Робеспьер
а? Соберут ли в Париже всех палачей королевств
а и всех артиллерийских лошадей для четвертов
аний? Растопят ли в больших котлах свинец и
смолу, чтобы поливать ими тела людей, разрываемых

W Разночтение с рукописью. В изданиях книги с 1797 по
1821 г. напечатано: класс.
^ Р.Ф.Дамьен нанес Людовику XV удар перочинным ножом.
Был за это четвертован. (Прим. пер.)
^ Avertere omnes & tanti foeditate spectaculi oculos. Primum ultimumque
illud supplicium apud Romanes exempli parum memoris legum humanarum fuit.
Tit.- Liv., 1, 28, de suppi. Mettii. (Прим. Ж. де М.)
Местр приводит отрывок из "Истории Рима от основания Города"
Тита Ливия (том 1, кн. 1, 28), посвященный казни Меттия. Этот предводитель
альбанцев был захвачен римлянами и четвертован ими (разодран колесниц
ами) как нарушитель договора между Римом и Альбой и как зачинщик
войны: "Все отвели глаза от гнусного зрелища. В первый раз и в последний
воспользовались римляне этим способом казни, мало согласным с
законами человечности..." (Пер. с лат. В.М.Смирнова). (Прим. пер.)
28 Жозеф де Мест?
раскаленными щипцами? И вообще, как различать
между собой преступления? как распределять наказания?
И главное - как карать, не имея законов? Нам
скажут: Надо было бы выбрать нескольких великих
преступников, а всех остальных помиловать. Но
именно этого Провидение не желало бы. Поскольку в
его силах сделать все, что оно хочет, оно не признает
эти помилования из-за бессилия покарать^). Необходимо
было бы, чтобы великое очищение свершилось,
чтобы взоры были поражены; необходимо, чтобы
французский металл, очищенный от его нечистого и
ломкого шлака, стал более чистым и ковким в руках
будущего короля. Без сомнения, у Провидения нет
нужды карать в сей час, чтобы оправдать свои пути.
Но в эти времена оно становится досягаемым для нас
и карает как человеческий суд.
Были народы, в буквальном смысле слова приговоренные
к гибели, подобно преступным лицам, и мы
знаем, почему^. Если бы в предначертания Господа
входило раскрытие его помыслов относительно французской
Революции, то мы бы прочли приговор о нак
азании Французов, как читаем постановление судебной
палаты. - Но что более мы бы узнали? Разве это
наказание не очевидно? Разве мы не увидели Францию
обесчещенной более чем ста тысячами убийства^
Далее следовали фразы, зачеркнутые в рукописи:
"Оно объявляет свои решения, и преступники, умерщвляемые
один за другим, суп" носители его приговоров. Может быть, кого-то
из них оно оставит человеческому правосудию, но когда это правосудие
восстановится в своих правах, его не будет смущать число
преступников. Без сомнения, у него нет нужды карать в сей час,
чтобы оправдать свои пути; без сомнения, мщение окажется лишь
более грозным от того, "л-о совершится с опозданием. Но, я это повторяю,
посягательства наций на Суверенитет всегда караются сей-
час же и без промедления".
^Левит, 18:24 и ел., 20:23; Второзаконие, 18:9 и ел.; Первая книга
царств, 15:26; Вторая книга царств, 18:7 и ел.; 21:2; Геродот. История,
кн. 1, 46 и примечание Г-на Ларше к этому месту. (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 29
ми? А всю землю этого прекрасного королевства -
заставленной плахами? эту несчастную землю - напоенной
кровью ее детей, жертв убийств по суду, в то
время как бесчеловечные тираны ее истощают вне
пределов страны - в жестокой войне, которая поддержив
ается ими ради их собственного интереса? Никогд
а самый кровавый деспот не играл с жизнью
людей с такой наглостью; и никогда покорный народ
не являлся на бойню с большей охотой. Железо и пламень,
холод и голод, лишения, всевозможные страдания
- ничто не отвращает его от мук; должна исполниться
судьба всех, кто оказывает преданность: отнюдь
не увидим неповиновения до той поры, пока не
свершится суд(б).

И однако, как много в этой столь жестокой и столь
разрушительной войне возникает интересных мнений!
и как сменяют друг друга уныние и восхищение!
Перенесемся в самые страшные времена Революции;
предположим, что при правлении адского Комитета'^
армия в результате мгновенного перевоплощения
вдруг становится роялистской; предположим, что она,
в свою очередь, проводит собрания для определения
выборщиков и что она свободно называет самых просвещенных
и самых уважаемых людей, чтобы наметить
себе путь, коего следует держаться в этих трудных
условиях; наконец, предположим, что один из
этих избранников армии поднялся бы и заявил:
^ Следует отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"И если это ужасное разрушение рода человеческого и особенно
это смешение безвинных, падающих вместе с виновными, продолж
ает ужасать чьи-то воображения и, как кажется, требует объяснений,
то можно попытаться сделать что-то в этом роде, предупрежд
ая, однако, что отнюдь не следует требовать уверенного шага
от человека, спускающегося по туманным путям истинной Метафизики:
Nullius ante trila solo'".
* Нет ничего кроме голой земли (лат.).
^ Комитет общественного спасения был учрежден 6 апреля
30 Жозеф де Мест?
"Доблестные и верные воины, есть обстоятельств
а, когда вся мудрость человеческая состоит в том,
чтобы выбрать из двух зол меньшее. Конечно, тяжко
сражаться за Комитет общественного спасения. Но
было бы еще более гибельным, если бы мы повернули
против него наше оружие. Как только армия вмешается
в политику. Государство распадется; и враги Франции,
используя этот миг распада, вторгнутся в нее и
расчленят ее. И отнюдь не ради этого мига мы должны
действовать, но во имя продолжения времен: особенно
же мы должны помышлять о том, чтоб сохранить целостность
Франции, а сделать это мы можем только
сражаясь за правительство, каким бы оно ни было; ибо
таким образом Франция, несмотря на ее внутренние
распри, сохранит свою военную мощь и свое внешнее
влияние. И если хорошо разобраться, то сражаемся мы
отнюдь не за правительство, а за Францию и за будущего
Короля, которому мы будем обязаны Империей,
быть может, более великой, чем та, которая не получится
у Революции. Значит, долг наш - побороть отвр
ащение, заставляющее нас колебаться. Наши современники,
возможно, осудят наше поведение; но следующие
поколения воздадут ему должное".
Этот человек говорил бы как великий философ. Ну
так что же! - Армия осуществила сие химерическое
предположение, не осознавая, что она делает; и Террор,
с одной стороны, безнравственность и сумасбродство
- с другой, сотворили в точности то, что диктов
ала бы армии исчерпывающая и почти пророческая
мудрость.
По здравому размышлению увидится, что коль
скоро революционное движение образовалось, Франция
и Монархия могли быть спасены лишь благодаря
якобинству.
Король никогда не имел союзника; довольно очевидно
то, что коалиция питала неприязнь к целостности
Франции, и не было бы никакой опрометчивости в
Рассуждения о Франции 31
обнародовании этого факта. Но каким образом противостоять
коалиции? Каким сверхъестественным способом
сломить натиск сговорившейся Европы? Один
лишь адский гений Робеспьера мог сотворить это
диво. Революционное правительство закаливало душу
Французов в крови; оно ожесточало дух солдат и удв
аивало их силы диким отчаянием и презрением к
жизни, похожими на бешенство. Страх перед эшафот
ами, толкая гражданин^ к границам, питал силы
вовне их, по мере того как внутри страны подавлял
все, даже малейшие, попытки сопротивления. Все
жизни, все богатства, все полномочия были в руках революционной
власти; и это чудовище мощи, опьяненное
кровью и успехом, страшное явление, никогда доселе не
виданное и, без сомнения, не способное повториться,
было одновременно и ужасной карой для Французов, и
единственным способом спасения Франции.

Чего испросили бы роялисты, когда они потребовали
бы контр-революции такой, какой им она представлял
ась, то есть совершаемой внезапно и при помощи
силы?^). Они потребовали бы отвоевания Франции;
значит, они потребовали бы ее расчленения, уничтожения
ее влияния и унижения ее Короля, то есть резни,
которая, может быть, растянется на три века как неминуемое
следствие такого нарушения равновесия. Но
наши потомки, которых весьма мало будут занимать
наши страдания и которые будут плясать на наших могил
ах, посмеются над нашим сегодняшним неведением.
Они легко забудут бесчинства, которые узнали мы
и которые бы сохранили целостность самого прекрасного
царствия после Царствия Небесного ^.
W Ж. де Местр начал писать: "Что испросили бы мы, когда потребов
али бы контр-революции, какой она нам представлялась, то
есть совершаемой внезапно и при помощи силы? - мы потребовали
бы отвоевания Франции".
^ Гуго Греции. О праве войны и мира. [Посвящение] Людовику XIII,
Христианнейшему Королю Французов и Наварры. (Прим. Ж. де М.)
32 Жозеф де Мест?
Все чудовища, порожденные Революцией, трудились,
по-видимому, только ради королевской власти.
Благодаря им блеск побед заставил весь мир прийти в
восхищение и окружил имя Франции славой, которую
не могли целиком затмить преступления революции;
благодаря им Король вновь взойдет на трон во всем
блеске своей власти и, быть может, даже более могущественным,
чем прежде. И кто знает, быть может, он,
вместо того чтобы униженно предлагать какие-то из
своих провинций во имя права господствовать над
другими, будет их возвращать, с гордостью власти, дарующей
то, что она способна удержать? Конечно, случ
ались и не менее невероятные вещи.
Эта же мысль, что все совершается на благо французской
Монархии, убеждает меня в невозможности
любой роялистской революции до наступления мира;
ибо восстановление Королевской власти мгновенно
ослабило бы все пружины Государства. Черная магия,
которая действует ныне, исчезла бы как туман пред
солнцем. Доброта, милосердие, правосудие, все кроткие
и мирные добродетели сразу же явились бы снова
и принесли бы с собой некую общую мягкость во нрав
ах, некую легкость, полностью противоположную угрюмой
жестокости революционной власти. Не будет
более ни реквизиций, ни грабежей исподтишка, ни насилий.
И станут ли генералы, идущие за белым знаменем,
называть бунтовщиками жителей захваченных
стран, если те законно себя защищают? и будут ли эти
генералы им приказывать стоять смирно под страхом
расстрела как мятежников? Эти ужасы на руку будущему
королю, однако он не был бы способен ими воспользов
аться; он располагал бы, таким образом, лишь
средствами человечными. Иначе он сравнялся бы с неприятелями;
и что тогда произошло бы в миг неопределенности,
которая необходимо сопровождает переход
от одного правления к другому? Я ничего этого не
знаю. Я прекрасно осознаю, что великие завоевания
Рассуждения о Франции 33
Французов как бы охраняют целостность королевства
(я даже надеюсь уловить здесь смысл этих завоеваний).
Однако мне по-прежнему представляется, что для
Франции и для Монархии полезнее, если бы мира, и
славного для Французов мира, добилась Республика; и
чтобы в тот миг, когда Король вновь взойдет на трон,
прочный мир заслонил бы его от любых напастей^.

С другой стороны, очевидно, что внезапная революция
отнюдь не излечила бы народ, но усилила бы
его заблуждения; что он никогда бы не простил
власть, лишившую его мечтаний(б). А поскольку
именно в народе в собственном смысле слова, или в
толпах, нуждались мятежники ради потрясения Франции,
то ясно, что им вообще следовало бы щадить
народ и что великие притеснения должны были бы снач
ала обрушиться на зажиточный класс. Следовательно,
противозаконно захваченная власть должна была бы
очень долго обременять народ, дабы ему опротиветь.
Он только-только увидел Революцию: необходимо
было бы, чтобы он ее прочувствовал, вкусил, так ска("^
Этот абзац был дополнением к рукописи. За ним шел следующий
отрывок, позднее зачеркнутый:
"Увидят, например, что, судя по всем внешним признакам, истощение
держав в войне с Францией будет различным по своей степени
настолько... Если читатель усмотрел в предыдущих размышлениях
некоторые правдоподобные суждения, то я умоляю его сдел
ать на их основе одно, кажущееся естественным, заключение, а
именно - что этот идеальный замысел французской Революции
есть произведение человеческое и что если существо слабое и невежественное
способно представить предположения, могущие до
какой-то степени удовлетворить пытливые умы, то вообще следовало
бы полагаться, быть может, на бесконечный разум.
Ужасное пролитие человеческой крови, причиненное этой революцией,
есть грозное средство, однако это есть и средство, и в
равной мере наказание. Еще не все сказано о насильственном разрушении
рода человеческого"...
^ Следует отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"Это столь верно, что только безумец стал бы спорить по этому
поводу, замечая, что французскую нацию после контр-революции
можно было бы удержать только железным деспотизмом".
2 - 1931
34 Жозеф де Местр
зать, ее горькие плоды. Может быть, в момент, когда
пишутся эти строки, такое чувство еще не созрело.
Поскольку, в принципе, противодействие должно
быть равным действию, то не спешите вы, нетерпеливые
люди, и думайте, что сама продолжительность злосч
астий возвещает вам контр-революцию, о которой вы
не имеете представления^). Уймите свою ярость, особенно
не сетуйте на Королей, и испрашивайте лишь зримых
чудес. Как! вы утверждаете, что иностранные держ
авы сражаются за идею, ради восстановления французского
трона и безо всякой надежды на возмещение
ущерба? Но вы желаете, стало быть, чтобы человек
перестал быть человеком: вы требуете невозможного.
Вы скажете, что согласились бы на расчленение Франции
ради возвращения порядка', но знаете ли вы, что
такое - порядок" Это то, что получится через десятилетие,
может быть - раньше, может быть - позже. И
кто, вообще, предоставил вам право ставить условия Королю,
французской Монархии и вашему потомству?
Когда ослепленные мятежники декретируют неделимость
Республики, понимайте, что именно Провидение
провозглашает неделимость королевства.
Остановим теперь взгляд на неслыханном преследов
ании национальной церкви и ее служителей; это
один из самых занимательных ликов революции.
Нельзя было бы(б) отрицать, что духовенство во
Франции нуждается в возрождении; и хотя я далек от
^ Отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"И особенно вы, благородные жертвы Революции, уймите
свою праведную ярость, не сетуйте на королей, которые вас отверг
ают".

^ Эту фразу предварял следующий отрывок, вычеркнутый в
рукописи:
"Последствия этого ужасного потрясения еще предстоит рассмотреть
в их связи с французским духовенством...; и хотя я убежден,
что даже при своих недостатках оно еще относилось к тому
лучшему, что можно было найти в этом роде, тем не менее верно,
однако, что богатство, роскошь и т.д."
Рассуждения о Франции 35
соглашательства с пошлыми разглагольствованиями о
клириках, мне все-таки представляется бесспорным,
что богатство, роскошь и общая склонность умов к
распущенности ввергли в упадок это великое сословие;
что часто под мантией с капюшоном можно было
обнаружить рыцаря вместо апостола; и что, наконец,
во времена, непосредственно предварявшие Революцию,
духовенство, почти так же как армия, потеряло
то место, которое оно занимало в общественном мнении.
Первым ударом, нанесенным Церкви, явился захв
ат ее собственности^, вторым была конституционн
ая присяга^: и с этих двух тиранических действий
началось возрождение.
Присяга просеяла священнослужителей, если
можно так выразиться. Все, кто присягнул, за несколькими
исключениями, на которых позволительно не ост
анавливаться, обнаруживали, что постепенно погруж
аются в бездну преступлений и позора: общественное
мнение оказалось единодушным по отношению к
этим отступникам.
Верные священнослужители, отличившиеся перед
этим самым мнением первым проявлением твердости,
затем еще более прославили себя бесстрашием, с которым
они смогли встретить страдания и даже смерть
во имя защиты своей веры. Избиение кармелитов^
^ За национализацию церковных имуществ Учредительное собрание
проголосовало 16 апреля 1790 г.
'^ Присяга на верность нации, конституции и королю, принятая 27 ноября
1790 г., находилась в связи с одобренным 12 июля Гражданским устройством
духовенства. Папа Пий VI осудил Гражданское устройство и
присягу. После этого новым декретом были лишены государственного жалов
ания духовные лица, отказавшиеся принести присягу.
Французское духовенство было выведено из юрисдикции Ватикана,
подчинено французским властям, отчасти приравнено к государственным
служащим; духовные лица стали получать от казны жалование. Декрет о
гражданском устройстве духовенства привел к расколу в его среде, породил
волнения в провинциях. (Прим. пер.)
^ С2 по 6 сентября 1792 г.
2*
36 Жозеф де Местр
сравнимо с наиболее потрясающими в этом роде событиями
в церковной истории.
Тирания, тысячами их изгнавшая с родины, без
всякого правосудия и без всякого стыда, есть самое
возмутительное, что можно только представить; но и
в этом деле, как и во всех других, преступления тиранов
Франции становились орудиями Провидения. Вероятно,
необходимо было, чтобы французские священнослужители
показали себя иностранным нациям;
они стали жить среди протестантских наций, и это
сближение намного умерило ненависть и предубеждения.
Время значительной эмиграции духовенства, в
частности, французских епископов в Англию, особенно
кажется мне замечательным. Конечно, произносились
слова мира! Конечно, возникали замыслы о сближении
в ходе этой необычайной встречи! Когда выраж
ались бы только совместные устремления, то и этого
было бы немало. Если когда-либо христиане придут к
сближению, к которому все предрасполагает, то призыв
должен исходить от церкви Англии. Пресвитери-
анство было произведением французским, следовательно,
произведением чрезмерным. Мы слишком далеки
от приверженцев веры, столь мало содержательной:
нет способа прийти с ними к согласию. Но англик
анская церковь, касающаяся нас одной рукой, другой
дотрагивается до тех, к которым мы не можем дотянуться;
и хотя в некотором роде она является мишенью
для ударов с обеих сторон, представляя собой немного
странную картину восставшего, проповедующего
послушание, она очень ценна, однако, в других отношениях
и может рассматриваться как одно из тех
средств в химии, которые способны связать несовместимые
по своей природе элементы.

Поскольку имущество духовенства растащено,
презренные мотивы долго еще не будут поставлять в
его ряды новых служителей; таким образом, все обстоятельств
а благоприятствуют подъему этого сослоР
ассуждения о Франции 37
вия. Вообще, есть основания полагать, что размышление
над делом, которое, как кажется, на него возложено,
придаст духовенству меру воодушевления, приподним
ающую человека над самим собой и приводящую
его в состояние великих свершений.
Добавьте к этим обстоятельствам брожение умов в
некоторых частях Европы, пылкие идеи нескольких
замечательных людей и некое беспокойство, особенно
в протестантских странах, охватывающее религиозные
характеры и подвигающее их на необыкновенные
пути.
Взгляните в то же время на бурю, которая грохочет
над Италией; Риму, равно как и Женеве'^, угрожает
держава, полностью отвергающая церковь, в Голландии
верховенство национальной религии отменяется
декретом Национального конвента. Если Провидение
что-либо стирает, то, несомненно, для того, чтобы
написать что-то заново.
Замечу еще, что когда в мире утвердились великие
верования, им благоприятствовали великие завоевания
и образование великих суверенитетов: причина этого
очевидна.
Наконец, что должно случиться в переживаемые
нами времена в итоге этих необыкновенных сочетаний,
которые смутили всяческое человеческое благор
азумие? По правде говоря, заманчиво предположить,
что политическая революция есть лишь второстепенн
ая часть великого замысла, который развертывается
перед нами с ужасающим величием.
Первым делом я говорил о господстве Франции
над остальной Европой. Провидение, всегда соизмеряющее
средства с целью и наделяющее нации, как и
'^ Ж. де Местр отмечает в своих Записных книжках (23 января
1797 г.): "Мы получили известие о поражении австрийцев при Риволи
15-го числа. Кажется, Италия погибла". 26 апреля 1797 г.: "15-го числа
сего месяца французы вошли в Женеву, 17-го марта они изгнали Папу из
Рима".
38 Жозеф де Мест?
человеческие существа, необходимыми для осуществления
их предназначения органами, именно французской
нации предоставило два орудия и, если можно
так выразиться, две руки, которыми она движет
мир, - язык и дух прозелитизма, образующие основу
ее характера: так что она всегда имела потребность и
власть влиять на людей.
Мощь, я чуть было не сказал монархическая
власть, французского языка очевидна: в крайнем случ
ае можно лишь притвориться сомневающимся. Что
же касается духа прозелитизма, то он знаком как
солнце: от торговки модными нарядами до философ
а - у всех это выдающаяся черта национального хар
актера.
Обыкновенно этот прозелитизм принимают за нелепость,
и действительно, он часто заслуживает такого
определения, особенно из-за форм своего проявления:
но в сущности это обязанность.
Однако вечный закон морального мира состоит в
том, что всякая обязанность порождает долг. Галлик
анская церковь была краеугольным камнем католического
или, лучше сказать, христианского здания;
ибо, по сути дела, есть одно только здание. Церкви,
враждебные вселенской церкви, однако, только благод
аря ей продолжают существовать, хотя, может быть,
они слабо об этом догадываются, будучи похожими на
эти растения-паразиты, на эти бесплодные омелы, живущие
лишь веществом дерева, которое их поддержив
ает и которое они истощают.

И поскольку противодействие между противостоящими
державами всегда равно действию, то отсюда
следует, что самые большие усилия божества Разума
против христианства производятся во Франции: противник
обрушивается на цитадель.
Таким образом, духовенство Франции отнюдь не
должно себя успокаивать; имеется тысяча доводов пол
агать, что оно призвано исполнить великую миссию;
Рассуждения о Франции 39
и те самые предположения, которые помогли ему увидеть,
почему оно приняло страдания, позволяют ему
также уяснить свою предназначенность для главного
свершения.
Одним словом, если не произойдет духовная революция
в Европе, если религиозный дух не укрепится в
этой части света, то социальная связь окажется расторгнутой.
Ничего нельзя предугадать, и нужно быть
готовым ко всему. Но если происходит счастливое изменение
в этом роде, то либо не существует больше
ни подобия, ни наущения, ни искусства предположения,
либо именно Франции надлежит произвести это
изменение.
В особенности это заставляет меня думать, что
французская Революция является великой эпохой и
что ее последствия, во всем их многообразии, будут
ощущаться долго после времени ее взрыва и за предел
ами ее очага.
Если же рассматривать революцию во всех ее политических
отношениях, то подтверждается то же
самое мнение. Сколь много держав в Европе обманулись
по поводу Франции! сколько из них замышляли
тщетные дела! О вы, считающие себя независимыми,
ибо совсем нет на вас земного суда, никогда не говорите:
это мне подходит; DISCITE JUSTITIAM
MONITU* Какая рука, одновременно строгая и отеческ
ая, избавила бы Францию от всех вообразимых бедствий
и поддержала бы империю сверхъестественными
способами, обращая все тщения ее врагов против
них самих? И пусть не говорят нам ни об ассигнатах**,
ни о силе множества и т.д.; ибо возможности ассигнатов
и силы множества как раз находятся за пределами
естественного. Вообще, отнюдь не благодаря бумаж*
Будучи наказанными, чтите правосудие! (лет.).
Бумажные деньги, введенные во Франции, обращались с 1789 по
1797 г. (Прим. пер.)
40 Жозеф де Мест?
ным деньгам, не благодаря преимуществу в численности
ветры ведут корабли Французов и рассеивают
корабли их врагов, зима наводит для Французов ледяные
мосты тогда, когда в этом возникает необходимость,
а мешающие им суверены умирают в назначенный
час^, Французы без пушек захватывают Италию,
и фаланги, слывущие самыми храбрыми на свете, брос
ают оружие при численном равенстве, сдаваясь на
милость победителя^.
Прочтите замечательные размышления М.Дюма^
о нынешней войне; вы найдете там прекрасный ответ
на вопрос о том, почему она приобрела тот характер,
который мы наблюдаем, но отнюдь не на вопрос о
том, как это случилось. Надобно всегда обращаться к
Комитету общественного спасения, который являл
собой чудо, и дух которого продолжает выигрывать
сражения.

Наконец, наказание Французов выходит из всех
обычных правил, как выходит из них и покровительство,
оказанное Франции, но эти два чуда, соединив^
Екатерина II, ярый враг Революции, умерла 17 ноября 1796 г.;
шведский король Густав III, являвшийся самым верным защитником королевского
дела, был убит 29 марта 1792 г., в тот момент, когда он готовился
к походу на Францию.
^ Пьемонтские войска, хотя и имели добрую славу, при Мондови
бросили свою артиллерию, которую французы тотчас обратили против них
самих. Такие сильно укрепленные места, как Дего, Сера, были оставлены.
Обо всех этих событиях см.- Исторические мемуары о Савойском королевском
доме (Mfmoires historiques sur la Maison royale de Savole), т. Ill,
Турин, 1816. Их автор - маркиз Анри Коста де Борегар, близкий друг
Ж де Местра.
^ Матье Дюма (род. в 1753 г.) поступил в инженерные войска, был
адъютантом Рошамбо в Америке, затем адъютантом Лафайета во время Революции.
После 10 августа 1792 г. укрылся в Швейцарии. Возвратился во
Францию после 9 термидора, был избран в Совет старейшин от департамент
а Сены и Уазы.
Объявление о его книге появилось в Мониторе 27 февраля 1797 г.:
"Заметка о труде, озаглавленном: О результатах последней кампании (Des
rkultats de la derniere campagne), написанном Матье Дюма, членом Совета
старейшин, Париж, издательство Дю Пон, год V -1797, in-8ш, 53 с."
Рассуждения о Франции 41
шись, друг друга усиливают, представляя одно из
самых удивительных зрелищ, которые когда-либо созерц
ал глаз человеческий.
По мере того как будут развертываться события,
станут видны другие причины и зависимости, еще
более удивительные. Мне видится, вообще, лишь
часть из них, открывающихся для более проницательных
взоров уже с этого часа.
Ужасающее пролитие человеческой крови, вызванное
этим великим потрясением, есть средство чрезвыч
айное; однако это одновременно и средство, и кара;
и оно может предоставить повод для занимательных
размышлений.

Глава третья

О насильственном уничтожении
рода человеческого
Не очень уж и заблуждался, к несчастью, сей дагомейский
король в глубине Африки, который недавно
говорил одному англичанину: Бог сотворил этот мир
ради войн; все царства, большие и малые, постоянно
прибегали к войне во все времена, хотя по различным
соображениям^ W.
^ Здесь находился отрывок, вычеркнутый в рукописи. Суть
его излагается ниже:
"Однако один из законов природы, неизменный, как и все ост
альные, заключается в том, что по большей части эта жизнь всегда
беззащитна перед насильственными средствами.
Бюффон весьма убедительно доказал, что значительная часть
животных обречена на насильственную смерть: он мог бы распростр
анить свое доказаггельство на человека; можно рассуждать о причин
ах; можно также следовать фактам...".
Примечание. - Именно по этой причине лапидарный стиль
римлян знает употребление слова сипа в значении кровь, ибо кровь
является той силой, той великой пружиной, без которой любое устройство
бесполезно. Я приведу две надписи, взятые из Грутера,
стр.30 его сборника:
I. Vol Gemina fires excepit *

II. Severus Julii filius Vires tauri consecravit'"
В том и другом случае речь идет о Тавроболии **** (Прим. Ж.
деМ^
Воль Гемина силу снискала (лат.)
*" Север сын Юлия кровь посвятил быку (лат.)
Тавроболии - заклание быка - религиозный обряд, связ
анный с культом быка. Распространился в Римской империи; тавроболии
стал там одновременно жертвоприношением и актом очищения
кровью, кровавого крещения. (Прим. пер.)
Янус Грутер (1560-1627) - голландский филолог, в 1603 г.
выпустил в Гейдельберге большой труд о древних надписях. (Прим.
пер)
' The History of Dahomey, by Archibald Dalzel, Biblioth.brit., mai 1796,
vol 2, ь1, p. 87 (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 43
История доказывает, к несчастью, что война в некотором
смысле есть обычное состояние человечеств
а; что кровь людская должна проливаться повсюду на
земле и что мир для любой нации является лишь передышкой.
Упоминают о закрытии храма Януса при Августе*,
помнят один год воинственного царствования
Карла Великого (год 790), когда он не воевал^. Упомин
ают о недолгом времени после заключения Рисвикского
мира в 1697 году и таком же недолгом -
после Карловицкого мирного договора в 1699 году,
когда совсем не воевали, и не только во всей Европе,
но даже во всем ведомом нам мире. Завершающийся
век начался для Франции жестокой войной, которая
закончилась лишь в 1714 году Раштаттским миром. В
1719 году Франция объявила войну Испании; окончание
ей было положено Парижским мирным договором
1727 года. Выборы короля Польши снова разожгли
войну в 1733 году; мир установился в 1736
году. Четыре года спустя вспыхнула ужасная война за
австрийское наследство, она шла, не переставая,
вплоть до 1748 года. После восьми лет мира, когда
начали рубцеваться раны, нанесенные восемью годами
войны, притязание Англии вынудило Францию
взяться за оружие. Семилетняя война слишком хорошо
известна. После пятнадцати лет покоя американск
ая революция вовлекла Францию в новую войну,
последствия которой мог предугадать любой мудрый
человек. Мир заключается в 1782 году. Спустя семь
лет начинается Революция: она еще длится, и, вероятно,
к сему часу Франция поплатилась за нее тремя
миллионами человек.
Врата этого храма в Риме закрывались только в мирное время.
(Прим. пер.)
^ Histoire de Charlemagne, par M.Gaillard, t. II, livre I, chap. V (Прим. Ж.
де М.)
44 Жозеф де Местр
И вот, если брать только Францию, то из девяноста
шести лет века сорок приходится на войну. Если и существуют
нации, оказавшиеся счастливее, то иным
повезло еще гораздо меньше. Но отнюдь недостаточно
рассматривать какой-то отрезок времени и какую-то
точку земного шара; необходимо окинуть взглядом
длинную череду избиений, которые оскверняют все
страницы истории. Мы увидим, что война свирепствует
не переставая, словно хроническая лихорадка с
ужасными усиливающимися приступами. Я приглаш
аю читателя взглянуть на эти картины, начиная с
упадка Римской республики.

Марий истребил в сражении двести тысяч кимвров
и тевтонов. Митридат приказал умертвить восемьдесят
тысяч римлян: а Сулла убивает девяносто тысяч
человек в битве в Беотии и сам теряет в ней десять
тысяч. Вскоре мы видим гражданские войны и проскрипции.
Один Цезарь привел к смерти на поле
брани миллион человек (до него зловещее первенство
принадлежало Александру). Август затворяет на одно
мгновение храм Януса, но открывает его врата на столетия,
учреждая выборную империю. Благодаря нескольким
добрым правителям Государство дышит, но
война никогда не затихает, и при правлении доброго
императора Тита шестьсот тысяч человек погибают
при осаде Иерусалима. Истребление людей оружием
римлян воистину ужасающей. Позднеимператорская
эпоха была лишь чередой избиений. Какие войны и
какие сражения, начиная с Константина! Лициний теряет
двадцать тысяч человек при Сибалисе, тридцать
четыре тысячи при Адрианополе, сто тысяч при Хризополисе.
Нации севера приходят в движение. Франки,
готы, гунны, лонгобарды, аланы, вандалы и т.д. обрушив
аются на Империю и поочередно терзают ее. Ат^
Монтескье. О духе законов, кн. XXIII, гл. XIX* (Прим. Ж. де М.)
' Название главы: "О том, как обезлюдел мир". (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 45
тила предает Европу огню и мечу. Французы уничтож
ают более двухсот тысяч его людей при Шалоне; а в
следующем году он терпит еще большие потери от
готов. Менее чем за век Рим осажден и опустошен
трижды; а в ходе бунта, вспыхнувшего в Константинополе,
были вырезаны сорок тысяч человек. Готы захв
атывают Милан и уничтожают там триста тысяч жителей.
По приказу Тотилы истребляются все жители
Тиволи и девяносто тысяч человек - при разграблении
Рима. Появляется Маго^ет; меч и коран проходят
две трети земного шара. Сарацины движутся от Евфр
ата до Гвадалквивира; они до основания разрушают
огромный город Сиракузы; теряют тридцать тысяч человек
под Константинополем лишь в одном морском
сражении; Пелагий убивает двадцать тысяч из них в
битве на земле. Эти потери ничего не значили для сар
ацинов; но их поток наталкивается на гений франков
в долинах Тура, где сын первого Пепина^ окруженный
тремястами тысячами мертвых тел, присоединяет
к своему имени грозное прозвище, которое его до сих
пор отличает. Принесенный в Испанию исламизм
встречает там неукротимого соперника^. Никогда,
может быть, не увидят большей славы, большего величия
и большей сечи. Борьба христиан и мусульман в Исп
ании - это восьмивековая битва. Многие из походов
и даже многие из сражений уносили там до двадцати,
тридцати и вплоть до восьмидесяти тысяч жизней.
Воцаряется Карл Великий и сражается на протяжении
полувека. Каждый год он возвещает, на какую
часть Европы должно наслать смерть. Являясь повсюду
и повсюду побеждая, он железом сокрушает нации,
подобно тому, как уничтожал мужчин-женщин Азии
^ Карл Мартелл* (ок. 688-741). Намек на битву при Пуатье (732 или
733 г.).
От лат. martellus - молот. (Прим пер.)
^ Католицизм.
46 Жозеф де Местр
Цезарь. Норманны начинают долгую череду опустошений
и жестокостей, которые до сих пор заставляют
нас содрогаться. Обширное наследство Карла Великого
рассеяно: властолюбие заливает его кровью, а имя
франков исчезает в битве при Фонтене. Италия полностью
разграблена сарацинами, в то время как норм
анны, датчане и венгры опустошают Францию, Голл
андию, Англию, Германию и Грецию. Варварские
нации водворяются, наконец, и приручаются. Эта вена
более не кровоточит; но вскрывается в тот же миг друг
ая: начинаются Крестовые походы. Вся Европа брос
ается на Азию; число жертв отныне измеряют уже
мириадами. Чингисхан и его сыновья покоряют и
опустошают шар земной от Китая до Богемии. Французы,
которые вели Крестовый поход против мусульм
ан, теперь ведут его против еретиков: жестокая Альбигойск
ая война. Битва при Бувине, в которой тридц
ать тысяч человек теряют жизнь. Пять лет спустя восемьдесят
тысяч сарацинов погибают при осаде Дамьетты.

Гвельфы и гибеллины начинают борьбу, котор
ая столь долго обагряла кровью Италию. Факел гражд
анских войн вспыхивает в Англии. Сицилийская вечерня.
При царствованиях Эдуарда и Филиппа Валуа
Франция и Англия сталкиваются более неистово, чем
когда бы то ни было, и открывают новую эпоху резни.
Избиение евреев; битва при Пуатье, битва при Никополе;
победитель падает под ударами Тамерлана, который
следует за Чингисханом. Герцог Бургундский
устраивает убийство герцога Орлеанского, и завязывается
кровавое соперничество двух семейств. Битва при
Азенкуре, Гуситы предают огню и мечу значительную
часть Германии. Мухаммед II царствует и воюет тридц
ать лет. Отброшенная в свои пределы Англия терзает
себя собственными руками. Иоркская и Ланкастерская
династии купают ее в крови. Наследница Бургундии
передает свое состояние Австрийскому дому; и этим
брачным договором начертано то, что люди три века
Рассуждения о Франции 47
будут резать друг друга от Балтики до Средиземноморья.
Открытие Нового Света: это смертный приговор
трем миллионам индейцев. Карл V и Франциск 1 появляются
на мировом театре: каждая страница их истории
пропитана человеческой кровью. Царствование
Сулеймана; Мохачская битва; осада Вены; осада
Мальты, и т.д. Но одно из самых великих бедствий
рода человеческого выходит из монастырской тени:
появляется Лютер, за ним следует Кальвин. Крестьянск
ая война; Тридцатилетняя война; французская гражд
анская война; избиение Нидерландов; избиение Ирл
андии; избиение Севенн; Варфоломеевская ночь;
убийство Генриха III, Генриха IV, Марии Стюарт,
Карла 1; и в наши дни, наконец, французская Революция,
которая истекает из того же источника^.
Я не буду далее раскрывать картину: наш век и
предшествовавший ему слишком хорошо известны; и
если восходить к колыбели наций, если опускаться
вплоть до наших дней, если рассматривать народы во
всевозможных состояниях, начиная с варварства и
кончая самой утонченной цивилизацией, то всегда обн
аруживается война. По этой причине, являющейся
главной, а также по всем другим, которые к ней присовокупляются,
пролитие людской крови никогда не
прекращалось во вселенной: иногда кровь льется
менее обильно, но на большем пространстве, иногда
сильнее, но на меньшем пространстве; таким образом,
этот поток почти что постоянен. Но время от времени
происходят чрезвычайные события, которые ужасающе
увеличивают его, будь то пунические войны, триумвир
аты, победы Цезаря, вторжение варваров, крестовые
походы, религиозные войны и война за испан^
Жозеф де Местр первоначально хотел обойтись без этого долгого и
утомительного перечисления массовых убийств во всеобщей истории и вычеркнул
весь этот текст из своей рукописи; затем, передумав, он включил
его в книгу уже в первом ее издании.
48 Жозеф де Мест?
ское наследство, французская Революция и т.д. Если
бы составлялись таблицы избиений, подобные метеорологическим,
то, кто знает, по прошествии нескольких
веков наблюдений, - не открылся бы благодаря
этому их закон^
Бюффон весьма убедительно доказал, что значительн
ая часть животных обречена на насильственную
смерть. Он мог бы, сообразно вероятности, распростр
анить свое доказательство на человека: но здесь
можно следовать фактам.
Есть, в конце концов, основание сомневаться, что
это насильственное уничтожение вообще является великим
злом, за которое его почитают: по крайней
мере, это одно из тех зол, которые входят в порядок
вещей, где все насильственно и противоестественно,
и которые возмещаются. Прежде всего, когда человеческ
ая душа утратила свою энергию из-за изнеженности,
неверия и гангренозных пороков, сопутствующих
излишествам цивилизации, эта душа способна
быть вновь закалена только кровью. Менее, гораздо
менее легко объяснить, почему война в зависимости
от различных обстоятельств вызывает различные последствия.

Но довольно ясно видно то, что род человеческий
можно уподобить дереву, которое невидимая
рука неустанно подстригает и которое часто от этого
выигрывает. Правда, если затронут ствол или если
срезана верхушка ивы, то дерево может погибнуть: но
кому ведомы пределы для древа человеческого? Нам
определенно известно, что чрезмерной резне нередко
" Например, судя по рапорту главного военного хирурга Его Императорского
Величества, из двухсот пятидесяти тысяч человек, которых импер
атор Иосиф II выставил против турок, тридцать три тысячи пятьсот сорок
три умерли от болезней и восемьдесят тысяч - от оружия ("Газет насьон
аль э этранжер" за 1790 г., ь 34). Из приблизительных расчетов, произведенных
в Германии, явствует, что нынешняя война уже к октябрю
1795 г. обошлась Франции в один миллион человек и державам коалиции
- в пятьсот тысяч. (Выдержка из немецкого периодического издания
в "Курье де Франкфор". 28 октября 1795 г., ь 296). (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 49
сопутствует избыток населения, как это особенно
было очевидно в древних греческих республиках и в
Испании при господстве арабов^.
Повторение избитых мест о войне ничего не значит:
не надо быть очень смышленным для понимания
того, что чем больше людей убивают, тем меньше их
остается; как верно и то, что чем больше ветвей срезают,
тем меньше остается их на дереве; но необходимо
рассматривать именно следствия операции. Между
тем, продолжая то же самое сравнение, можно заметить,
что умелый садовник при подрезке дерева меньше
озабочен размерами его кроны, чем его плодоношением:
от растения он требует плодов, а не древесины
и листьев. Однако истинные плоды человеческой
натуры - искусства, науки, великие предприятия, высокие
замыслы, мужественные добродетели - зависят
особенно от состояния войны. Известно, что никогд
а нации так не поднимаются к достижимым для
себя вершинам своего величия, как после продолжительных
и кровавых войн. Так, сияющей вершиной
для греков была ужасная эпоха Пелопоннесской
войны; Августов век последовал сразу же после гражд
анской войны и проскрипций; французский гений
был выточен Лигой и отшлифован Фрондой: все великие
люди века королевы Анны родились при политических
потрясениях. Одним словом, можно было бы
сказать: кровь есть удобрение для того растения, которое
называют гением. Я не знаю, вполне ли понимают
себя люди, говоря, что искусства содружны миру. По
крайней мере, надо бы объясниться и уточнить пред*
В Испании в ту эпоху насчитывалось до сорока миллионов жителей;
сегодня их там только десять. - "Некогда Греция процветала среди самых
жестоких войн; кровь там лилась потоками, а вся страна была переполнен
а людьми. Кажется, говорит Макиавелли, что среди убийств, проскрипций,
гражданских войн наша Республика становится более могущественной,
и т.д.". - Руссо. Об общественом договоре, кн. Ill, гл. IX.
(Прим. Ж. де М.)
50 Жозеф де Местр
ставление; ибо я не усматриваю ничего менее мирно'го,
чем века Александра и Перикла, Августа, Льва Х и
Франциска 1, Людовика XIV и королевы Анны(а).
Разве было бы возможно, чтобы пролитие людской
крови не имело великой причины и великих следствий?
Пусть над этим поразмыслят. История и мифология,
открытия современной физиологии и античные
традиции объединяются, чтобы дать пищу для этих
размышлений. Колебаться в этом деле не предосудительнее,
чем в тысяче других, еще более чуждых человеку.
Давайте, однако, гневно возмущаться войной, попыт
аемся внушить к ней отвращение Суверенов; но
пусть не увлекут нас мечтания Кондорсе, этого столь
дорогого для Революции философа, который употребил
свою жизнь ради уготовления несчастья для нынешнего
поколения, благосклонно завещав совершенство
нашим потомкам. Есть только один способ сдерж
ать бич войны - обуздать беспорядки, влекущие это
чудовищное очищение.

(") После нескольких неразборчивых пометок следует отрывок,
зачеркнутый в рукописи:
"Пролитие крови есть, несомненно, зло в определенном смысле,
и я охотно принимаю истину, выраженную в сих прекрасных
стихах Ж.-Б.Руссо:
Это гнев, и т.д.*
У тракийцев, рассказывает Геродот^, у скифов, у персов, у лидийцев,
одним словом, у большинства варваров, как и у египтян, почит
аются в качестве самых благородных те, кто не занимается ник
акими ремеслами, главным образом посвятившие себя военному
занятию. Все греки воспитаны были в этих правилах и особенно лакедемоняне.
Платон (^ явно поостерегся посягнуть на это пристр
астие в своей воображаемой Республике. "А в государстве, которые
мы основали, - говорит он - ... разве наши стражи не лучшие
из граждан?"**
* Жан-Батист Руссо - французский поэт (1671-1741), автор
духовных и светских од. (Прим.пер.)
"Перевод с дневнегреческого А.Н.Егунова. (Прим. пер.)
^ Геродот. История, 1, II, 95-97. Перевод [на французский] г-на
Ларше (Прим. Ж. де М.)
^ Платон. Государство, кн. V (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 51
В греческой трагедии об Оресте Елена, одно из
действующих лиц, избавлена богами от праведного
гнева греков и помещена на небесах рядом с двумя ее
братьями, чтобы быть вместе с ними спасительным
знаком для мореплавателей II Появляется Аполлон,
чтобы оправдать этот странный апофеоз^. Красота
Елены, говорит он, была лишь орудием, к которому
прибегли боги, дабы восстановить друг против друга
греков и троянцев и заставить питься их кровь, умеряя^
на земле беззаконие людей, ставших слишком
многочисленными^.
Аполлон говорил очень хорошо. Ведь именно
люди сгоняют тучи, а потом сетуют на бури.
Это гнев царей заставляет восставать землю,
Это гнев небес заставляет восставать царей.
Я хорошо чувствую, что во всех этих суждениях
нас навязчиво одолевает столь тяжкое видение невинных,
гибнущих вместе с грешными. Но, не углубляясь
в этот вопрос, который соотносится со всем самым
сущим, можно рассмотреть его лишь в связи с древним
как мир всеобщим догматом обратимости страд
аний невинных на пользу виновным^.
^ Диоскуры.
^ Dignus vincice nodus, Ногасе, Art Poerique, 191. (Прим. Ж. де М.)
Узы, достойные кары (лат.). - Гораций. Наука поэзии, 191.
^ 'ь, ATOVT^OTEV (Прим. Ж. де М.)
Дабы умерить (древнегреч.).
^ Еврипид. Орест, 1638-1642. (Прим. Ж. де М.)
Ср. слова Аполлона в прямом переводе с древнегреческого И.Анненского:
Ее красой бессмертные вражду
Меж вас зажгли, где столько и фригийцев,
И эллинов погибло, чтобы тем
Освободить вам землю от наплыва
Преступного и дерзкого.
^ Они жертвовали, буквально, за упокой душ; и эти жертвоприношения,
говорит Платон, имеют великие следствия, о чем возглашают целые
города, и поэты - дети богов, и пророки, вдохновленные богами. - Платон.
Государство, кн. II. (Прим. Ж. де М.)
Автор вольно излагает отрывки из глав VI и VIII книги II.

52 Жозеф де Местр
Мне кажется, именно из этого догмата образов
ался обычай жертвоприношений, которые практиков
ались древними людьми повсюду во вселенной
и которые они считали полезными не только для
живущих, но и для умерших: распространенный
обычай, на него благодаря привычке мы смотрим
без удивления, но до корней его доискаться не менее
трудно.
Самопожертвования, которыми славилась античность,
также были связаны с этим догматом. Деций
верил, что его самопожертвование будет принято Божеством
и что оно сможет остановить все беды, которые
угрожали его родине^.
Христианство освятило этот догмат, который бесконечно
естественен для человека, хотя трудно, кажется,
постичь его рассудком.
Таким образом, подобный порыв, подобное смирение,
способное спасти Францию, можно было узреть
в сердце Людовика XVI, в сердце небесной
Елизаветы^.
Иногда люди задаются вопросом, чему служат эти
ужасные самоистязания, к которым прибегают в некоторых
религиозных орденах и которые также являются
самопожертвованиями; равным образом можно
было бы вопрошать о том, чему служит христианство,
поскольку все оно зиждется на этом самом, но обл
агороженном, догмате невинности, искупающей преступление.
^ Placullim omnis deorum irae... Omnes minas periculaque ab diis superis
inferisque in se unum verit. Tit-Liv., VIII, 9 et 10. (Прим. Ж. де М.)
Римский консул Публий Деций Мус, член одной знаменитой семьи
времен ранней Республики, пожертвовал в битве своей жизнью ради отечеств
а: "Чтобы успокоить гнев богов... он обратил на самого себя все опасности
и кары как небесных, так и подземных богов" (пат.). - Тит Ливии.
История Рима от основания Города. T.I, VIII, 9 и 10. (Прим. пер.)
^" Мадам Елизавета, сестра Людовика XVI, разделила заточение короля
и умерла на эшафоте 10 мая 1794 г.
'Рассуждения о Франции 53
Власть, которая поддерживает эти ордена, избирает
несколько человек и ограждает от мира, чтобы превр
атить их в пастырей.
Мир состоит только из насилия; но мы испорчены
современной философией, которая заявляет, что все
хорошо 1^ в то время как все осквернено злом и - по
справедливости - все плохо, ибо ничто не стоит на
своем месте.
Поскольку основной тон устройства нашего творения
понизился, все другие тона понизились соответственно,
согласно правилам гармонии. Вся тварь совокупно
стенает^ и стремится, напрягаясь и мучась, к
другому порядку вещей.
Очевидцы великих человеческих бедствий особенно
склонны к этим печальным размышлениям. Но поостережемся
утратить мужество: не существует наказ
ания, которое не очищает; не существует беспорядк
а, который ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ не обращает против
злого начала. Сладостно посреди всеобщего расстрой-
ства предчувствовать промыслы Господни. Никогда
во время нашего [земного] странствования не увидим
мы всего, и часто мы заблуждаемся; но разве во всевозможных
науках, за вычетом точных, не обречены
мы на догадки? И если наши предположения допустимы
и если в их пользу говорят подобия, если они
опираются на всеобщие идеи, и особенно, если они
утешительны и способны сделать нас лучшими, то

'^ Намек на Ж.-Ж.Руссо, в котором Местр видит духовного учителя
Революции.
^ Послание Св.Павла к римлянам, VIII, 22 и ел.
У системы палингенесии Шарля Бонне есть несколько точек сходства
с текстом святого Павла; но эта идея не привела его к идее о предшествующем
вырождении: однако они очень хорошо согласуются. {Прим.
Ж. ве М.)
Палингенесия (палингенез) - возрождение. Ш.Бонне (17201793)
- швейцарский философ и естествоиспытатель, автор труда Философск
ая палингенесия (1770). {Прим. пер.)
54 Жозеф де Местр
чего же им не достает? Если они неверны, то они
добры, или, скорее, поскольку они добры, то не являются
ли они истинными?
Рассмотрев французскую Революцию под углом
зрения чисто моральным, я обращу теперь свои предположения
на политику, не забывая, однако, о главном
предмете моего труда.

Глава четвертая

Может ли удержаться
французская Республика?
Желательнее было бы поставить этот вопрос
иначе: Может ли Республика существовать? Если
такое допускать, то значит - слишком торопиться, и
представляется весьма обоснованным предварительный
вопрос', ибо природа и история соединяются для
установления того, что великая неделимая республика
есть дело невозможное^. Небольшое число республик
анцев, запершись за городскими стенами, может, несомненно,
иметь миллионы подданных: так было в
Риме; но не может существовать великой свободной
нации под республиканским правлением. Дело это настолько
само по себе ясное, что теория могла бы обой-
тись без опыта; но опыт, который решает все вопросы в
^ Следует отрывок, зачеркнутый в рукописи:
["Наши современники полагают, что учреждения] которые
подходят для нации и которые должны снабдить ее той или иной
формой правления, представляют собой такое же произведение, как
любое иное, требующее лишь ума, знаний и упражнения; что можно
обучиться своему ремеслу основателя и что люди, однажды об этом
поразмыслив, могут сказать другим людям: соорудите нам правление,
как говорят рабочему: соорудите нам пожарный насос или чулочновяз
альный станок.
Я не знаю, однако, будет ли идея соорудить планету нелепее.
Есть истина столь же доказуемая в своем роде, как в математике,
а именно, что никакое великое учреждение не является результ
атом обсуждения; человеческим учреждениям присуща бренность,
соответствующая количеству людей, в них участвующих, и
научному и рассудочному снаряжению, которые к ним применяются
априори.
Вообще, нужно ли столь много расходовать логики, дабы удостовериться,
что единая и неделимая Республика есть лишь мимолетный
метеор и не может быть чем-то другим. Непобедимая природа
установила, что в политике, как в физике, опыт должен решать все
и заставить молчать самые прекрасные теории. А опыт доказывает,
что великая Республика есть дело невозможное".
56 Жозеф де Мест?
политике, как и в физике, здесь прекрасно согласуется
с теорией. Что можно было сказать Французам, чтобы
склонить их к вере в Республику, насчитывающую восемьдесят
миллионов человек? Только две вещи:
1. Ничто не мешает увидеть то, чего никогда еще не
видели.

2. Открытие представительной системы делает для
нас возможным то, что было невозможным для
наших предков. Рассмотрим силу этих двух аргументов.
Если бы нам сказали, что игральная кость, брошенн
ая сто миллионов раз, всегда показывает только пять
цифр -1, 2, 3, 4, 5, то могли бы мы поверить, что на
одной из ее граней находится цифра 6? Нет, конечно;
и нам было бы доказано, как если бы мы это видели
своими глазами, что одна из шести сторон пуста.
Ну, хорошо, окинем взглядом историю; мы увидим
в ней то, что называют Фортуной, беспрестанно брос
ающей кости в течение четырех тысяч лет: выпадала
ли когда-нибудь ВЕЛИКАЯ РЕСПУБЛИКА? - Нет.
Следовательно, этой цифры на костях не было.
Если бы мир наблюдал одно за другим все новые
правления, у нас не было бы никакого права утвержд
ать, что та или иная его форма невозможна, потому
что ее никогда не видели; но дело обстоит здесь совсем
иначе: всегда видели Монархию и иногда - Республику.
Если мы хотим далее углубиться в подразделения,
то можно назвать демократией правление, где
масса осуществляет суверенитет, и аристократией
правление, где суверенитет принадлежит более или
менее ограниченному числу привилегированных семей.
Этим все сказано.
Сравнение с игральной костью является, следовательно,
совершенно точным: поскольку всегда из рога
Фортуны высыпаются одни и те же цифры, теория вероятностей
разрешает нам утверждать, что других
цифр там нет.
Рассуждения о Франции 57
Остережемся смешивать суть вещей с их видоизменениями:
первая неизменна и всегда возникает
вновь; вторые изменяются и разнообразят немного
картину, по крайней мере, для толпы; ибо всякий
опытный глаз легко проникает сквозь изменчивые покровы,
в которые облекается вечная природа в зависимости
от времен и мест. Например, что есть особенного
и нового в трех властях, образующих правление
Англии, в названиях Пэры и Общины, в мантиях Лордов,
и т.д.? Ведь три власти, рассматриваемые отвлеченным
образом, обнаруживаются повсюду, где обнаружив
ается мудрая и прочная свобода; особенно явственны
они в Спарте, где правление до Ликурга вечно колебалось,
склоняясь то к тирании, когда цари там обретали
слишком много сипы, то к народной смуте, когда простон
ародью удавалось присвоить слишком большую
власть. Но Ликург поставил между ними двумя сенат,
который являлся, как об этом говорит Платон, спасительным
противовесом... и мощной преградой, удерживавшей
обе крайности в равновесии и дававшей прочную и уверенную
основу для ведения государственных дел, ибо сен
аторы... неоднократно принимали сторону царей,
когда возникала нужда в противлении народному безр
ассудству; и напротив, также неоднократно укрепляли
народную партию против царей, чтобы предохр
анить от присвоения ими тиранической силы^.
' Плугарх. Жизнь Ликурга. Пер. [на франц.] Ж.Амио. (Прим. Ж. де М)
Вот как выглядит этот текст в прямом переводе с древнегреческого
языка на русский: Совет старейшин (герусии), "сдерживая в известных
границах царскую власть... служил, по выражению Платона, и якорем спасения,
и доставлял государству внутренний мир. До сих пор оно не имело
под собой прочной почвы, - то усиливалась власть царя, переходившая в
деспотизм, то власть народа в форме демократии. Власть старейшин (геронтов)
была поставлена в середине и как бы уравновешивала их, обеспечив
ая полный порядок и его прочность". ...Старейшины "становились на
сторону царя во всех тех случаях, когда следовало дать отпор демократическим
стремлениям. С другой стороны, они в случае необходимости оказыв
али поддержку народу в его борьбе с деспотизмом" (Плутарх. Избранные
жизнеописания. Т. 1., М., 1990, с. 96-97. Перевод В.Алексеева).

58 Жозеф де Местр
Таким образом, нет ничего нового, и великая республик
а невозможна, ибо никогда не существовала велик
ая республика.
Что же касается представительной системы, которую
почитают способной решить проблему, то я вынужд
аю себя к сдержанности, за что пусть соблаговолят
меня простить.
Начнем с замечания о том, что эта система отнюдь
не является современным открытием, но есть произведение
или, лучше сказать, часть феодального правления,
достигнувшего той точки зрелости и равновесия,
когда оно обернулось в целом в одно из самых совершенных
во вселенной^.
После того как королевская власть создала общины,
она стала созывать их в национальные собрания; они не
могли появиться там иначе, чем посредством своих
уполномоченных: отсюда - представительная система.
Попутно можно заметить, что то же самое произошло
с отправлением правосудия судьями. Иерархия
ленных зависимостей приводила вассалов одного и
того же ранга ко двору соответствующих сюзеренов;
отсюда появилось изречение, что всякого человека
должны судить ему равные (Pares curtis^, правило, которое
англичане усвоили во всей его глубине и которому
четко следовали в ходе своего возрождения; в то
время как французы, менее упорные или, быть может,
уступившие непреодолимым обстоятельствам, не извлекли
из него такой же пользы.
Нужно было быть сильно несведущим, не поняв
названное Бэконом interiora rerum*, чтобы вообразить,
будто люди могли достичь подобных учреждений
^ "Я не знаю, было ли когда-нибудь на земле правление столь хорошо
уравновешенное", и т.д. - Монтескье. О духе законов, кн. XI, гл.УШ.
(Прим. Ж. де М.)
^ Обратитесь к книге Фьефов, наследию Римского права. (Прим.
Ж. де М.)
' Внутренняя сущность вещей (лат.).
Рассуждения о Франции 59
ранее сделанными умозаключениями и будто они
могут быть плодом какого-то обсуждения^).
Впрочем, национальное представительство отнюдь
не свойственно одной Англии; оно обнаруживается во
всех монархиях Европы; но живо оно только в Великобрит
ании, в других же местах оно мертво или спит;
и в замысел небольшого сочинения отнюдь не входит
рассматривать, ведет ли это отрешение от прошедшего
к несчастью для человечества и не следовало бы
вернуться к старинным укладам. Довольно заметить,
обратившись к истории: 1) что в Англии, где национ
альное представительство получило и сохраняет
большую силу, чем где бы то ни было, о нем и речь не
шла до середины тринадцатого века.*, 2) что оно отW
Затем следует отрывок, зачеркнутый в рукописи и воспроизведенный
ниже с некоторыми изменениями:
"Но если дойти до сути вопроса, то никогда не было, нет ныне
и не будет никогда представительной системы в том смысле, который
нововводители придают этому слову.
Если под этим словом подразумевают Национальное представительство,
некоторое число доверенных лиц. посланных некоторыми
людьми, избранными в некоторых городах и местечках в силу
старинного пожалования суверена, то не надо спорить о словах:
такое правление существует, и это английское правление.

Но если хотят, чтобы весь народ был представлен, а это он
смог бы осуществить лишь в силу полномочия, чтобы любой гражд
анин был способен получать или предоставлять одно из этих полномочий,
за некоторыми неизбежными физически и морально исключениями;
и если подразумевается, что нация может удержать
свой Суверенитет (еще одна глупость, каковой гордятся современники)
с помощью этого усовершенствованного представительства,
как утверждают Теористы, то очевидно, что никогда ничего подобного
не видели и что против этого странного правления восстает
опыт, равно как и рассудок".
^ Английские демократы попытались отнести к гораздо более раннему
времени права Общин, они узрели народ даже в знаменитых уитенагемот
ах, но пришлось любезно оставить не выдерживающий критики тезис.
Hume, t. 1. Append I, p. 144. Append II, p. 407; Edit. in-4ш, London, Millar,
1762. (Прим. Ж. де М.)
Уитенагемоты (от древнеангл. witena gemot) - собрания мудрых.
Этот политический институт, существовавший у англосаксов, являлся, с
одной стороны, королевским советом, с другой - съездом знати. Все важнейшие
решения король мог принимать лишь с согласия уитенов. Местр
ссылается здесь на "Историю Англии" Д.Юма. (Прим. пер.)
60 Жозеф де Местр
нюдь не было ни изобретением, ни следствием обсуждения,
ни результатом действия народа, использующего
свои извечные права; но что честолюбивый воин
ради удовлетворения своих особых намерений реально
установил равновесие трех властей после сражения
при Льюисе, не сознавая, что сотворил, как это всегда
получается; 3) что не только приглашение Общин в
национальный совет было монаршим пожалованием,
но что, в принципе, король назначал представителей
провинций, городов и местечек; 4) что даже после
того, как общины заставили выговорить себе право
посылать представителей в парламент во время паломничеств
а Эдуарда 1 в Палестину, они обладали лишь
совещательным голосом; они представляли свои жалобы,
подобно французским Генеральным Штатам, и
формула проистекавших от престола пожалований
вследствие их прошений постоянно гласила: даровано
королем и духовными и светскими сеньорами на смиренные
просьбы Общин; 5) наконец, что предоставленное
Палате Общин право соучастия в законотворчестве
еще довольно молодо, ибо едва восходит к середине
пятнадцатого века.
Таким образом, если понимать под словом национ
альное представительство некоторое число представителей,
посланных некоторыми людьми, взятыми в некоторых
городах или местечках в силу старинного пожалов
ания суверена, то не надо спорить о словах: такое
правление существует, и это английское правление.
Но если хотят, чтобы весь народ был представлен,
чтобы он смог бы быть представлен непременно посредством
какого-то полномочия^ и чтобы любой
' Довольно часто по невнимательности или недобросовестности предпол
агают, что мандатарий единственно может быть представителем: это
ошибка. Каждодневно в судах ребенок, умалишенный, либо отсутствующий
представлены людьми, уполномоченными на то только законом: но в
народе в высшей степени объединены эти три качества; ибо он всегда ребенок,
всегда умалишенный и всегда отсутствует. Отчего же его опекун
ам не обойтись без полномочий от него? (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 61
гражданин был способен давать или получать одно из
этих полномочий, за некоторыми неизбежными физически
и морально исключениями; и если сверх того намерев
аются присовокупить к подобному порядку
вещей упразднение всякой знатности и наследования
должностей, то это представительство есть вещь, никогд
а не виданная и никогда не могущая преуспеть.

Приводят пример Америки; я не знаю ничего столь
выводящего из терпения, как похвалы, которыми нагр
аждают это дитя в пеленках: пусть оно вырастет.
Но для внесения всевозможной ясности в эту дискуссию
надо заметить, что зачинщики французской
Республики не только очень хотели доказать, что усовершенствов
анное представительство, как выражаются
нововводители, возможно и хорошо; но еще и то,
что народ, благодаря этому средству, может удержать
свой суверенитет (как они говорят еще) и образовать,
в своей целостности, Республику. Это корень вопроса;
ибо если Республика размещена в столице и если ост
альная Франция была бы подданной Республики, то
это не к выгоде народу-суверену.
Комиссия^, которой поручено в конце концов
представить порядок обновления одной трети* [в Конвенте],
определяет численность Французов в тридцать
миллионов. Согласимся с этим числом и предположим,
что Франция сохраняет свои завоевания. Ежегодно,
согласно нормам конституции, двести пятьдесят
человек, выбывающих из состава законодательного
корпуса, будут заменяться двумястами пятидесятью
другими. Из этого следует, что если пятнадцать миллионов
взрослых мужчин, предполагаемых при этом
населении, были бы бессмертными, имели бы право
на представительство и назначались бы неизменно по
порядку, то каждому Французу отправлять по очереди
^ Комиссия Одиннадцати.
* См. примечание II к гл. VII. (Прим. пер.)
62 Жозеф де Местр
национальный суверенитет удалось бы раз в шестьдесят
тысяч лет^.
Но поскольку в подобный срок людям остается
только время от времени умирать, поскольку, вообще,
выбор может останавливаться на одних и тех же, и поскольку
множество людей по природе и по здравомыслию
всегда будут неспособными к национальному
представительству, то воображение потрясает громадное
количество суверенов, осужденных на то, чтобы
умереть, не поцарствовав.
Руссо утверждал, что национальная вопя не может
быть делегирована; люди свободны говорить да или
нет и спорить тысячу лет по вопросам избирательных
коллегий. Но что неоспоримо, так это то, что представительн
ая система прямо исключает отправление суверенитет
а, особенно во французском образце, где
права народа ограничиваются назначением тех, кто
назначает; где он не только не может предоставить
особые полномочия своим представителям, но где
закон озабочен разрывом всякой связи между ними и
их соответствующими провинциями, предупреждая
этих представителей о том, что они отнюдь не являются
посланцами тех, кто их поспал, но посланцами
Нации; великое слово, бесконечно удобное, ибо с ним
творят все, чего захотят. Короче, невозможно вообразить
законодательство, лучше рассчитанное на истребление
прав народа. Следовательно, был вполне справедлив
тот презренный якобинский заговорщик, который
откровенно отвечал во время судебного допроса:
Я думаю, что нынешнее правительство является
узурпатором власти, нарушителем всех прав народа,
который оно ввергло в самое прискорбное рабство.
Это ужасный порядок счастья для немногих, опираю"
Я совсем не учитываю пять мест в Директории. В этом отношении
шанс настолько мал, что может рассматриваться как нулевой. (Прим.
Ж. де М.)

Рассуждения о Франции 63
щегося на угнетение множеств. Это аристократическое
правление так заткнуло народу рот, так опут
ало его цепями, что разорвать их ему становится
труднее, чем когда бы то ни было*.
Так вот, что за дело Нации до пустой чести предст
авительства, в котором она участвует столь косвенно
и которого миллиарды существ никогда не добьются?
Разве суверенитет и управление оттого становятся
для нее менее чуждыми?
Но, могут сказать, используя тот же довод, что за
дело нации до пустой чести представительства, если
полученный порядок утверждает публичную свободу?
Но речь-то идет не об этом: вопрос состоит не в
том, чтобы узнать, может ли французский народ быть
свободным благодаря данной ему конституции, а в
том, может ли он быть сувереном. Подменяется вопрос,
чтобы уклониться от вывода. Начнем с исключения
[проблемы] отправления суверенитета; подчеркнем
то фундаментальное обстоятельство, что суверен
всегда будет в Париже и что весь этот шум о представительстве
ничего не значит; что народ остается совершенно
отстраненным от правления; что он является
более зависимым, чем при монархии, и что слова
великая республика исключают друг друга, как слова
квадратный круг. А именно это доказано арифметически.
Вопрос, стало быть, сводится к тому, чтобы узнать,
в интересе ли французского народа быть подданным
исполнительной директории и двух советов, учрежденных
согласно конституции 1795 года, больше, чем
подданным царствующего короля, согласно старинному
устроению.
Проблему гораздо легче решить, чем поставить.
Следовательно, надо отставить в сторону это слово
республика и говорить только о правлении. Я отнюдь
* См. допрос Бабефа в июне 1796 г. (Прим. Ж. де М.)
64 Жозеф де Мест?
не стану рассматривать, способно ли оно составить
публичное счастье; Французы слишком хорошо это
знают! Посмотрим только, при том, что оно собой
представляет и каким бы образом оно не назначалось,
позволительно ли верить в его прочность.
Поднимемся прежде всего на высоту, подобающую
существу разумному, и с этой верхней точки обзора
рассмотрим источник данного правления.
Зло не имеет ничего общего с существованием;
оно не может созидать, поскольку сила его сугубо отриц
ательна: Зло есть раскол бытия; оно не является
истиной.
Однако отличает французскую Революцию и делает
ее единственным в своем роде событием в истории
как раз то, что она в корне дурна; никакая толика
добра не утешает в ней глаз наблюдателя: это высоч
айшая из известных степень развращенности; это
сущее похабство.
На какой еще странице истории обнаружится столь
великое количество пороков, выступающих одновременно
на одном театре? Какое ужасающее соединение
низости и жестокости! какая глубокая безнравственность!
какое забвение всякого стыда!
Молодость свободы^ обладает столь поразительными
чертами, что невозможно в них обмануться. В
эту эпоху любовь к родине есть религия, а уважение к
законам - суеверие. Характеры сильно выражены,
нравы суровы: все добродетели светятся одновременно;
факции* устремляются к пользе отечества, ибо осп
аривается только честь служить ему; все, вплоть до
преступления, отмечено печатью величия.

^ Этот текст, вплоть до конца главы, взят из предшествующих сочинений,
относящихся к концу 1794 г. Они были частично опубликованы в
1870 г. под названием "Отрывки о Франции" (Fragements sw la France,
Paris, Vaton, p. 3-42).
* В понимании того времени - группы людей, объединенных для насильственного
политического действия. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 65
Если сравнить эту картину с той, которую нам
представляет Франция, то как поверить в прочность
свободы, которая начинается с гангрены? или, выраж
аясь более точно, как поверить в возможность рождения
такой свободы (ибо она еще отнюдь не существует)
и в появление среди самого отвратительного развр
ата такого порядка правления, который обходился
бы без добродетелей менее, чем все остальные? Когда
слышишь, как эти мнимые республиканцы рассуждают
о свободе и о добродетелях, то кажется, что видишь
увядшую куртизанку, разыгрывающую из себя
девственницу с румянцем стыдливости.
Из одной республиканской газеты мы узнаем следующий
анекдот о парижских нравах. В суде по гражд
анским делям рассматривалось дело о совращении;
четырнадцатилетняя девица изумляла судей степенью
своей развращенности, которая соперничала с глубокой
безнравственностью ее обольстителя. Свыше половины
зрителей составляли молодые женщины и девушки;
среди последних - около двадцати в возрасте
не более 13-14 лет. Многие находились рядом со своими
матерьми; и вместо того, чтобы закрывать свое
лицо, они громко хохотали над необходимыми, но
омерзительными подробностями, которые вгоняли в
краску мужчин^.
Читатель, вспомните того римлянина, который в
прекрасные дни Рима понес наказание за то, что обнял
собственную супругу в присутствии своих детей.
Сравните и сделайте вывод.
Конечно, французская Революция прошла период,
все мгновения которого не походят друг на друга; одн
ако общий ее характер всегда был неизменен, и уже
в своей колыбели она обнаружила все, чем должна
была стать. То была какая-то необъяснимая горячка,
'ш "Журналь де л'0ппозисьок", 1795, ь 175, с. 705. (Прим. Ж. де М.)
3-1931
66 Жозеф де Местр
слепое буйство, скандальное небрежение всем, что
только имеется из достойного у людей; жестокость нового
рода, забавляющаяся своими злодеяниями; и особенно
наглое проституирование рассудка и всех слов,
созданных для выражения идей правосудия и добродетели,
Если остановиться, в частности, на актах Национ
ального конвента, то трудно передать, что от этого
испытываешь. Когда я мысленно переношусь во времен
а его собраний, то подобно величественному английскому
Барду" чувствую, что переношусь в воображ
аемый мир; я вижу врага рода человеческого, заседающего
в манеже и созывающего всех злых духов в этот
новый Пандемонимум^, я явственно слышу И гаисо
suon delle tartaree trombe^, я вижу, как все пороки
Франции сбираются на призыв, но я не знаю, пишу ли
я аллегорию.
И еще поныне, посмотрите, как преступление служит
основанием всем этим республиканским пустым
приготовлениям; это слово гражданин, которым подменили
старые знаки учтивости, - они его восприним
ают от презреннейших из людей. Именно во время
одной из своих законодательных оргий разбойники
изобрели сие новое звание. Республиканский календ
арь, который отнюдь не должно рассматривать только
с нелепой его стороны, был заговором против религии;
их эра начинается с самых великих злодеяний, которые
обесчестили человечество. И они не могут да'
' Мильтон, автор Потерянного рая (1667).

^ Столица Ада в Потерянном рае.
'^ Тассо. Освобожденный Иерусалим, IV, 3.
В поэме Тассо речь идет о сатане, желающем "все беды устремить"
на христиан и созывающем свой "ужасный совет":
Глухая заунывная труба
Сзывает населенье тьмы кромешной
И Тартар, мощным зовом потрясенный
Шлет отклики из черных бездн своих.
(Пер. с итальянского В.С.Лихачева.) (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 67
тировать акт, не покрывая себя позором, ибо возникает
в памяти позорное происхождение правления, даже
праздники которого заставляют бледнеть.
И что же, из этого кровавого месива должно появиться
прочное правление? Пусть нам не приводят в
качестве возражения дикие и непристойные нравы
варварских народов, ставших, однако, тем, что мы
видим. Варварское невежество, без сомнения, управляло
немалым числом политических учреждений; но
ученое варварство, систематическая жестокость, обдум
анная развращенность и особенно неверие никогда
ничего не создавали. Молодость ведет к зрелости; разложение
не ведет ни к чему.
Впрочем, видели ли вы, чтобы правление и особенно
свободная конституция начинались вопреки сочлен
ам Государства и обходились без их одобрения^? Но
именно это явление нам представил бы метеор, назыв
аемый французской Республикой, если бы он мог сохр
аниться. Это правление считают сильным, ибо оно
жестоко; но сила отличается от насилия так же, как и
от слабости, и нынешний странный образ его действий,
может быть, сам по себе доказывает то, что долго
оно продлиться на сможет. Французская нация этого
правления никак не желает, она его претерпевает.
Она остается подвластной ему или потому, что не способн
а его сбросить, или опасаясь чего-то худшего.
Республика опирается лишь на эти два столпа, в которых
нет ничего истинного. Можно сказать, что она
держится целиком на двух отрицаниях. Весьма примеч
ательно также, что сочинители - друзья Республики
отнюдь не стремятся показать доброту этого правления;
они хорошо понимают, что именно здесь уязвима
его броня: они говорят лишь, с той смелостью, на которую
способны, что таковая возможна; и едва касаясь
'^ Намек на восстание в Париже 5 октября 1795 г. (См. примечание 23
к главе VIII.)
68 Жозеф де Местр
этого тезиса как раскаленных углей, они единственно
пытаются доказать Французам, что те подвергнули бы
себя большим бедствиям, если бы вернулись к их старому
правлению. Именно в этом предмете они красноречивы;
они неистощимы на тему о неудобствах революций^).
А .если вы на них нажмете, то они окажутся людьми,
согласными, что революция, создавшая нынешнее
правление, была преступлением, лишь бы с ними согл
асились насчет того, что не надо совершать новой
революции. Во всем, что они говорят об устойчивости
правления, чувствуется не убеждение рассудка, но
греза желания.
Перейдем теперь к великому проклятию, которое
висит над республикой.
^ Страница 308 рукописи зачеркнута: ее содержание не имеет
связи с предыдущей страницей и с последующей:

"(...) Победить природу вещей; таким образом, она не сможет
ни создать великую Республику, которая невозможна, ни уничтожить
дворянство, которое вечно.
Итак, она сможет подчинить народ военному правлению, засед
ающему в Париже, и, сверх того, она сможет уничтожить феодальное
устройство и заставить дворянство сменить платье. Беспристр
астный человек не видит иного результата стольких судорог и
стольких преступлений.
Кроме того, если бы Французы достигли устойчивого состояния,
хотя и менее благоприятного, чем то, из которого они вышли,
то они смогли бы мирно вздохнуть; но в действительности нет ничего,
абсолютно ничего. Те, кто спрашивают, может ли Республика
удержаться, суть испорченные Дети. Если бы они обладали человеческим
рассудком или чистотой Детства, то вместо того, чтобы
спрашивать, может ли Республика быть прочной, они спрашивали
бы, может ли она утвердиться; или, скорее, они не спрашивали бы
ни того, ни другого.
Если есть что-то достоверное в мире, так это то, что, как в теле
политическом, так и в теле животном, сила принадлежит молодости.
Никогда не было видано, чтобы правление и особенно свободн
ая конституция начинались вопреки сочленам Государства и обходились
ради выживания без их одобрения? Это...".

Глава пятая

О французской Революции,
рассматриваемой
в ее антирелигиозном свойстве.
Отступление о Христианстве
Есть во французской Революции сатанинское
свойство, которое отличает ее от всего, что видели, и
может быть, от всего, что увидим^).
Вспомним великие заседания!'. Речь Робеспьера
против духовенства^, торжественное отступничество
священников, осквернение предметов культа, освящение
богини Разума и то множество неслыханных сцен,
в которых провинции пытались превзойти Париж; все
это выходит из обычного круга преступлений и прин
адлежит, как кажется, другому миру.
И даже ныне, когда Революция во многом обратил
ась вспять и когда великие бесчинства прекратились,
принципы остаются. Разве законодатели (я
прибегаю к их же термину) не произнесли эти неслых
анные в истории слова: Нация не оплачивает
W Глава начиналась с текста, зачеркнутого в рукописи, ибо он
воспроизводил предыдущие и последующие абзацы. Текст заверш
ался следующим абзацем:
"И разве же из этого кровавого месива должна появиться прочн
ая Республика? Варварское невежество, без сомнения, управляло
немалым числом политических учреждений; но ученое варварство,
обдуманное развращение, систематическая жестокость и особенно
неверие никогда ничего не создавали.
И здесь я хотел бы привлечь все внимание здравых умов: есть
во французской Революции сатанинское свойство", и т.д.
' Заседания Учредительного собрания, принявшего Гражданское устройство
духовенства (12 июля 1790 г.).
^ 15 фримера II года (7 декабря 1793 г.).
70 Жозеф де Мест?
никакую религию? Мне показалось, что некоторые
люди времени, в котором мы живем, в какие-то моменты
доходят до ненависти к Божеству; но нет
нужды в этом отвратительном проявлении силы для
того, чтобы сделать бесполезными самые великие
устроительные усилия: одно забвение великого Существ
а (я не говорю презрение) есть непреложное
проклятие на людские произведения, которые им заклеймены.

Все вообразимые учреждения покоятся
на религиозной идее или они преходящи. Они сильны
и прочны в той мере, в какой обоготворены, если
позволено так выразиться. Человеческий разум (или
то, что люди, не разобравшиеся в сути дела, называют
философией) не только не способен заменить основы,
которые именуют суевериями, - опять-таки
не понимая, о чем идет речь; философия - вопреки
распространенным суждениям - по существу есть
сила разрушительная.
Одним словом, человек не может представить Созд
ателя, если только не входит в отношение с ним.
Сколь мы безрассудны! Если мы желаем, чтобы зеркало
отразило образ солнца, разве оборачиваем мы это
зеркало к земле?
Такие размышления обращены ко всему миру, к
верующему, как и к скептику: выдвигаю я факт, а не
тезис. Неважно, осмеиваются ли религиозные идеи
или они почитаются: тем не менее они образуют, будучи
истинными или ложными, единственную основу
всех прочных учреждений^).
Руссо, человек, который, быть может, более
всех на свете заблуждался, высказал, однако, слеW
Жозеф де Местр первоначально написал:
"Пусть идеи, о которых я говорю, будут истинными или ложными,
пусть их называют религией или предрассудком, культом
или фанатизмом, пусть над ними насмехаются или их почитают; нев
ажно: они тем не менее образуют (даже будучи ложными) единственную
основу всех прочных учреждений".
Рассуждения о Франции 71
дующее соображение, не пожелав сделать из него выводы(э):
Иудейский закон, говорит он, существует и поныне;
закон сына Исмаилова вот уже десять веков правит
полумиром, они возвещают еще и сегодня, что их
предписали великие люди, ...надменная философия или
слепой пристрастный ум видят в этих людях лишь
удачливых обманщиков ^
Только от него самого зависело сделать вывод,
вместо того, чтобы говорить нам об этом великом
и могучем гении, который создает прочные .учреждения*:
как если бы эта поэзия что-либо объяснял
а!
При размышлении о фактах, удостоверяемых всей
историей, при виде того, что в череде человеческих
установлений, начиная с великих учреждений, сост
авляющих мировые эпохи, и вплоть до самой
малой социальной организации, от Империи вплоть
до Братства, все они имеют божественное основание;
и при виде того, что сила людская всякий раз,
когда она замыкалась в себе, могла обеспечить
своим произведениям лишь ложное и преходящее
существование; что при всем этом мы будем думать
о новом французском устройстве и о силе, его произведшей?
Что касается меня, то я никогда не поверю
в плодородие небытия.
Было бы любопытным занятием одно за одним исследов
ать наши европейские учреждения и показать,
как все они христианизировались; как религия, участ^
Жозеф де Местр начал такими строками:
"Руссо (...) человек одновременно слабый и фальшивый, который
почти всегда грешил против истины и который никогда не умел
ее распознал", когда случайно ее схватывал; Руссо, говорю я, весьма
красноречив в этом предмете и не захотел из него извлечь выводы..."
^ Об общественном договоре, кн. II, гл. VII. (Прим. Ж. де М.)
* Там же.

72 Жозеф де Местр
вуя во всем, все одушевляет и поддерживает. Страсти
человеческие напрасно оскверняли и даже извращ
али первоначальные творения; если принцип божествен,
то этого достаточно для придания им необыч
айной прочности. Среди тысячи примеров можно
привести пример ратных монашеских орденов. Конечно,
мы не проявим непочтительности к членам,
их составляющим, утверждая^), что религиозная
цель, может быть, не является той, которая в первую
очередь их занимает: неважно, они продолжают существов
ать, и эта прочность есть чудо. Сколько поверхностных
умов насмехаются над сим странным
сплавом монаха и солдата. Лучше было бы восхититься
той потаенной силой, благодаря которой эти
ордена пробились сквозь века, подавили грозные
державы и противостояли ударам, удивляющим нас
до сих пор в истории. Однако эта сила есть имя, на
котором эти учреждения покоятся; ибо ничто не
есть без Того, кто есть. Посреди всеобщего потрясения,
свидетелями которого мы являемся, беспокойное
око друзей порядка в особенности обращено
на совершенное повреждение образования.
Не раз были слышны их высказывания о том, что
нужно было бы восстановить Иезуитов. Я отнюдь не
вдаюсь здесь в обсуждение достоинства ордена; но
это пожелание не предполагает весьма глубоких размышлений.
Разве скажут, что святой Игнаций здесь,
готовый служить нашим намерениям? Если орден
разрушен*, то, может быть, какой-нибудь брат-кух
арь смог бы восстановить его с помощью того же
(") Жозеф де Местр первоначально написал:
"утверждая, что вообще они находятся на некотором расстоянии
от монашеских добродетелей..."
* Орден иезуитов был упразднен папой Климеттам XIV в 1773 г., одн
ако тайно он продолжал существовать, а в некоторых странах сохранялся
по политическим соображениям. В 1814 г. папа Пий VII восстановил
орден. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 73
духа, который его создал; но все суверены вселенной
не преуспели бы в том(^.
Имеется божественный закон, столь же определенный,
столь же осязаемый, как законы движения.
Всякий раз, когда человек входит, смеряясь со своими
силами, в отношение с Создателем, когда он созд
ает какое-то учреждение во имя Божества, то как бы
ни был он при этом лично слаб, невежествен, беден,
безвестен по рождению, одним словом, полностью
лишен всех человеческих средств, он некоторым образом
причастен ко всемогуществу, орудием которого
стал: он создает произведения, сила и прочность которых
поражают рассудок.
Я покорнейше прошу всякого внимательного читателя
хорошенько осмотреться вокруг: он будет нахоW
Следует текст, зачеркнутый в рукописи:
"Чем пристальнее мы будем рассматривать вещи, тем сильнее
будем убеждаться в том, что в Европе общественное устройство
полностью покоится на кресте; нас еще спасает от всеобщего потрясения
то, что различные державы этой части света инстинктивно,
может быть, и по привычке, более чем по убеждению и мудрости,
поддерживают религиозное установление. Во Франции преступное
безумие правительства способствовало скатыванию к нечестивости
и безразличию, ставшими слишком распространенными, и мы
видим последствия этого.
Повсюду, где просвещение перестало быть религиозным, больше'нет
национального просвещения. Подготовят математиков, физиков
и т.д.; но речь-то должна идти о человеке. Однако система
просвещения, способная создать некий публичный дух, будет религиозной
или не сможет установиться.

Со всякой стороны нас окружает Религия: все говорит нам на
ее языке. Она запечатлевает свои черты на наших знаменах, на
наших монетах, на наших почетных знаках, на наших украшениях,
на наших зданиях, на всех монументах: она одушевляет, она животворит,
она увековечивает все и участвует в нашем законодательстве:
она утверждает наши обычаи, она определяет собой наши договоры;
благодаря ей образовалась великая европейская семья. Ее
кроткие законы умеряли нашу жестокость и вели к соединению
наших несогласных умов. От Петербурга до Мадрида, все народы
договаривались во имя Пресвятой и неделимой Троицы: то было
великое фамильное звание и свидетельство общего родства: гнусная
рука революционного гения появилась, чтобы стереть эту священную
формулу, и он ее уничтожил...".
74 Жозеф де Мест?
дить доказательство этих великих истин даже в малей-
ших вещах. Нет нужды восходить к сыну Исмаилову,
к Ликургу, к Нуме Помпилию, к Моисею, законы которых
все были религиозными; для наблюдателя довольно
народного праздника, деревенского танца. Он
увидит в некоторых протестантских странах какие-то
собрания, какие-то народные празднества, которые не
имеют видимых оснований и которые связаны с совершенно
забытыми католическими обычаями. Такого
рода празднества сами по себе не содержат ничего мор
ального, ничего почтенного - неважно; они связаны,
хотя и весьма отдаленно, с религиозными идеями;
и этого достаточно, чтобы их увековечить. Три века не
смогли заставить забыть их.
А вы, властители земли! Государи, Короли, Импер
аторы, могущественные Величества, непобедимые
Завоеватели! только попытайтесь приводить народ
ежегодно в один и тот же день в отмеченное место,
ЧТОБЫ ТАМ ТАНЦЕВАТЬ. Я прошу у вас малого, но
я осмелюсь торжественно сомневаться в том, что это
у вас получится, в то время как самый смиренный проповедник
сего достигнет и ему будут повиноваться
две тысячи лет спустя после его смерти. Каждый год
во имя Святого Иоанна, Святого Мартина, Святого
Бенедикта и т.д. народ собирается вокруг сельского
храма; он приходит, охваченный весельем, шумным,
но простодушным. Религия освящает радость, и радость
украшает религию: он забывает свои горести, он
думает, уходя, о той радости, которую получит через
год в тот же день, и этот день для него есть дата^.
^ Ludis publicis ... popularem laetitiam in cantu etfidibus et tibiis moderanto.
EAMQUE CUMDIVUMHONOREJUNGUNTO. Cic.. De Leg. II, 9,22.
(Прим. Ж. де М.)
"....что же касается празднеств,... то ликование народа пусть умеряют
пением н играй на лирах и флейтах и пусть сочетается она с почестями,
оказываемыми богам". - Цицерон. О законах. Кн. II, IX, 22 (пер. с латинского
В.О.Горенштейна). Последние слова выделил шрифтом Местр.
(Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 75
Рядом с этой картиной поместите изображение владык
Франции, которым неслыханная революция прид
ала все полномочия и которые не могут организовать
простого праздника^. Они расточают золото, они призыв
ают к себе на подмогу все искусства, а гражданин
остается у себя дома или откликается на призыв лишь
для того, чтобы посмеяться над распорядителями. Послуш
айте, как бессилие выражает свою досаду! послуш
айте эти незабываемые слова, произнесенные одним
из этих народных депутатов в выступлении перед законод
ательным корпусом на заседании в январе месяце
1796^ "Как же так, - восклицал он, - людям, которые
чужды нашим нравам, нашим обычаям, удалось
бы установить нелепые праздники, посвященные неизвестным
событиям, в честь людей, само существование
которых находится под вопросом. Как! они получили
бы в свое пользование значительные ценности
для того, чтобы каждодневно повторять, с унылой
монотонностью, незначительные и зачастую нелепые
церемонии; а людям, низвергнувшим Бастилию и
Трон, людям, победившим Европу, никак не удастся
сохранить с помощью национальных праздников память
о великих событиях, которые делают бессмертной
нашу Революцию".

О, безумие! О, глубина человеческой слабости! Законод
атели, обдумайте это великое признание; оно пок
азывает вам, чем вы являетесь и что вы можете.
Что же еще теперь надобно, чтобы судить о французском
устройстве? Если его ничтожность не ясна, то
ничто не очевидно во вселенной.
Я столь убежден в истинности защищаемого мною,
что, оценивая всеобщее ослабление духовных устоев,
^ Намек на революционные праздники и на декадный культ, предусмотренный
в Конституции III года.
Семидневную неделю должен был заменить десятидневный цикл, заверш
аемый церемониями. (Прим. пер.)
" Это обсуждение проходило в 1795, а не в 1796 г.
76 Жозеф де Местр
разногласия во мнениях, потрясения лишенных основ
ания суверенитетов, безмерность наших нужд и тщетность
наших средств, мне представляется: каждый настоящий
философ должен выбирать между двумя гипотез
ами - либо сотворится новая религия^, либо
христианство будет каким-то необычайным способом
обновлено. Именно между этими двумя предположениями
необходимо выбирать, в зависимости от позиции
относительно истины христианства.
Это предположение будет отброшено с пренебрежением
лишь теми близорукими людьми, которые почит
ают возможным лишь то, что они видят^. Но кто в
античности мог бы предвидеть христианство? и какой
чуждый этой религии человек мог бы при ее началах
предвидеть ее успехи? Откуда мы можем знать, не нач
алась ли великая духовная революция? У Плиния,
как он доказал своим знаменитым письмом^, не было
ни малейшей идеи об этом исполине, лищь младенчество
которого он видел.
Но какое множество мыслей охватывает меня в сей
миг и возносит к самым высоким умозаключениям!
Настоящее ПОКОЛЕНИЕ является свидетелем
одного из самых великих спектаклей, когда-либо заним
авших человеческий глаз: это борьба не на жизнь, а
на смерть христианства и философизма. Ристалище
открыто, два врага схватились и вселенная смотрит.
Как у Гомера, мы видим поднимающего весы отца
Богов и людей, а на весах положены два великих интерес
а; скоро одна из чаш начнет опускаться.
* Ж. де Местр намекает здесь на верования иллюминатов и теософов,
с которыми он встречался с 1774 г. В особенности он размышляет о СенМ
артене и об его ожидании новой религии.
^ Здесь Местр выражает свое презрение к эпигонам сенсуализма Кондильяк
а.
'ш Письмо Плиния, правителя Вифинии, к императору Траяну относительно
того, как нужно обращаться с христианами. (См. Письма Плиния
Младшего, кн.X, письмо 96-е.)
Рассуждения о Франции 77
Человеку пристрастному и тому особенно, у которого
сердце убедило голову, события ничего не доказыв
ают; поскольку мнение, состоящее в да или нет,
принято бесповоротно, наблюдение и рассуждение
равно бесполезны. Но вы все, честные люди, отрицающие
или сомневающиеся! Быть может, эта великая
эпоха христианства покончит с вашей нерешительностью.

Уже восемнадцать веков оно царствует в огромной
части света и особенно в самой просвещенной его
части. Эта религия берет начало даже не в античную
эпоху: до времен своего основателя она смыкается с
другим порядком вещей, с преобразовательной религией,
которая ей предшествовала. Одна не может быть
истинной, если бы другая не являлась таковой: одна
величается обещанием того, что другая - имеет;
таким образом, эта вторая восходит к началу мира связью,
являющейся видимым фактом.
ОНА РОДИЛАСЬ В ДЕНЬ, ПОРОДИВШИЙ ДНИ.
Нет примера подобной прочности; и если говорить
о самом христианстве, то никакое другое учреждение
во вселенной не может быть ему противопоставлено.
Сравнивать с ним другие религии - значит заниматься
крючкотворством: здесь не место подробно их рассм
атривать: только одно слово, этого достаточно.
Пусть нам покажут какую-либо другую религию, основ
анную на чудесных явлениях и раскрывающую непостижимые
догматы, исповедуемую в течение восемн
адцати столетий значительной частью рода человеческого
и отстаиваемую из века в век лучшими людьми
своего времени, начиная с Оригена и кончая Паск
алем, несмотря на последние усилия враждебной
секты, которая, от Цельсия и до Кондорсе, не перестав
ала завывать.
Удивительная вещь! когда размышляют об этом
великом учреждении, то самая естественная гипотеза,
которую окружают все очевидности, это гипотеза о
божественом установлении. Если творение является
78 Жозеф де Местр
человеческим, то нет другой возможности объяснить
его успех: исключив чудо, его возвращают.
Все нации, говорят нам, приняли медь за золото.
Прекрасно! Но разве эту медь не бросили в европей-
ский тигель и не принесли на суд нашей наблюдательной
химии на восемнадцать веков? и если она прошла
такое испытание, то разве не вышла из него с честью?
Ньютон верил в воплощение; но Платон, я полагаю,
слабо верил в чудесное рождение Вакха.
Христианство проповедывали люди неграмотные,
но в него поверили люди ученые, и именно в этом оно
совершенно отлично от всего известного.
Более того, оно выдержало все испытания. Говорят,
что преследование есть ветер, который питает и
раздувает пламя фанатизма. Допустим: Диоклетиан
покровительствовал христианству; но, исходя из приведенного
предположения, Константин должен был
бы его задушить, однако, именно этого не произошло.
Оно выдержало все - мир, войну, эшафоты, триумфы,
кинжалы, радости, славу, унижение, нищету, изобилие,
ночь средневековья и яркий дневной свет ЛьваХ
и Людовика XIV. Один всемогущий император^ и
властелин самой большой части известного мира некогд
а истощил против него все запасы своего гения;
он не упустил ничего, чтобы восстановить старые догм
аты; он искусно соединил их с распространившимися
как поветрие тогда платоновыми идеями. Пряча бушев
авшую в нем ярость под маской чисто внешней
терпимости, этот император употребил против враждебной
религии оружие, перед которым ни одно человеческое
произведение не устояло: он выставил ее на
посмешище; он сделал духовенство нищим, чтобы заст
авить презирать его; он лишил его любой поддержки,
которую человек может оказать своим твореньям:
^ Юлиан, племянник Константина, римский император с 361 по 363 г.
Рассуждения о Франции 79

пошли в ход клевета, козни, несправедливость, угнетение,
осмеяние, сила и ловкость. Все было напрасно:
Галилеянин взял верх над Юлианом философом.
Наконец, сегодня опыт повторяется в еще более
благоприятствующих обстоятельствах; есть все из
того, что может сделать его решающим. Итак, вы все,
кого история ничему не научила, будьте очень внимательны.
Вы утверждали, что скипетр поддерживал
тиару; ну, хорошо, нет больше скипетра на великой
арене: он сломан и обломки его брошены в грязь. Вы
не осознавали, до какой степени влиятельность богатого
и могущественного духовенства могла поддержив
ать догматы, которые оно проповедывало: я не слишком
уверен в том, что надобно могущество, чтобы заст
авить верить; но не стоит говорить об этом. Нет
больше священников: их изгнали, вырезали, унизили;
их ограбили, и тот, кто избежал гильотины, костра,
кинжалов, расстрелов, утоплений, высылки, получает
сегодня милостыню, которую он когда-то раздавал.
Вы страшитесь силы обычая, влияния власти, обманов
воображения: но ничего из этого более нет; нет больше
обычая; нет больше господина; сознание каждого
человека принадлежит ему самому. Философия'^ разъел
а связь, которая объединяла людей, и нет более духовных
скреп. Гражданская власть, содействуя всеми
своими силами крушению старого устройства, оказыв
ает врагам христианства всю ту поддержку, которую
она ранее предоставляла самому христианству; человеческий
рассудок предпринимает все вообразимые
усилия ради борьбы со старой национальной религией.
Этим усилиям рукоплещут, их оплачивают, а
старания в противоположном направлении почитаются
преступными. Теперь уже нечего бояться того, что
вас околдуют ваши глаза, которые всегда ошибаются
^ Философия Просвещения и ее программа религиозной, политической
и социальной эмансипации.
80 Жозеф де Мест?
первыми. Пышные приготовления, пустые церемонии
не внушают более почтения людям, которым все выст
авлено на потеху в последние семь лет. Храмы или
закрыты, или открываются лишь для шумных обсуждений
и для вакханалий разнузданного народа. Алтари
опрокинуты; по улицам водили нечистых животных,
покрытых епископскими облачениями; священные
чаши послужили для омерзительных оргий; и на эти
алтари, которые древняя вера окружает восхитительными
херувимами, заставили подняться обнаженных
продажных женщин. Таким образом, философизму нечего
более плакаться: все человеческие удачи ему вып
адают; все совершается ему на пользу, и все - против
его соперницы. Если он победитель, то он не скажет,
подобно Цезарю: Пришел, увидел, победил; ибо в
конце концов он окажется побежденным. Он может
бить в ладоши и гордо восседать на поверженном
кресте. Но если Христианство выйдет из этого ужасного
испытания более чистым и более мощным, если
христианский Геракл, единственно сильный своей
силой, поднимет сына земли и задушит его своими рук
ами, patuit Deus*. - Французы! освободите место для
своего христианнейшего Короля; возведите его сами
на древний трон; поднимите его орифламму, и пусть
золото его монет, путешествуя от одного полюса до
другого, будет нести с любой стороны торжественный
девиз:
ХРИСТОС ПОВЕЛЕВАЕТ, ОН ЦАРСТВУЕТ, ОН
ПОБЕДИТЕЛЬ!^)
Бог явил свою волю (лат.).
W в своем экземпляре книги второго издания 1797 г. Жозеф де
Местр сделал следующую рукописную приписку:

"Christus regnat, vincit, imperat** (девиз старинной французской
монеты). Когда он появится вновь, написанный на священном
языке, во Франции возникнет что-то такое, что мы будем обязаны
бесконечно чтить; но это никогда не будет ФРАНЦИЕЙ".
Христос царствует, побеждает, повелевает (лат.).

Глава шестая

О божественном влиянии
в политических конституциях^
Человек может изменить все в области своей деятельности,
но он не создает ничего: таков его закон
как в материальном, так и в моральном смысле.
Человек может, без сомнения, посадить саженец,
вырастить дерево, улучшить его с помощью прививки
и подстригать его сотнями способов; но никогда он не
вообразит себе, что обладает властью создать дерево.
Как же он вообразил себе, что обладает властью
создать конституцию? не благодаря ли опыту? Давай-
те же посмотрим, чему он нас учит.
Все свободные конституции, известные во вселенной,
образовались двумя способами. Иногда они, если
можно так выразиться, незаметно, благодаря соединению
множества обстоятельств, которые мы называем
случайными, пускали ростки; а иногда у них имеется
единственный творец, который появляется как чудо
природы и заставляет повиноваться себе.
Вот с помощью каких признаков, при указанных
двух предположениях, Бог предупреждает нас о нашей
слабости и о праве, которое он оставляет за собой в
образовании правлений.
1. Никакая конституция не следует из обсуждения;
права народов никогда не бывают писаными, или, по
крайней мере, писаные учредительные акты или ос'
Эта глава представляет собой резюме исследования о суверенитете
(1794-1796 гг.), которое будет опубликовано в 1870 г. издательством
Ватон. Политические идеи Жозефа де Местра в разработанном виде будут
выражены в его трактате О принципе порождения политических конституций,
опубликованном в 1815 г.
82 Жозеф де Местр
новные законы всегда суть лишь документы, объявляющие
о предшествующих правах, о которых можно
сказать лишь то, что они существуют потому, что они
существуют^.
2. Поскольку Бог не счел своевременным употребить
в этом деле сверхъестественные средства, он по
крайней мере ограничивает человеческие деяния с
тем, чтобы при образовании конституций обстоятельств
а были всем, а люди являлись только обстоятельств
ами. Довольно часто получается даже так,
что стремясь к определенной цели, они достигают
другой цели, как это мы видели в английской конституции.
3. Права народа в собственном смысле довольно
часто вытекают из пожалований Суверенов, и в этом
случае их можно обосновать^ исторически; но у прав
суверена и аристократии, по крайней мере основных,
учредительных и коренных, если позволительно так
выразиться, прав, нет ни даты, ни творцов.
4. Даже пожалованиям Суверена всегда предшествов
ало состояние вещей, которое делало их необходимыми
и которое от него не зависело.
5, Хотя писаные законы всегда являются лишь
объявлениями предыдущих прав, надобно, однако,
многое для того, чтобы все, что может быть записано,
становилось таковым; и всегда в каждой конституции
есть даже нечто такое, что не может быть за"
"Нужно было бы быть безумцем, чтобы спрашивать, кто дал свободу
городам Спарты, Риму и т.д. Эти республики отнюдь не получили свои
грамоты из людских рук. Бог и природа их им вручили". - Sidney, Disc.

sur ie gouv., t. I, chap. 2. Автор вне подозрений. (Прим. Ж. де М.)
Алджернон Сидней (1622-1683) - английский политический деятель;
был обвинен в заговоре против Карла II и казнен, посмертно реабилитиров
ан. Местр ссылается на его книгу ("Discourses concerning government
etc."), впервые опубликованную в Лондоне в 1698 г. {Прим. пер.)
^ Местр употребляет принадлежащий старинному юридическому
языку глагол conster - быть обоснованным формально определенным обр
азом.
Рассуждения о Франции 83
писано^ и что необходимо оставить в темной и почит
аемой неясности под страхом свержения Госуд
арства.
6. Чем более пишется, тем более учреждение оказыв
ается слабым; причина этого ясна. Законы являются
лишь заявлениями о правах, а права заявляются
лишь тогда, когда на них наступают; так что множество
писаных конституционных законов свидетельствует
лишь о множестве потрясений и об опасности расп
ада.
Вот почему самым прочным учреждением непросвещенной
античности оказалось учреждение Лакедемонии,
где ничего не записали.
7. Ни одна нация не может даровать себе свободу,
если она ее не имеет^ Когда она начинает размышлять
о себе самой, ее законы созданы. Человеческое влияние
не простирается за пределы развития существующих
прав, которые, однако, недооценивались или осп
аривались. Если люди неблагоразумные преступают
эти границы безрассудными реформами, то нация теряет
то, что она имела, не достигая того, чего она же^
Мудрый Юм часто это отмечал. Приведу лишь следующую его цит
ату: "Это тот пункт английской конституции (право ремонстрации), где
очень трудно, лучше сказать, невозможно управлять посредством законов:
здесь надобно направлять скорее с помощью неких тонких идей, приходящихся
кстати и благопристойных, чем с помощью правильности законов и
предписаний". (Юм. История Англии. Карл 1, гл. Ill, примеч. Б.)
Как известно, Томас Пейн придерживался другого мнения. Он утвержд
ал, что конституция существует лишь тогда, когда ее можно положить
в карман. (Прим. Ж. де М.)
Право ремонстрации (от позднелет. remonstratio - указание) - право
парламента отказывать королевской власти в регистрации ее актов (без
чего они не могли войти в силу) на основании несоответствия этих актов
законам или обычаям. (Прим. пер)
^ Un populo uso a vivere sotto un principe, se per qualche accidente diventa
libero, con difficulU mantiene la liberti. Machiavel. Discorsi sopra Tilo Uvio,
lib.l, cap. XVI. (Прим. Ж. де М.)
"Народ, привыкший жить под властью государя и благодаря случаю
ставший свободным, с трудом сохраняет свободу." - Н.Макиавелли. Рассуждения
о первой декаде Тита Ливия. Кн. 1, гл. XVI (пер. с итальянского
Х.Хлодовского). Мест? приводит название главы. (Прим. пер.)
84 Жозеф де Мест?
лает. Отсюда вытекает необходимость лишь крайне
редкого обновления, всегда проводимого с умеренностью
и трепетом.
8. Если Провидение повелело быстрее образовать
политическую конституцию, то появляется человек,
наделенный непостижимой мощью: он говорит и он
заставляет себе повиноваться; но эти необыковенные
люди принадлежат, быть может, миру античному и
временам молодости наций. Как бы там ни было, вот
отличительная черта сих законодателей по преимуществу:
это короли или в высшей степени благородные
люди. В данном отношении нет и не может быть
никакого исключения. Именно с этой стороны грешило
учреждение Солона, самое непостоянное в античност
а^

Лучшие дни Афин только сокращались^, будучи к
тому же прерванными завоеваниями и тираниями; и
сам Солон видит Писистратидов.
^ Плутарх очень хорошо понял эту истину. Солон, по его рассказу, "не
мог достичь того, чтобы город продолжительное время находился в союзе
и согласии... потому что происходил он из простого люда, не был одним
из самых состоятельных в городе, имел средства к существованию лишь
как горожанин". - Жизнь Солона, пер. [на франц.] Ж.Амио. (Прим.
Ж. де М.)
По словам Плутарха, отец Солона по состоянию и положению относился
к "средним гражданам", но по происхождению принадлежал "к первому
по знатности дому". Солон "считал позорным брать у других, когда
сам происходил из семьи, привыкшей помогать другим. Поэтому еще в молодости
он занялся торговлей". (Плутарх. Избранные жизнеописания. T.I.
М" 1990, с. 157,158; пер. с лат. С.Соболевского). Напомним, что купеческие
занятия считались в античности делом унизительным, даже позорным для
родовитых людей. (Прим.пер.)
" Наес exfrema ftiit aetas imperatorum Atheniensium lphicratis, Chabriae,
Thimothei : neque post illonmi obitum quisquam (lux in illi urbe fuit dignus
memorii. Coin. Nep. Vit. Timoth., cap. IV. От Марафонской битвы до битвы
при Левктрах, выигранной Тимофеем, прошли 114 лет. Таков диапазон
славы Афин. (Прим. Ж. де М.)
"Ификрат, Хабрий, Тимофей - это было последнее поколение победоносных
афинских полководцев, после их смерти в государстве не осталось
ни одного военачальника, достойного упоминания". - Корнелий
Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Тимофей, 4. (Пер. с лат.
Н.Н.Трухиной).
Рассуждения о Франции 85
9W. Даже эти законодатели, обладавшие необыкновенной
мощью, всегда лишь собирали ранее существов
авшие элементы в обычаях и нравах народов; но
это объединение, это быстрое образование, походящие
на создание, осуществляются лишь во имя Господне.
Политика и религия образуют единый сплав: с трудом
отличают законодателя от священнослужителя; и эти
политические учреждения заключаются главным образом
в религиозных занятиях и церемониях^.
10. Свобода в каком-то смысле всегда была даром
Королей, ибо все свободные нации образованы были
Королями. Таково общее правило, а исключения, на
которые можно было бы указать, войдут в это правило
после обсуждения^.
11. Никогда не существовала свободная нация, котор
ая не имела бы в своей естественной конституции
столь же древние, как она сама, зародыши свободы; и
всегда лишь те права, которые существовали в естественной
конституции нации, ей удавалось успешно развив
ать путем принятия писаных основных законов.
12. Какое бы то ни было собрание людей не может обр
азовать нацию; такое предприятие превосходит по безумству
даже то, что все Бедламы вселенной могут породить
самого абсурдного и самого сумасбродного'^.
^ Этот параграф дополнительно вписан на полях рукописи.
^ Плутарх. Жизнь Нумы. (Прим. Ж. де М.)
' Neque ambigitur quin Brutus idem, qui tanturn glorae, superbo exacto
rege, meruit pessimo publico id facturus ftierit, si libertatis immaturae cupidine
priorum regum alicui regum extorsisset, etc. Til-Liv. II, 1. Весь отрывок весьма
достоин размышления. (Прим. Ж. де М.)
"И бесспорно, тот самый Брут, что стяжал столь великую славу изгнанием
Гордого царя, сослужил бы наихудшую службу общему делу, если
бы, возжелав преждевременной свободы, отнял бы царскую власть у когонибудь
из прежних царей". - Тит Ливии. История Рима от основания Город
а. Т. II, 1,3 (пер. Н.А.Поздняковой).

^ Е necessario che una solo sia quello che dia il modo, e della cui mente
dipenda, qualunque simile ordinazione. Machiavel., Disc. sopr. Tit.-Liv.. lib.l,
cap. IX. (Прим. Ж. де М.)
"...совершенно необходимо, чтобы один-единственный человек создав
ал облик нового строя и чтобы его разумом порождались все новые учреждения".
- Н.Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия.
Кн.1, гл. IX (пер. Х.Хлодовского).
86 Жозеф де Мест?
Подробно доказывать это предположение после
уже высказанного мною означало бы, как мне кажется,
неуважение к людям сведущим и слишком большую
честь невеждам.
13. Я говорил об одной главной черте истинных законод
ателей; а вот другая такая черта, которая весьма
примечательна и о которой легко можно было бы напис
ать целую книгу. Состоит же она в том, что эти законод
атели никогда не являются теми, кого называют
учеными мужами, что они ничего не пишут, что они
действуют, опираясь более на инстинкт и на побуждение,
чем на рассудок, что у них нет иного орудия дей-
ствия, как только некая духовная сила, которая смиряет
воли подобно ветру, гнущему траву.
Показывая, что это соображение есть лишь часть
общей истины исключительнейшей важности, я мог
бы высказать интересные вещи, но я опасаюсь уйти в
сторону: я предпочитаю обойтись без промежуточных
ступеней и прямо перейти к итогам.
Между теорией политики и законодательством существует
такая же разница, как между поэтикой и поэзией.
Знаменитый Монтескье в общей шкале умов является
по отошению к Ликургу тем, чем является
Ватте' ' по отношению к Гомеру или Расину.
Более того: оба эти дарования положительно исключ
ают друг друга, как это обнаружил пример
Локка, сильно споткнувшегося тогда, когда ему пришло
в ум желание составить законы для американцев.
Я видел, как один великий любитель Республики
серьезно сетовал на то, что Французы не заметили в
произведениях Юма работы под названием Проект совершенной
Республики. - О coecas hominum mentes!*.
^ Аббат Шарль Батте (1713-1789) был известен своими работами по
риторике и своими переводами; в частности, он перевел на французский
язык поэтические произведения Ариосто и Горация.
' О люди, слепые умом (мт.).
Рассуждения о Франции 87
Если перед вами оказывается обычный человек, облад
ающий здравым смыслом, но никогда и ни в каком
жанре не проявивший какого-либо внешнего признак
а своего превосходства, то вы отнюдь не в состоянии
утверждать, что он не может быть законодателем.
Нет никакого основания сказать да или нет; но
если речь идет о Бэконе, о Локке, о Монтескье и т.д.,
то говорите нет без колебаний; поскольку явленный
уже ими талант доказывает, что иной дар у них отсутствует^.
Естественным представляется приложение принципов,
изложенных мною выше, ко французской конституции;
но уместно рассмотреть ее с особой точки
зрения.
Самые великие противники французской Революции
чистосердечно должны согласиться с тем, что Комиссия
Одиннадцати, которая выработала последнюю
конституцию, судя по всем внешним признакам, облад
ает большим умом, чем ее произведение, и что она,
может быть, сделала все, что могла сделать. Для письменной
обработки Комиссия располагала противоречивыми
материалами, которые не позволяли ей следов
ать принципам; и одно лишь разделение властей,
хотя и разделять их будет, вроде, только стенка' з, является
все же прекрасной победой, одержанной над
предубеждениями нынешнего дня.

Но речь идет только о достоинстве, внутренне присущем
конституции. В мой замысел не входит изыскание
особых изъянов, которые удостоверяют нас в том,
что она не может быть прочной; вообще, все в этом
'^ Платон, Зенон и Хрисипп оставили после себя буквы и слова; но
Ликург оставил деяния (Плутарх, Жизнь Ликурга). Нет ни одной разумной
идеи в мире морали и политики, которая укрылась бы от здравого смысла
Плутарха. (Прим. Ж. де М.). Этого примечания нет в рукописи, оно добавлено
в издании 1821 т.
^ Ни в коем случае оба Совета не могут собираться в одном и том же
зале. - Конституция 1795 г., раздел V, ст. 60. (Прим. Ж. де М.).
88 Жозеф де Местр
отношении было сказано. Я укажу лишь на ошибку в
теории, которая послужила основой этой конституции
и которая ввела в заблуждение Французов с самого нач
ала их Революции.
Конституция 1795 года, точно так же, как появившиеся
ранее, создана для человека. Однако в мире отнюдь
нет общечеловека. В своей жизни мне довелось
видеть Французов, Итальянцев, Русских и т.д.; я знаю
даже, благодаря Монтескье, что можно быть Персиянином',
но касательно общечеловека я заявляю, что
не встречал такового в своей жизни; если он и существует,
то мне об этом неведомо.
Имеется ли такая страна во вселенной, где нельзя
было бы встретить нечто вроде Совета пятисот, Совет
а старейшин и Директории с пятью членами? Эта
конституция может быть предложена любым человеческим
общежитиям, начиная с Китая и кончая Женевой.
Но конституция, которая создана для всех наций,
не годится ни для одной: это чистая абстракция, схол
астическое произведение, выполненное для упражнения
ума согласно идеальной гипотезе^) и с которым
надобно обращаться к общечеловеку в тех вообр
ажаемых пространствах, где он обитает.
Что же есть конституция? не является ли она решением
следующей задачи?
При заданных населении, нравах, религии, географическом
положении, политических отношениях, бог
атствах, добрых и дурных свойствах какой-то определенной
нации найти законы, ей подходящие.
Однако эта задача не была даже поставлена в конституции
1795 года, которая помышляла лишь об общечеловеке.
^ Жозеф де Мест? первоначально написал:
"... идеальной гипотезе, подобное тем речам, которые мы готовили
учениками в школе в нашей первой молодости".
Рассуждения о Франции 89
Все вообразимые доводы объединяются ради установления
того, что божественная печать не коснулась
этого произведения. - Это всего лишь тема^.
Таким образом, уже в настоящий момент - сколько
признаков разрушения!
^ В старинном значении речи, сочиняемой школьником на заданную
тему.

Глава седьмая

Признаки ничтожества
во французском Правлении
Законодатель подобен Создателю: он трудится не
вечно; он производит на свет, а затем отдыхает. У всякого
истинного законодателя есть своя Суббота, и
прерывность - его отличительная черта; таким образом
Овидий изрек истину первостатейную, когда сказ
ал:
Quod caret alterna recquie durabile поп es^.

Если бы совершенство было уделом человеческой
природы, то всякий законодатель выступал бы лишь
единожды; хотя все наши произведения несовершенны
и по мере повреждения политических учреждений
Суверену приходится идти им на помощь с новыми закон
ами, но все же человеческое законодательство приближ
ается к своему образцу путем той прерывности, о
которой я только что говорил. Отдых столь же его возвыш
ает, что и первоначальное дело: чем больше оно
совершает работы, тем более его произведение является
человеческим, то есть непрочным.
Обратитесь к трудам трех национальных собраний
Франции - какое необыкновенное количество законов!
Начиная с 1 июля 1789 года и по октябрь
1791 года, национальное собрание приняло
их в числе: 2557
законодательное собрание за одиннадцать
с половиной месяцев приняло: 1712
I Her.. IV, 89.
"Прочности первый залог ~- положенья обратного отдых". - Овидий.
Героини. IV, 89 (пер. с лаг. Ф.Ф.Зелинского).
Рассуждения о Франции 91
Национальный Конвент, с первого дня
Республики и по 4 брюмера 4-го года
(26 октября 1795 г.), за 57 месяцев,
принял: 11210
ИТОГО 154792
Я сомневаюсь, что три рода Королей Франции произвели
на свет собрание такой силы. Когда размышляешь
об этом бесконечном количестве законов, то испытыв
аешь поочередно два весьма различных чувств
а: первое есть восхищение или, по меньшей мере,
удивление; вместе с г-ном Бсрком^ удивляешься тому,
что эта нация, легкомыслие которой вошло в пословицу,
породила столь упорных тружеников. Здание этих
законов есть творение Атлантово, вид которого ошеломляет.
Но удивление сразу же переходит в жалость,
когда подумаешь о ничтожестве этих законов; и тогда
видишь лишь детей, которые убиваются ради построения
огромного карточного дома.
Почему столь много законов? - Потому что нет
никакого законодателя.
Что сделали так называемые законодатели в течение
шести лет? - Ничего; ибо разрушение не есть
созидание.
Не устаешь от созерцания невероятного зрелища
нации, наделившей себя тремя конституциями за пять
лет^. Ни один законодатель не колебался; он говорит
^ Этот подсчет, произведений во Франции, привела одна иностранная
газета в феврале 1796 г. Это число - 15479 законов за менее чем шесть
лет - мне уже казалось весьма правдивым, пока я не обнаружил среди
моих записей утверждение одного весьма любезного журналиста, безусловно
полагающего в своих блестящих листках (Котидьен за 30 ноября
1796 г., ь218), что французская Республика обладает двумя миллионами
и несколькими сотнями тысяч напечатанных законов и миллионом восьмист
а тысячами ненапечатанных законов. - Что касается меня, то я с
этим согласен. (Прим. Ж. де М.)
^ В своих Размышлениях о революции во Франции, 1790.
^ Конституции 3 сентября 1791 г., 24 июня 1793 г. и 5 фруктидора
III года (22 августа 1795 г.).
92 Жозеф де Мест?

fiat* на свой лад, и махина движется. Несмотря на различные
усилия, которые предприняли в этом смысле
три собрания, дела шли все хуже и хуже, поскольку
сочинению законодателей все более и более не хватало
постоянного одобрения Нации.
Конституция 1791 года несомненно представляет
собой прекрасный памятник безумству; необходимо,
однако, признать, что этот памятник вызвал восторг
Французов; и большинство нации с охотой, хотя и
очень безрассудно, принесло присягу Нации, Закону и
Королю. Французы до такой степени увлеклись той
конституцией, что спустя много времени, когда вопрос
о ней больше не стоял, довольно часто среди
них слышались речи о том, что для возвращения к
истинной монархии надо бы пройти через конституцию
1791 года. В сущности, это походило на то,
как если бы сказали, что для возвращения из Азии в
Европу надобно пройти через луну; но я говорю только
о факте^
Конституция Кондорсе^ никогда не была подвергнут
а испытанию, она этого и не стоила; та конституция,
которую ей предпочли и которая являлась делом
Да совершится! (лат.).
^ Один умный человек, у которого имелись свои причины для того,
чтобы хвалить эту конституцию, и который движим абсолютным желанием
представить ее памятником запечатленного разума, соглашается, однако,
что, если не говорить об ужасе, внушаемом двумя палатами и ограничением
вето, она содержит еще много других анархических принципов (20
или 30, к примеру). Читайте "Взгляд на Французскую революцию друга порядк
а и законов", сочинение Г-на М...** Гамбург, 1794, с.28 и 77. (Coup
d'oeil sur la Revolution francaise, par un ami de l'ordre et des lois). Но то, что
следует далее, более занимательно. Эта конституция, пишет автор, грешит
не тем. что она содержит, но тем, что ей недостает. Там же, с.27.
Само собой разумеется: конституция 1791 г. была бы совершенной, если
бы она была создана: это Аполлон Бельведерский за вычетом статуи и пьедест
ала. (Прим. Ж. де М.)
** Г-н генерал де Монтескье. (Прим. Ж. де М.)
^ 11 октября 1792 г. Конвент назначил Конституционный комитет в
составе девяти членов. Именно Кондорсе был докладчиком по проекту
конституции и ее вдохновителем.
Рассуждения о Франции 93
рук нескольких головорезов^, нравилась, однако, им
подобным, а фаланга ее почитателей благодаря Революции
немалочисленна во Франции; таким образом,
если все брать в расчет, за сегодняшней конституцией
среди всех трех стояло наименьшее число заговорщиков.
В первичных ассамблеях, которые ее принимали
(судя по тому, что заявляют правители), многие их
участники наивно написали: принято за неимением
лучшего. Таково, действительно, общее настроение
Нации. Она подчинилась из-за усталости, отчаявшись
найти что-то лучшее: при переизбытке зол, ее удручающих,
она поверила, что может перевести дух под этим
чахлым деревцем; она предпочла дурную гавань бушующему
морю; но нигде не было видно убежденности и
сердечного согласия. Если бы эта конституция была созд
ана для Французов, то благодаря непобедимой силе
опыта она каждодневно приобретала бы новых сторонников:
однако происходит как раз обратное; ежеминутно
видны новые отступники от демократии: только равнодушием,
только страхом держится трон Пентархов^;
самые проницательные и самые беспристрастные путешественники,
объездив Францию, единодушно заявляют:
Это Республика без республиканцев.
Но если сила правителей вся целиком коренится в
любви подданных, в чем столь много увещевали королей;
если страх сам по себе есть недостаточное средство
поддержания суверенитетов, то что же должны
мы думать о французской Республике?

" После государственного переворота 31 мая 1793 г. против Бриссо и
Жиронды восторжествовавшие монтаньяры добились включения в Конституционный
комитет, созданный II октября 1792 г., пяти новых членов.
Ими были Эро де Сешелл, Рамель, Сен-Жюст, Матье и Кутон. Написал
новую Конституцию II года Эро де Сешелл. Он представил ее II июня
Конвенту, проект был принят тринадитью днями спустя, т.е. 24 июня 1793 г.
Напомним, что Кондорсе как жирондист был арестован и в тюрьме
покончил с собой (Прим. пер.)
^ Пяти членов Директории.
94 Жозеф де Местр
Откройте^) глаза и вы увидите, что она не
живет^. Какой громадный аппарат! какое множество
пружин и колес! как грохочут сталкивающиеся одна с
другой части! какое великое множество людей, заним
ающихся устранением произведенного ущерба! Все
возвещает о том, что природа не имеет никакого отношения
к этим движениям; ибо первая черта ее творений
есть мощь, к которой добавляется экономия
средств: поскольку все размещается на своих местах,
нет никаких сотрясений, никаких колыханий. Из-за
слабости всех трений нет никакого шума, и это молчание
величественно. Именно так в физической механике
- полным равновесием, сбалансированностью и
точной симметрией частей - достигается то, что сама
торжественность движения предстает перед удовлетворенным
глазом как покой.
(") Перед этой фразой был следующий текст, зачеркнутый в рукописи:
"Своими собственными силами человек создает лишь автоматы,
это Вокансон, подражающий творениям; чтобы быть Прометеем,
надо вознестись на небеса".
^ Здесь находится текст, зачеркнутый в рукописи:
"Как поддерживает себя французское правительство? - тюремными
заключениями, обысками на дому, проводимыми Военными
комиссиями, проскрипциями, всеми революционными мерами.
Оно выдаст карточку, по которой разрешается есть хлеб. Оно кормит
шестьсот тысяч жителей Парижа как птиц в клетке, и еду они
получают, как из клюва, с кончика штыка. Пушки, направленные на
галереи для гулянья, поддерживают в них порядок и веселье; в сем
спектакле правительство есть все: это оно его представляет, это оно
поет, это оно аплодирует. Его солдаты окружают зал и всегда готовы
взять его приступом. Ночью ли, днем ли солдаты следят за гражд
анами, а другие солдаты смотрят за этими солдатами. Города находятся
на военном положении, и Военные комиссии затмевают
собой суды. Какой громадный аппарат! Посмотрите, сколько людей
заняты тем, что приводят в движение этот манекен! Шарниры, которыми
снабдили все его сочленения, делают манекен слабым вместо
того, чтобы сделать его гибким. Брусья, продетые под мышками,
держат его в стоячем положении. Он поворачивает голову, когда
рука ею вертит. Он идет вперед, движимый внешней силой, которая
заставляет его передвигать одну ногу за другой. Но именно все эти
умножающиеся подпорки доказывают его ничтожество. В них не
было бы нужды, если бы дух говорил ему: Иди!".
Рассуждения о Франции 95
Таким образом, суверенитет полностью отсутствует
во Франции. Все искусственно, все насильственно,
все предвещает, что подобный порядок вещей не
может быть прочным^).
Современная философия одновременно слишком
материальна и слишком самонадеянна, чтобы увидеть
истинные пружины политического мира. Одно
из ее безумий составлят вера в то, что какое-то собрание
может учредить нацию; что конституция, то
есть совокупность основных законов, которые годятся
для нации и которые должны снабдить ее
той или иной формой правления, представляет собой
такое же произведение, как любое иное, требующее
лишь ума, знаний и упражнений; что можно обучиться
своему ремеслу основателя, и что люди,
однажды это замыслив, могут сказать другим людям:
соорудите нам правление, как говорят рабочему:
соорудите нам пожарный насос или чулочновяз
альный станок.

Однако есть истина столь же доказуемая в своем
роде, как теорема в математике: что никакое великое
учреждение не является результатом обсуждения,
что человеческим произведениям присуща бренность,
соответствующая количеству людей, в них участвующих,
и научному и рассудочному снаряжению, которое
к ним применяется априори.
Писаная конституция, подобная той, которая правит
сегодня Французами, является лишь автоматом,
который имеет одни внешние формы жизни. Человек,
предоставленный своим собственным силам, есть в
^ Следующий текст был зачеркнут в рукописи:
"Наблюдатели, заблуждающиеся на этот счет, отдают дань традиции
их века, смертный грех которого состоит в том что он разошелся
с духовным миром. Если наша философия абсурдна, то потому,
что она вся механистична".
96 Жозеф де Местр
лучшем случае изделие Вокансона^; чтобы быть
Прометеем, надо вознестись на небеса; ибо законод
атель не может себе подчинять ни силой, ни рассудком^.
Можно сказать сейчас, что опыт произведен; вним
ательность изменяет тем, кто говорит, что французск
ая конституция идет вперед: конституцию приним
ают за правление. Последнее представляет собой
весьма развитый деспотизм, который лишь слишком
быстро шагает; но конституция существует разве что
на бумаге. Ее соблюдают, ее нарушают в зависимости
от интересов правителей"; народ ни за что не считают,
и оскорбления, которые его господа ему наносят,
облекая в формы уважения, вполне способны излечить
его от заблуждений.
Жизнь правления в некотором роде столь же ре-
альна, как жизнь человека; ее чувствуешь или, лучше
сказать, ее видишь, и никто не может ошибиться на
этот счет. Я умоляю всех Французов, имеющих совесть,
спросить себя, не пришлось ли им совершить
известное насилие над собой, чтобы наделить своих
представителей званием законодателей; не вызывает
ли у них это церемониальное и куртуазное звание легкого
напряжения, несколько напоминающего то, которое
они испытывали, при старом порядке, когда им
^ Жак де Вокансон (1709-1782) был одним из величайших французских
механиков. Он родился в Гренобле, где Местр мог его встретить. Бго
автоматы, такие как Игрок на флейте, Игрок на тамбурине или Утка, сдел
али Вокансона знаменитым во всей Европе. Его изобретательный ум особенно
хорошо развернулся в деле улучшения шелковых мануфактур и
ткацких станков.
^ Руссо. Об общественном договоре, кн. II, гл. VII. Надо без устали
наблюдать за этим человеком и застигать его каждый раз, когда он по рассеянности
изрекает какую-либо истину. (Прим. Ж. де М.)
' ^ Члены Конвента с помощью Декрета о двух третях продлили свои
полномочия законодателей: две трети депутатов, которых предстояло избр
ать, обязательно должны были состоять из выбывающих членов Конвент
а. Почти единственный в своем роде пример циничного презрения к
обыкновениям в области конституционного права.
Рассуждения о Франции 97
хотелось протитуловать Графом или Маркизом сына
королевского секретаря?
Всякая честь идет от Бога, говорит старец
Гомер^; он говорит как святой Павел, буквально его
словами, не совершая, однако плагиата. Доподлинно,
что от человека не зависит передача этого неизъяснимого
свойства, называемого достоинством. Одному
суверенитету по преимуществу принадлежит честь;
именно из него, как из обширного водоема, она пролив
алась, будучи исчислена, взвешена, измерена, на
сословия и на отдельных людей.

Я заметил, что одного члена законодательного корпус
а, заявившего публично и письменно о своем
РАНГЕ, подняли на смех газеты, ибо в действительности
никакого ранга во Франции нет, а есть лишь
власть, которая обязана единственно силе. Народ
видит в одном депутате лишь семьсот пятидесятую
часть ^ власти, могущей причинить немало зла. Уваж
аемым депутат является отнюдь не потому, что он
депутат, но потому, что он достоин уважения. Все,
без сомнения, желали бы, чтобы была произнесена
речь Г-на Симеона о разводе^, но все предпочитали
бы, чтобы произнесена она была в легитимном собрании.
Может быть, я заблуждаюсь, но та заработная
плата, которую с помощью тщеславного неологизма
называют жалованием, предупреждает, мне кажется,
против французского представительства. В свободном,
благодаря закону, и независимом, благодаря
'2 Илиада. 1, 178. (Прим. Ж. де М.)
"Всякая честь идет от Бога" - не совсем верный перевод полустишья:
0е&, яои т61 т6 у' e5(aiev.
Перевод Н.И.Гнедича: "Храбростью ты знаменит; но она дарование
бога".
^ Согласно Конституции III года, общее число депутатов обоих Советов
устанавливалось в 750 человек.
^ Депутат от департамента Буш-дю-Рон в Совете старейшин Симеон
выразил свое отрицательное отношение к разводу 5 плювиоза V года
(24 января 1797 г.).
4 - 1931
98 Жозеф де Местр
своему состоянию, англичанине, который приезжает в
Лондон за свой счет, чтобы представлять Нацию, есть
что-то внушительное. Но эти французские законодатели,
взимающие с Нации пять или шесть миллионов
ливров за то, что они наделяют ее законами; эти изготовители
декретов, осуществляющие национальный
суверенитет при условии получения восьми мириагр
аммов пшеницы в день^, живут за счет своей возможности
законодательствовать; такие люди, по правде
говоря, весьма мало впечатляют ум; и если спросить
себя, чего же они стоят, то воображение не может
удержаться от того, чтобы не оценивать их в пшенице.
В Англии эти две магические буквы - М.Р.^,
присоединенные к самому безвестному имени, сразу
же его возвышают и дают ему право на отличный
брачный союз. Во Франции человек, который домог
ался бы места депутата для того, чтобы добиться заключения
в свою пользу неравного брака, очевидно,
просчитался бы весьма серьезно.
Ибо всякий представитель - любое, все равно
какое орудие ложного суверенитета - может вызыв
ать только любопытство либо страх.
Невероятная слабость одинокой человеческой
власти такова, что она сама не может даже узаконить
какое-либо платье. Сколько докладов было представлено
Законодательному корпусу относительно одежды
его членов? По меньшей мере три или четыре, но всегд
а напрасно. За границей продают изображения этих
прекрасных костюмов, в то время как парижское мнение
их не признает.
Обычная одежда, современница великого события,
может быть узаконена этим событием; тогда черты, ее

^ Конституция III года установила размер годового жалования парламент
ариям в 3000 мириаграммов пшеницы.
Мириаграмм - вес в 10 000 граммов. {Прим. пер.)
^ Член Парламента - Member of Parliament {англ.).
Рассуждения о Франции 99
отличающие, избавляют ее от господства моды: в то
время как другие одежды изменяются, эта остается все
такой же, и уважение окружает ее навсегда. Примерно
таким же образом создаются одеяния высших должностных
лиц.
Для того, кто все подвергает рассмотрению, может
быть любопытным наблюдение, согласно которому из
всех революционных убранств единственно утвердились
в какой-то степени перевязь и султан, принадлеж
ащие кавалерии. Они продолжают существовать,
хотя и поблекли, как те деревья, уже лишенные питательных
соков, но еще не потерявшие красоты. Госуд
арственный чиновник, украшенный этими опозоренными
знаками, немало походит на разбойника, блистающего
в одеждах человека, только что им раздетого.
Я не знаю, хорошо ли я читаю, но везде я прочитыв
аю ничтожество этого правления.
Пусть особое внимание будет обращено на следующее:
именно победы Французов создали иллюзии
относительно прочности их правления: блеск военных
успехов ослепляет даже людей здравомыслящих, которые
не замечают прежде всего того, до какой степени
эти успехи не причастны к устойчивости Республики.
Нации одерживали победы при всевозможных
правлениях: и даже революции, возбуждая умы, ведут
к победам. Французам всегда будет сопутствовать
успех в войне при твердом правлении, у которого дост
анет ума презирать их, восхваляя, и бросать их на
врага как ядра, обещая им эпитафии в газетах.
Это Робеспьер по-прежнему выигрывает сейчас
битвы, это его железный деспотизм ведет Французов
к бойне и к победе. Властители Франции добились успехов,
свидетелями которых мы являемся, потому
лишь, что не жалели золота и крови и заставляли напряг
ать все силы. Нация в высшей степени отважная,
возбуждаемая каким-либо фанатизмом и ведомая уме4*
100 Жозеф де Мест?
лыми генералами, всегда будет победительницей, но
дорого заплатит за свои завоевания. Разве конституция
1793 года получила печать долголетия благодаря
трем годам побед, в центре которых она оказалась?
Почему с конституцией 1795 года должно бы получиться
иначе? и почему победа должна бы придать ей
такой характер, который она не смогла сообщить другой?
Вообще, характер наций всегда остается неизменным.
Барклай в шестнадцатом веке очень удачно обрисов
ал характер Французов в военном отношении:
Это нация, говорит он, в высшей степени отважная
и у себя дома представляющая непобедимую армаду;
но когда она выступает за свои пределы, она уже не
та. Отсюда происходит то, что ей никогда не удавалось
сохранить свое владычество над чужими народ
ами, и что только несчастье делает ее мощной^.
Никто не ощущает лучше меня, что нынешние обстоятельств
а необычайны, что мы, очень может быть,
вовсе не увидим того, что всегда видели; но этот вопрос
не относится к предмету моего труда. Мне достаточно
указать на ложность следующего умозаключения:
Республика победоносна; следовательно, она
будет прочной. Если бы надо было непременно пророчествов
ать, то я скорее бы сказал: она жива благодаря
войне; следовательно, мир ее похоронит.

Автор какой-нибудь физической системы несомненно
аплодировал бы себе, если бы в его пользу говорили
все данные природы. Я же могу привести в
подтверждение моих размышлений все данные истории.
Я добросовестно рассматриваю памятники, которые
она нам предоставляет, и не усматриваю ничего
благоприятствущего этой химерической системе об^
Gens annis strenua indomitae intra se molis; at ubi in exteros exundat,
statim impetus sui oblita: eo modo nec dui externum imperium tenuit, et sola in
exitium sui potens. J.Barclaius, Icon. animanim, cap. III. (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 101
суждения и политического строительства с помощью
сделанных ранее умозаключений. Самое большое, что
можно было бы сделать, это привести пример Америки;
но я уже заранее ответил'^, говоря, что не пришло
время приводить ее пример. Я добавлю, однако, небольшую
толику размышлений.
1. Английская Америка имела короля, но она его
не видела; великолепие монархии было ей чуждо, и
суверен был для нее подобен какой-то сверхъестественной
силе, которая не воспринимается чувствами.
2. Она обладала демократическими началами, которые
наличествуют в конституции метрополии.
3. Она обладала, сверх того, людьми, принесенными
ей толпою ее первых поселенцев, урожденными
посреди религиозных и политических потрясений,
людьми, почти поголовно исполненными республик
анским духом.
4. Используя эти начала, и по сходству с тремя
властями, которые они унаследовала от предков. Америк
анцы построили^, а отнюдь не уничтожили все до
основания, как Французы.
Но все, что есть действительно нового в их конституции,
все, что проистекает из совместного обсуждения,
является самым хрупким в мире; невозможно
было бы собрать большее количество признаков слабости
и недействительности.
Я не только совершенно не верю в устойчивость
американского правления, но и особые учреждения
английской Америки не внушают мне никакого доверия.
Например, города, охваченные весьма малопочтенной
ревностью, не смогли условиться относительно
места, где бы заседал Конгресс; ни один из них не
^ См. выше, гл. IV.
^Американская конституция 1787 г. заимствовала великие принципы
английского либерализма; строгое разделение властей, двухпалатное пропорцион
альное представительство и т.д. Однако новым в ней было учреждение
федерального устройства.
102 Жозеф де Мест?
захотел уступить эту честь другому. В результате
было решено возвести новый город, который являлся
бы резиденцией правителей. Было выбрано одно из
самых удобных мест на берегу большой реки, установлено,
что город будет называться Вашингтон^',
определено местоположение всех публичных зданий;
едва приступили к осуществлению дела, а план царствующего
города уже распространяется по всей Европе.
По сути дела, здесь нет ничего, что выходило бы за
пределы силы человеческой власти. Вполне можно построить
город: однако в данном деле слишком много
умысла, слишком много человеческой природы, и
можно было бы с успехом поставить тысячу против
одного, что город не построится, или что он не будет
называться Вашингтоном, или что Конгресс не будет
там находиться^ 1.

^ Целиком сочиненную федеральную столицу начали сооружал" в
1791 г. по планам "на французский манер", составленным архитектором
Пьером Л'Анфаном. В 1800 г. правительство туда переселилось.
^ Жозеф де Местр смягчил впоследствии свое неосмотрительное
предсказание. В собственный экземпляр ".Рассуждений" (второе издание,
1797 г.) он вписал, будучи в Санкт-Петербурге, следующее замечание к
этому абзацу: "Вашингтон есть город скорее обозначенный, чем построенный.
Ему понадобится еще 50 лет, чтобы значить хоть что-нибудь". В изд
ании 1821 г. это замечание отсутствует.

Глава восьмая^

О старой французской Конституции.
Отступление о Короле
и о его обращении к Французам
в июле 1795 года
Существовали три различных взгляда на старую
французскую конституцию: одни^ полагали, что нация
никогда не обладала конституцией; другие^ утверждали
противоположное; некоторые^, наконец, как это
бывает во всех важных делах, придерживались промежуточного
суждения: они допускали, что Французы
действительно имели конституцию, но что она никоим
образом не соблюдалась.
Первое мнение поддержать невозможно; два других
в действительности вовсе не противоречат друг
другу.
* Эта глава о старой французской конституции не понравилась Людовику
XVIII* и его окружению. Граф д'Аварей сообщил об этом Жозефу де
Местру в переписке, и это сообщение стало источником многих огорчений
для автора "Рассуждений". Д'Аварей требовал переработать текст, имея в
виду второе издание. Жозеф де Местр отказался, ибо развивавшиеся им положения
отвечали его глубоким убеждениям; однако он согласился напис
ать Постскриптум, который вошел во второе и последующие издания. По
этому вопросу см.: E.Daudet. J. de Maistre et Blacas, p. 3-47.
Напомним, что в 1795 г. умер в заточении сын казненного короля -
Людовик XVII; королем был объявлен брат Людовика XVI, граф Прованский,
ставший Людовиком XVIII. (Прим. пер)
^ Конституанты, или монархиствующие, партия Неккера, Калонна,
Лалли-Толландаля, Мунье, Малле дю Пана.
- Конституционалисты, или убежденные монархисты (ультрароялисты),
вроде д'Антрега, Монгайяра и др.
* Тезис высшей королевской администрации, советников короля, интенд
антов, некоторых председателей парламентов, или судебных палат. В
записках, донесениях или эссе (см. тексты Оже де Монтиона, Никола Жаннон
а) все они пытались доказать, что [для спасения монархии] достаточно
было покончить с злоупотреблениями, затемнявшими мало-помалу, на
протяжении истории, смысл "конституции", которая, не будучи писаной,
тем не менее существовала. Жозеф де Местр в 1796 г. придерживался подобного
же мнения.
104 Жозеф де Мест?
Ошибка тех, кто утверждает, что Франция совершенно
была лишена конституции, проистекает из
сильного заблуждения относительно человеческой
власти, предыдущих обсуждений и писаных законов.
Если чистосердечный человек, имея за душой
только здравый смысл и порядочность, вопрошает, что
же это такое - старая французская конституция, ему
можно смело ответить:
"Это то, что вы ощущаете, когда находитесь во
Франции; это такое соединение свободы и власти, законов
и воззрений, которое заставляет думать иностр
анца, подданного какой-либо монархии и путешествующего
по Франции, что он пребывает под иным
правлением, нежели его собственное".

Но если имеется желание рассмотреть вопрос
поглубже, то в памятниках французского публичного
права обнаружатся свойства и законы, которые
возвышают Францию над всеми известными монархиями.
Особенное свойство этой монархии заключается в
том, что она обладает неким теократическим началом,
которое отличает ее и позволило ей сохраняться четырн
адцать сотен лет: нет ничего более национального,
чем это начало. Епископы, наследовавшие друид
ам, лишь только совершенствовали его.
Я не думаю, что какая-либо иная европейская мон
архия использовала бы ради блага Государства
большее число высших священнослужителей в гражд
анском управлении. Я мысленно восхожу от миротворц
а Флери^ к Св.Одену^ и Св.Леже^ и стольким
^ Кардинал де Флери (1653-1743) был государственным министром,
фактически - премьер-министром при Людовике XV (1726-1743).
^ Святой Оден (605-683), епископ Руанский, канцлер Дагобера 1.
" Святой Леже (616-678), епископ Отенский, советник королевы-регентши
СвБатильды во время малолетства Клотаря III.
Рассуждения о Франции 105
другим, политически так отличившимся во мраке их
века; к этим настоящим Орфеям Франции, очаровыв
авшим своей лирой тигров и заставлявшим горные
дубы двигаться за ними: я сомневаюсь, что возможно
было бы указать на подобную череду где-нибудь
еще.
Однако, если во Франции духовенство было одной
из трех опор престола и играло столь значительную
роль в народных собраниях, в судах, в кабинете министров
и посольствах, то его влияние на гражданскую
администрацию не ощущалось или ощущалось очень
слабо; и даже если священник являлся премьер-министром,
во Франции никогда не было правления священников.
Все влияния были хорошо уравновешены, и каждый
занимал свое место. С этой точки зрения на Францию
более всего походила Англия. Если когда-нибудь
она вычеркнет из своего политического языка эти
слова: Church and state*, ее правление погибнет, как
погибло правление ее соперницы.
Во Франции модно было говорить (ибо в этой
стране на все есть своя мода), что здесь живут в подневолье.
Но почему же слово гражданин существовало
во французском языке даже до того, как Революция
завладела им, дабы его обесчестить, слово, которое не
может быть переведено на другие европейские языки?
Луи Расин** от имени своего города Парижа адресовал
королю Франции эту прекрасную строфу:
При короле-гражданине
каждый гражданин - король.
Дабы восхвалить патриотизм Француза, говорили:
это великий гражданин. Напрасны были старания
переложить это выражение на другие наши языки; вы*
Церковь и государство (англ.).
" Луи Расии (1692-1763), сын Жана Расина, автор поэмы "Религия".
(Прим. пер.)
106 Жозеф де Мест?
ражения gross burger - на немецком^ gran cittadino
- на итальянском вряд ли будут удовлетворительны^.
Но достаточно об общих вещах.

Несколько членов старой магистратуры собрали и
развили принципы французской Монархии в любопытной
книге, которая, думается, заслуживает всяческого
доверия Французов^.
Эти магистраты начинают, как надлежит, с королевских
прерогатив, и, разумеется, нет ничего более
великолепного.
"Конституция наделяет короля законодательной
властью: от него исходит вся юрисдикция. Ему при8
Burger: verbum apud nos et ignobile*. J.A.Emesti, in Dedical. Op.
Ciceronis, Halae, 1777, p. 79. (Прим. Ж. де М.)
'Бюргер: унизительное слово, которое гнетет нас и обесчещивает (пат.).
9 Руссо сделал нелепое замечание об этом слове гражданин в своем
"Общественном договоре" (кн. 1, гл. VI). Без тени смущения он обвиняет
очень знающего человека в том, что тот допустил по этому поводу серьезную
ошибку, хотя сам он, Жан-Жак, тяжко ошибается в каждой строчке;
он выказывает равное невежество в отношении языков, метафизики и истории.
(Прим. Ж. де М.)
"Очень знающий человек" - это Боден, которого Руссо обвинил в
том, что тот спутал понятия буржуа и гражданина в первой книге "О республике",
гл. VI. В действительности же Руссо говорил о положении дел
в Женеве и обращался, видимо, к содержащему ошибки изданию Бодена
(см. Rousseau ОС, III, Ы. de la P16iade. Paris, 1963, p. 1446, n.7).
'^ В период между летом 1791 г. и 1792 г. магистраты ряда парламентов*
Франции неоднократно встречались в Германии и Люксембурге для
подготовки, а затем и составления трактата об основополагающих принцип
ах французской монархии Его передали членам королевской семьи в октябре
1792 г. 14 апреля 1793 г. старший брат короля посоветовал сохранить
трактат в тайне. В сентябре того же года состоялось новое собрание магистр
атов, после которого в книгу были внесены замечания. Видимо, Никола
Жаннон, бывший председатель парламента Бургундии, был человеком, который,
несмотря на предупреждение королевской семьи, взял на себя иници
ативу публикации труда (без имени автора) под названием "Развитие основопол
агающих принципов французской монархии". - Developpement
des principesfondamentaux de la monarchie franfoise, S.I. (NeueMtel), 1795,
in-8ш, XXXII-385 p.
Речь идет о судебно-административных учреждениях, которые до революции
существовали в Париже (высшая апелляционная инстанция в стране)
и в провинциях. Эти учреждения обладали правом регистрации актов королевской
власти (после чего последние входили в законную силу) и правом
ремонстрации, т.е. могли отклонить такую регистрацию. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 107
надлежат право творить суд и препоручать его отправление
должностным лицам; право помилования, жалов
ания привилегиями и наградами; распоряжение
должностями, возведение во дворянство; созыв и роспуск
народных собраний, когда его мудрость подсказыв
ает ему это; заключение мира и объявление войны,
призывов в армию", стр. 28.
То были, вне сомнения, прерогативы великие, но
посмотрим, что же французская конституция положил
а на другую чашу весов.
"Король правит только посредством закона и не
имеет власти делать все то, что ему заблагорассудится)),
стр. 364.
"Есть законы, которые короли сами признали для
себя, но, согласно знаменитому выражению, - в счастливой
невозможности нарушить их; это законы королевств
а, отличные от законов для единичных случаев,
или внеконституционных, называемых "законами
Короля", стр. 29 и 30.
"Так, например, корона наследуется строго по
линии мужского первородства".

"Браки принцев крови, заключенные без соизволения
короля, лишены законной силы. Если правящая
династия угасла, нация провозглашает себе короля, и
т.д.", стр. 263 и пр.
"Короли как верховные законодатели всегда выск
азывались в утвердительной форме, обнародуя свои
законы. Однако существует еще и согласие народа; но
это согласие выражает только пожелание, признание и
приятие его нацией", стр. 2714.
" Если очень внимательно рассмотреть это выступление Нации, то
увидишь в нем что-то меньше участия в законодательной власти и что-то
больше простого согласия. Это пример из того порядка вещей, которые
лучше оставить в некой неясности и которые не могут быть подвергнуты
людским установлениям: это самая божественная часть конституций, если
можно так выразиться. Нередко говорят: достаточно лишь создать закон,
чтобы знать, как подходить к делу. Не всегда: существуют и особые ограничения.
(Прим. Ж. де М.)
108 Жозеф де Местр
"Три сословия, три палаты, три обсуждения: именно
таким образом представлена нация. Выводом из
этих обсуждений, если он единодушен, является пожел
ание Генеральных Штатов", стр. 332.
"Законы королевства могут приниматься только на
собрании всего королевства, при общем согласии
представителей трех сословий. Государь не может
преступить эти законы; и если он осмеливается притронуться
к ним, все сделанное им может быть отменено
его преемником", стр. 292, 293.
"Необходимость согласия нации на установление
податей - это истина, неоспоримо признаваемая королями",
стр. 302.
"Пожелание двух сословий не может связывать
третье, если не выражено его согласие", стр. 302.
"Согласие Генеральных Штатов обязательно для
признания законным любого пожизненного отчуждения
домена, стр. 303. И подобный же надзор вверен им
во избежание любого отторжения частей королевств
а", стр. 304.
"Правосудие отправляется, от имени короля, магистр
атами, которые толкуют законы и следят, чтобы
они ни в чем не противоречили основополагающим
законам", стр. 343. В число их обязанностей входит
защита от оказавшейся в заблуждении воли суверена.
Именно из этого принципа исходил знаменитый канцлер
де л'0питаль, когда он говорил, обращаясь к Парижскому
Парламенту в 1561 году: Магистраты отнюдь
не должны впадать в робость ни перед скоротечным
гневом суверенов, ни перед страхом немилости,
но всегда помнить о клятве подчиняться ордонанс
ам, которые являются подлинными повелениями королей,
стр. 345.
Вспомним, как Людовик XI, остановленный двой-
ным отказом своего парламента, отступился от неконституционного
отчуждения, стр. 343.
Рассуждения о Франции 109
Вспомним, как Людовик XIV торжественно призн
ал право на свободную проверку соответствия его
актов [закону], стр. 347, и приказал своим магистрат
ам не повиноваться ему, под страхом наказания за
ослушание, если он направит им указания, противореч
ащие закону, стр. 345. Этот указ - вовсе не игра
слов: Король запрещает повиноваться человеку; у него
нет большего врага.

Этот великолепный монарх приказал также своим
магистратам считать не имеющими законной силы
любые [королевские] жалованные грамоты, содержащие
пункты о передаче дела в высшую инстанцию или
поручения о судебном рассмотрении гражданских и
уголовных дел и даже приказал карать предьявителей
таких грамот, стр. 363.
Магистраты восклицают: "Счастлива земля, где
порабощение неведомо!", стр. 361. А прелат, известный
своим милосердием и ученостью (Флсри'2), напис
ал, излагая публичное право во Франции: Во Франции
все частные лица свободны; нет никакого рабств
а: есть свобода выбора местожительства, перемещения,
торговли, браков, выбора профессии, приобретения
имущества и распоряжения им, наследования,
стр. 362.
"Военная власть никоим образом не должна вмешив
аться в дела гражданского управления". Губернаторы
провинций располагают лишь тем, что имеет
отношение к вооруженной силе, они могут воспользов
аться ею только против врагов Государства, а не
против гражданина, который подчинен государственному
правосудию, стр. 364.
^ Fleuri : Droil Public de France. 1769, 2 vol.
Клод Флери (1640-1723), известный галликанский прелат, член
Французской академии, духовник Людовика XV в 1716 г. Он написал
"Церковную историю" (Hisloire ecclesiastique) в 20 томах. Местр часто цитирует
Флери в своих книгах "О папе" и "О галликанской церкви" и судит
его строго. (CM. Ed. Vine, t. 2, p. 57, t. 12, p. 470.)
110 Жозеф де Мест?
"Магистраты несменяемы, и вакансии на важные
посты могут образовываться только в случаях смерти
отправлявшего должность, его добровольной отставки
или вследствие приговора за должностное преступление"^,
стр. 356.
"Король, по делам, его касающимся, выступает как
сторона в своих судах против своих подданных. Известно,
что его обязали выплачивать десятину с плодов
из своего сада, и т.д.", стр. 367 и т.д.
Если Французы чистосердечно, умерив страсти,
посмотрели бы на себя, то они почувствовали бы, что
этого довольно, и, может быть, более чем довольно,
для нации, слишком благородной, дабы быть порабощенной,
и слишком пылкой, дабы быть свободной.
Нам могут возразить, что эти прекрасные законы отнюдь
не исполняются. В таком случае в этом повинны
были бы Французы, и нет для них более надежд на свободу:
ибо если народ не способен извлечь пользу из своих
же основополагающих законов, то совершенно бесполезно
изыскивать ему другие: это знак того, что он не создан
для свободы или что он непростительно развращен^)
(а) Разночтение с изданием 1821 г. В рукописи значится: "Это
признак того, что он развращен и что нет больше лекарств". См.
первое издание, 1797, с. 131.
^ Глубоко ли мы проникаем в суть дела, выступая так громко против
наследования судебных должностей? Такое наследование должно было бы
рассматриваться исключительно как способ наследования; и проблема сводится
к тому, чтобы узнать: могло ли правосудие в такой стране, как Франция,
или такой, какой она была последние два-три века, отправляться
лучше, чем наследственными судьями? Вопрос очень трудно разрешим;
перечисление неудобств - ошибочный довод. То, что есть плохого в конституции,
то, что даже должно ее разрушить, на деле, однако, выделяется
как ее лучшая часть. Я отсылаю к словам Цицерона: Nimia potestas est
tribunorum, quis negat*, и т.д. De leg.. Ill, 10. (Прим. Ж. де М.)

Ж. де Местр был членом савойского Сената, который не знал практики
наследования мест. Он всегда считал, исходя из своего опыта, что подобн
ая практика лучше обеспечила бы независимость судейского сословия
по отношению к королевской власти.
* "Сословие это да будет без порока и да служит оно примером для
других". - Цицерон. О законах. Кн. Ill, 10. (Пер. В.О.Горенштейна)
Рассуждения о Франции 111
Но отвергая такие зловещие мысли, я процитирую
свидетельство о превосходстве французской конституции,
неопровержимое со всех точек зрения: оно прин
адлежит большому политику и пламенному республик
анцу - Макиавелли.
Как он говорит, "немало есть и было разных госуд
арей, но добрые и мудрые государи - наперечет. Я
говорю о государях, сумевших разорвать сдерживающую
их узду; в этот разряд не входят ни государи, существов
авшие в Египте и в пору самой глубокой древности
управлявшие этой страной с помощью законов,
ни государи, существовавшие в Спарте, ни государи,
существующие во Франции. Монархическая власть
сдерживается во Франции законами более, чем в
каком-либо из известных нам нынешних царств"^.
К тому же он пишет, что королевство Франции
живет спокойно и счастливо прежде всего потому,
"что его короли связаны бесчисленными законами, в
которых заключено спокойствие и безопасность всего
народа. Учредитель его строя ^ пожелал, чтобы французские
короли войском и казной распоряжались по
своему усмотрению, а всем остальным распоряжались
бы лишь в той мере, в какой это допускают законы"^.
Любой был бы потрясен, увидев, под каким углом
зрения такой мощнейший ум, как Макиавелли, еще
три века тому назад рассуждал об основных законах
французской монархии.
Французы в этом смысле испорчены англичанами,
сказавшими им, не уверовавши в то сами, что Франция
подневольна; так же им твердили, что Шекспир
^ Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Кн. 1,
гл. VII. (Прим. Ж. де М.)
^ Я очень хотел бы знать его. (Прим. Ж. де М.)
^ Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Кн. 1,
гл. XVI. (Прим. Ж. де М.)
См. Макиавелли Н. Избранные произведения. М., 1982, с. 437-438,
413-414. Перевод с итальянского Р.Хлодовского.
112 Жозеф де Мест?
лучше Расина, и французы этому поверили. И так
было вплоть до того, как честный судья Блэкстоун^ в
заключении своих "Комментариев" отказался поставить
в один ряд Францию и Турцию: об этом нужно
сказать словами Монтеня: стоит ли слишком издев
аться над бесстыдством такого сравнения.
Разве эти англичане, свершивши свою революцию,
по крайней мере ту, которая удержалась, упразднили
королевскую власть или палату пэров, дабы дать себе
свободу? Отнюдь нет. Однако, оживив свою старую
конституцию, они извлекли из нее декларацию своих
прав.
В Европе нет христианской нации, которая бы по
праву не была бы свободной, или довольно свободной.
И нет такой нации, которая не имела бы в самых совершенных
памятниках своего законодательства все
начала конституции, этой нации подходящей. Вместе
с тем, нужно прежде всего оберегать себя от великого
заблуждения - поверить, будто свобода есть нечто
абсолютное, не воспринимаемая как большая или
меньшая. Пусть вспомнят о двух бочках Юпитера,
вместо добра и зла поместят туда покой и свободу.

Юпитер бросает жребий [для] наций: большую долю
одного и меньшую - другого. В таком распределении
человек ни при чем.
Второе крайне пагубное заблуждение - слишком
строго связывать себя древними памятниками (права].
Вне сомнения, их следует почитать, но особенно надлежит
считаться с тем, что законоведы называют последним
состоянием. Всякая свободная конституция по
самой своей природе переменчива, и меняется она в
той мере, в какой свободна^; пытаться снова свести ее
^ Сэр Уильям Блэкстоун (1723-1780) считался лучшим законоведом
современной ему Англии.
'^ АН the human govemements, particulary those of mixed frame, are in
continual fluctuation. Hume, Hist. d'Angl.. Charles 1. chap. L. (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 113
к ее собственным началам, ничего не обтесав в ней,
есть предприятие безумное.
Всс сходится на том, что Французы намеревались
превзойти силу человеческую; что эти беспорядочные
усилия приводят их к рабству; что им надобно только
знать, чем именно они обладают и, если им предназн
ачена более высокая степень свободы, чем та, которой
они наслаждались семь лет тому назад (что вовсе
не очевидно), то перед их глазами, в памятниках их
истории и законодательства, имеется все, что требуется,
дабы Европа вновь стала их почитать и им завидов
ать^.
Однако, если Французы созданы для монархии и
если дело только за тем, чтобы поставить монархию
на ее истинные основания, то какое заблуждение,
какое злополучие, какое пагубное предубеждение
^ Человек, в котором я равно ценю личность и мнения*, не разделяя
мой взгляд на старую французскую Конституцию, взял на себя труд
разъяснить мне толику своих идей в интересном письме, за что я ему
бесконечно благодарен. Он указывает мне, среди прочего, на то, что
книга французских судей, цитированная в этой главе, быяа бы сожжена
в царствование Людовика XIV и Людовика XV как посягнувшая на основопол
агающие законы Монархии и на права Монарха. Я в это верю: равным
образом книга г-на Делолма" была бы сожжена в Лондоне (быть
может, вместе с автором) в царствование Генриха VIII и его жестокой
дочери.
Когда составлено, с полным знанием дела, мнение по крупным вопрос
ам, редко затем его меняют. Вместе с тем я стараюсь не доверять своим
предубеждениям, но я уверен а собственной доброй воле. Легко заметить,
что я не процитировал в этой главе ни одного из влиятельных умов нашего
времени из опасения, дабы и самые уважаемые из них не вызвали бы подозрения.
Касательно же судей - авторов "Разаития основополагающих
принципов...", если я и воспользовался их трудом, то исключительно по
тем причинам, что не люблю повторять уже сделанное и что эти господа
только ссылались на памятники, а именно это мне и требовалось. (Прим.
Ж. де М.)
Данное примечание было добавлено ко второму изданию 1797 г.
* Покойный г-н Маяле дю Пан. (Прим. Ж. де М.)
" Жан-Луи Делолм (1790-1806) швейцарский публицист и политический
деятель, автор книги об английской конституционной системе
(1771), переведенной на ряд европейских языков. (Прим. пер.)
1 14 Жозеф де Местр
способно было бы отвратить их от их законного корОЛЯ?(
а).
Преемство по праву наследования в монархии
есть нечто столь драгоценное, что любое другое соМ
Здесь следующие абзацы были вычеркнуты из рукописи:
"Многим угодно было осудить знаменитое обращение Людовик
а XVIII; но как раз в этом случае следует сказать: критика легка,
искусство трудно. Хулителям пришлось бы очень потрудиться,
чтобы сделать лучше или даже столь же хорошо, и когда страсти
улягутся, все, вероятно, согласятся поставить этот славный документ
рядом с завещанием Людовика XVI.

Люди должны были бы немного почаще напоминать себе, что
бывают обстоятельства, когда невозможно поступить верно, то есть
занять позицию, которая не влекла бы за собой заметных неудобств.
Так, под определенным углом зрения, король может быть, дурно поступил,
обнародовав свое обращение, он скверно поступил бы, сост
авив его иначе, он плохо сделал бы, не обнародовав вовсе никакого
обращения. Если бы он сохранил молчание, то насмешники
сказали бы: он бессердечен; он не осмеливается наследовать.
Если бы он предложил полумеры, то изменил бы самому себе
и точно уж не понравился бы Роялистам и истинным философам;
заявив, что французская Конституция будет для него ковчегом Господнем*,
он не понравился бы толпе конституционалистов. Что же
тогда должен был сделать Король?
То, что он сделал. Я надеюсь, что все вскоре в этом убедятся.
Если бы Французы хладнокровно вникли в суть дела, то они безусловно
нашли бы в этом обращении, за что уважать Короля. В тех
ужасающих обстоятельствах, в которых он находился, не было искушения
соблазнительнее, нежели пойти на сделку с принципами,
дабы вновь обрести свой престол. Столько людей говорят и столько
людей верят, что невозможно вернуться к тому, что называют старым
порядком. Сколько людей высказались, что король погубил
себя, упорствуя в обветшалых идеях. Казалось столь естественным
выслушать предложения пойти на мировую; особенно удобно было
бы согласиться на эти предложения, сохранив в голове мысль о возвр
ащении к прежним прерогативам, даже без лицемерия, без узурп
ации, одной только силой вещей; но требуется много искренности,
много благородства, много смелости, чтобы сказать Французам: "Я
не способен сделать вас счастливыми, я могу, я должен править
только на основе старой Конституции, я больше не дотронусь до
ковчега Господня". Я умоляю людей здравомыслящих уделить пару
минут этим соображениям".
Этот вычеркнутый из рукописи пассаж был развит в следующих
разделах.
В ковчеге Господнем (ковчеге откровения, ковчеге завета)
хранились священные скрижали (или десятисловие) как откровение
Бога, выражение Его воли, основание (залог) завета с народом древнего
Израиля. Даже приближение к ковчегу людей непосвященных
наказывалось смертью. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 115
обряжение должно уступать перед ним. Самое большое
преступление, которое мог бы совершить француз-роялист,
- это увидеть в Людовике XVIII кого-то
другого, нежели своего Короля, и умерить пиетет,
коий надлежит выказывать ему, неблагоприятным обр
азом отзываясь о его человеческих качествах или
действиях. Тот Француз, который, не стыдясь, возвращ
ался бы в прошлое, дабы отыскать там подлинные
или мнимые грехи, был бы весьма низким и весьма
преступным человеком. Восхождение на престол -
новое рождение: отсчет начинается только с этой минуты.
Если и есть избитые истины в морали, так это то,
что власть и почести развращают человека, и что лучшими
королями оказывались те, кто испытывал превр
атности судьбы. Зачем же тогда Французам лишать
себя преимущества быть под властью государя, воспит
анного в ужасной школе несчастий? Сколько мыслей
должны были принести ему прошедшие шесть лет!
как отдалился он от опьянения властью! как велика
должна быть его готовность предпринять все, чтобы
царствовать со славою! каким святым честолюбием он
должен проникнуться! У какого еще государя во всей
вселенной смогло бы оказаться больше побуждений,
больше желания, больше средств заживить язвы Франции!
Разве Французы не издавна испытывают род Капетов?
Из восьмивекового опыта они знают, что в его
жилах течет благородная кровь; к чему же перемены?

Глава этого большого рода показал себя в своем обращении^

верным, великодушным, глубоко проникнутым
религиозными истинами; никто не отрицает в нем
большого природного ума и множества благоприобре^
Послание Людовика XVIII, названное Веронским, датируется
июнем 1795 г. Оно было напечатано Луи Фош-Борелем и широко распростр
анялось по Франции.
1 16 Жозеф де Мест?
тенных знаний. Было время, вероятно, когда считалось
в порядке вещей, что король не знает грамоты; но
в век, когда верят в книги, просвещенный государь -
это преимущество. Еще важнее то, что ему нельзя
приписать ни одной из неумеренных идей, способных
встревожить Французов. Кто смог бы забыть, что он
не понравился Кобленцу*? Это прибавило ему чести.
В своем обращении он произнес слово свобода, и если
кто-то полагает, будто это слово было брошено походя,
ему можно возразить, что король отнюдь не должен
говорить языком революций. Торжественная
речь, обращенная им к своему народу, должна отлич
аться известной сдержанностью помыслов и выражений,
которые не имеют ничего общего с поспешной
предвзятостью частного лица. Когда Король Франции
произнес: Пусть французская конституция подчинит
законы тем устроениям, которые она освящает, и
самого суверена - соблюдению законов, с целью оградить
мудрость законодателя от ловушек искушения и
защитить свободу подданных от злоупотреблений
власти, он все сказал, потому что он пообещал свободу,
закрепленную конституцией. Король отнюдь не
должен говорить как какой-то оратор с парижской
трибуны. Если он обнаружил, что неверно говорить о
свободе как о чем-то абсолютном, что она, напротив,
является чем-то более или менее осязаемым, и что искусство
законодателя состоит не в том, дабы сделать
народ свободным, но достаточно свободным, он открыл
великую истину, и нужно его восхвалять, а не
порицать за сдержанность. В тот миг, когда знаменитый
римлянин** даровал свободу более всего создан'
Немецкий город Кобленц в 1792 г. стал одним из мест сбора эмигр
антов под знамена "армии Конде" (герцога Людовика-Жозефа Бурбонского).
(Прим. пер.)
Под "знаменитым римлянином" имеется в виду император Август.
(Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 117
ному для нее народу, получившему ее ранее всех других,
он сказал этому народу: Libertate modice utendum^.
Что бы он сказал Французам? Конечно, Король,
говоря сдержанно о свободе, меньше думал о своих
интересах, чем об интересах Французов.
Конституция, добавляет Король, предписывает
условия налогообложения, дабы уверить народ в том,
что вносимые им подати необходимы для блага госуд
арства. Король, таким образом, не имеет права произвольно
облагать налогом, и одно это признание исключ
ает деспотизм.
Она (конституция) доверяет высшим корпусам
магистратуры хранить законы с тем, чтобы следить
за их соблюдением и просвещать монарха, если
он заблуждается. Есть депозитарий законов, доверенный
высшим магистратам; есть закрепление права на
ремонстрацию. Однако деспотизм полностью отсутствует
там, где повсюду имеются коллегии высших наследственных
или, по меньшей мере, несменяемых магистр
атов, которые обладают правом, согласно Конституции,
предупреждать короля, просвещать его и
жаловаться на злоупотребления.

Она (конституция) ставит основополагающие законы
под защиту короля и трех сословий с целью
предупреждения революции, величайшего из бедствий,
какие только могут обрушиться на народы.
Значит, конституция существует, ибо конституция
и есть не что другое, как свод основополагающих законов,
и король не может посягнуть на эти законы.
Если он сделает это, то три сословия наложат на его
действия вето, равно как каждое из них может налаг
ать вето на действия двух других.
^ Тит Ливии. История Рима от основания Города. XXXIV, 49.
(Прим. Ж. де М.) Точный текст цитаты: "Libertate modice utantur". -
"Пусть пользуются свободой с умеренностью". У Местра - "Свободой
дблжно пользоваться с умеренностью".
118 Жозеф де Мест?
И, конечно, не правы были бы те, кто обвинил бы
Короля в том, что он говорил слишком туманно; ибо
эта неопределенность как раз и свидетельствует о высшей
мудрости. Король поступил бы очень неосмотрительно,
если бы установил границы, которые помешали
бы ему идти вперед или отходить; оставляя за
собой некую свободу действий, он поступает как бы
по вдохновению. Однажды Французы в этом убедятся:
они признают, что Король пообещал все, что мог обещ
ать.
Хорошо ли почувствовал себя Карл II, согласившись
с предложениями шотландцев? Ему, как и Людовику
XVIII, твердили: "Нужно сообразовываться со
временем; нужно уступить: "Безумно жертвовать короной
ради спасения иерархии". Он поверил этому и
поступил очень дурно. Король Франции умнее: отчего
же Французы упорствуют, не желая воздать ему должное?
Если бы этот Государь имел безрассудство предложить
Французам новую конституцию, то тогда именно
его могли бы обвинить в том, что он склонился к вероломной
неопределенности; ибо в действительности
он ничего бы не сказал: если бы он предложил свое
собственное сочинение, тогда бы все в один голос выступили
бы против него, и выступили бы обоснованно.
По какому праву, в самом деле, он смог бы заставить
себе повиноваться, едва отказавшись от старинных
законов? Не есть ли произвол общее для всех достояние,
на которое всякий имеет равное право? Во
Франции не нашлось бы молодого человека, который
не указал бы на огрехи нового произведения и не
предложил бы поправок. Пусть хорошенько разберутся
в деле и тогда увидят, что Королю, как только он
отказался бы от старой конституции, оставалось бы
лишь говорить: Я буду делать все, что захотят [от
меня]. Именно к этим недостойным и нелепым словам
свелись бы самые лучшие речи Короля, переложенные
Рассуждения о Франции 119
ясным языком. Думают ли об этом всерьез, когда пориц
ают короля за то, что он не предложил Французам
новую конституцию? С тех пор как восстание послужило
причиной чудовищных несчастий его семейства,
он увидел уже три конституции, которые принимались,
освящались и которым присягали. Две первые
жили лишь мгновение, а третья только что называется
конституцией. Должен ли Король предложить пять
или шесть таких же своим подданным, чтобы оставить
за ними выбор? Ну как же! три попытки им обошлись
столь дорого, что ни один разумный человек не вздум
ал предложить им еще одну. Но если такое предложение
явилось бы безрассудным со стороны частного
лица, то со стороны Короля оно было бы и безрассудным,
и преступным.

Как бы Король ни поступил, он все равно не смог
бы удовлетворить всех. Для него возникли бы неудобств
а, если бы он не обнародовал вообще никакого обр
ащения; он столкнулся с ними, опубликовав его
таким, каким оно есть; случилось бы то же самое, если
бы он составил это обращение иным образом. Хорошо,
что он, будучи в нерешительности, следовал принцип
ам и задел только страсти и предрассудки, сказав,
что французская конституция будет для него ковчегом
завета. Если бы Французы хладнокровно судили
об этом обращении, я сильно ошибся бы, сказав, что
они не нашли в нем того, за что именно уважать Короля.
В тех ужасных обстоятельствах, в которых он
оказался, не было ничего соблазнительнее искушения
пойти на сделку с принципами, дабы отвоевать Престол.
Как много людей говорили и как много людей
верили, что Король губит себя, упорствуя в обветшалых
идеях! Казалось бы столь естественным выслуш
ать предложения пойти на мировую! Еще легче
было бы согласиться с этими предложениями, сохранив
в голове замысел о возвращении к прежним исключительным
правам, не нарушая слова верности и
120 Жозеф де Местр
опираясь исключительно на силу вещей, но он был
столь искренним, благородным, мужественным, чтобы
сказать Французам: "Я не способен сделать вас счастливыми;
я могу, я должен править только на основе
конституции: я никогда не дотронусь больше до ковчег
а Господня; я ожидаю, чтобы вы вновь обрели
разум; я ожидаю, чтобы вы поняли эту столь простую,
столь очевидную истину, которую вы, однако, упорно
отвергаете, а именно: с той же самой конституцией
я могу вам даровать совершенно другое устройство".
О, какое благоразумие проявил король, сказав
Французам: Пусть их старинная и мудрая конституция
явится для него священным ковчегом и пусть не
будет дозволено ему касаться его безрассудной рукой',
он добавляет, однако, что хочет вернуть ей всю ее
чистоту, извращенную временем, и всю ее силу, ослабленную
временем. И в который раз эти слова были
вдохновением [свыше], ибо в них ясно прочитывается,
что находится во власти человека и что отделено от
него, ибо принадлежит единственно Богу. В этом обр
ащении, столь мало рассчитанном, нет ни единого
слова, которое не должно было бы препоручать Короля
Французам.
Осталось пожелать, чтобы эта пылкая нация, способн
ая вновь обрести истину, только исчерпав заблуждение,
захотела бы, наконец, узреть совершенно
очевидную правду: то, что она обманута и стала жертвой
горстки людей, вставших между нею и ее законным
сувереном, от коего она может ждать только благодеяний.
Представим положение вещей в наихудшем
свете: Король опустит меч правосудия на нескольких
отцеубийц^; он покарает унижением нескольких прогнев
авших его дворян-, ну и что же! какое дело до этого
^ Ж. де Местр в своих прелыдущих сочинениях ратовал за ипфокую
амнистию, за исключением, однако, цареубийц, совершивших "преступление
из преступлений".
Рассуждения о Франции 121
тебе, добрый хлебопашец, трудолюбивый ремесленник,
мирный горожанин, кем бы ты ни был, которому
небо дало безвестность и счастье! Думай, стало быть,
о том, что ты вместе с тебе подобными образуешь
почти всю Нацию; и что целый народ страдает от всех
зол анархии лишь потому, что горстка мерзавцев его
пугает собственным его Королем, которого страшится
сама.

Продолжая отвергать Короля, народ упустит прекр
аснейшую возможность, какой у него не будет больше
никогда, поскольку он рискует быть подчиненным
силе вместо того, чтобы самому короновать
своего законного суверена. Какую заслугу он имел
бы перед этим государем! какими ревностными усилиями
и любовью король постарался бы вознаградить
преданность своего народа! Воля нации всегда
была бы перед глазами короля, воодушевляя его на
великие свершения и настойчивый труд, требующиеся
для возрождения Франции от ее главы, и всякое
мгновение его жизни посвящалось бы счастью
Французов.
Но если они упорствуют в отвержении Короля, то
знают ли, какая участь их ждет? Французы сегодня дост
аточно закалены несчастиями, чтобы выслушать
жестокую правду: как раз посреди припадков их фанатической
свободы у бесстрастного наблюдателя часто
возникало искушение воскликнуть подобно Тиберию:
О homines ad servitutem natos!* Известно, что существует
несколько видов храбрости, и Француз, вполне
определенно, не обладает всеми. Бесстрашный перед
врагом, он не является таковым перед властью, даже
самой несправедливой^). Никто не сравняется в терпении
с этим народом, называющим себя свободным. За
(") Этой фразы нет в рукописи - она появилась в издании
1821 г.
* О, люди, рожденные для рабства! (лат.).
122 Жозеф де Местр
пять лет его заставили согласиться на три конституции
и на революционное правительство. Тираны сменяют
друг друга, и народ вечно повинуется. Любые
его усилия выбраться из своего ничтожества всегда
оказывались безуспешными. Его хозяевам же удавалось
сразить его, издеваясь над ним. Они говорили народу:
Вы думаете, что не желаете этого закона, но,
будьте уверены, вы его желаете. Если вы осмелитесь
отказаться от него, мы расстреляем вас картечью,
наказав за нежелание принять то, что вы хотите. -
И они, хозяева, так и поступили^.
Немногого недоставало, чтобы французская нация
по сию пору пребывала бы под отвратительным игом
Робеспьера. Конечно, она вполне может поздравить
себя, но не гордиться тем, что удалось спастись от
этой тирании; и я не знаю, были ли дни ее порабощения
более позорными для нее, нежели день ее освобождения.
История девятого термидора не была долгой: несколько
злодеев истребили нескольких злодеев.
Без этой семейной свары Французы томились бы
еще под скипетром Комитета общественного спасения.
И в этот самый миг не продолжает ли небольшая
кучка мятежников заводить речь о том, чтобы посадить
одного из [лиц] Орлеанского дома на трон? Не
хватает еще Французам и такого бесчестья - терпеливо
наблюдать за тем, как поднимают на щит сына
казненного вместо брата мученика; и однако ничто не
обещает, что они не подвергнутся этому унижению,
если не поспешат вернуться к своему законному суве^
23 вандемьера III года (5 октября 1795 г.) Баррас приказал расстрелять
картечью на ступенях парижской церкви Сен-Рок колонну протестов
авших против ратификации Декретов, в соответствии с которыми две
трети депутатов нового законодательного собрания (оно было учреждено
Конституцией III года) должны были выбираться из состава членов Конвент
а, чьи полномочия закончились.

Рассуждения о Франции 123
рену^). Они предоставили такие доказательства своего
долготерпения, что могут уже не бояться позора любого
рода. Великий урок, я не скажу, французскому
народу, который, более чем все другие народы мира,
всегда принимал своих властителей и никогда их не
будет выбирать, но небольшому числу добропорядочных
Французов, которые станут влиятельными в силу
обстоятельств: не следует ничем пренебрегать, чтобы
вырвать нацию из этой унизительной нерешительности
и передать ее в руки ее Короля. Конечно же, он -
человек, но есть ли у нации надежда быть управляемой
ангелом? Он - человек, но сегодня есть уверенность:
он это понимает, а это уже многого стоит. Если
воля Французов снова возведет его на отеческий Престол,
он соединится со своей нацией, которая найдет в
нем все: доброту, справедливость, любовь, признательность
и неоспоримые таланты, вызревшие в суровой
школе испытаний^.
Французы, казалось, мало уделили внимания слов
ам примирения, с которыми Король обратился к ним.
Они не хвалили его обращение, они его даже критиков
али и, вероятно, забыли о нем; но однажды они отдадут
ему справедливость; когда-нибудь потомки назовут
этот документ образцом мудрости, искренности и
королевского слога.
^ Эти строки, касающиеся сторонников герцога Шартрского,
не были вычеркнуты из рукописи. Они фигурировали и в первых изд
аниях (см. 1-е издание, 1797, с. 145). Жозеф де Местр снял их из
издания 1821 г. Они не были восстановлены и в издании Vitte, назв
анном "Полное собрание сочинений", вне сомнения, для того,
чтобы не оживить распри между двумя течениями французского роялизм
а. Менее понятно, почему Жоанне и Вермаль посчитали нужным
опустить их в своем издании. Для нас же эти строки являются
частью текста, так как они не были вычеркнуты автором; мы не хотели
бы входить в суть обстоятельств, которые повлекли за собой
их снятие.
^ Я перенес в Х главу параграф, касающийся амнистии. (Прим.
Ж. де М.)
124 Жозеф де Местр
Долг каждого настоящего Француза в сей момент
- трудиться без устали, дабы направить общественное
мнение в пользу Короля и представить все
возможные его деяния в благоприятном свете. Именно
на этом роялисты должны с крайней строгостью проверить
себя и не строить никаких иллюзий. Я не Француз,
я в стороне от всех интриг, я ни с кем не знаком.
Но я представляю себе, как некий французский роялист
произносит: "Я готов пролить свою кровь за Короля:
однако, не отступая от моей верности ему, я не
могу запретить себе порицать его, и т.д.". Я говорю в
ответ этому человеку то, что его совесть, без сомнения,
скажет ему лучше меня: Вы клевещете на мир и
на самого себя; если вы способны пожертвовать
жизнью за Короля, то пожертвуйте своими пристр
астиями. Впрочем, он не нуждается в вашей
жизни, но весьма - в вашем благоразумии, в вашем
взвешенном рвении, в вашей безусловной преданности,
даже в вашей снисходительности (чтобы все предположить);
сохраните вашу жизнь - она ему не надобн
а сейчас, но окажите ему услуги, в которых он нужд
ается: верите ли вы, что самыми героическими из
них были бы те, о которых шумят в газетах? напротив,
самые невидные могут быть наиболее деятельными
и наиболее возвышенными. Здесь речь вовсе не
идет об интересах вашей гордыни; удовлетворите
вашу совесть и того, кто вам ее дал.
Как те нити, которые ребенок по одной разорвал
бы играючи, если сплести их в канат, должны держать
якорь высокобортного корабля, так и масса незначительных
замечаний способна создать мощнейшее оружие.

Как же не послужить Королю Франции, борясь с
этими предрассудками, неизвестно как возникающими
и непонятно почему живучими! Разве не упрекали Короля
в бездействии люди, считающие себя в сознательном
возрасте? А разве другие не сравнивали его
высокомерно с Генрихом IV, замечая, что для отвоеР
ассуждения о Франции 125
вания своей короны этот великий государь мог бы
найти иное оружие, нежели интриги и посулы? Но
если уж заниматься острословием, то почему же не
упрекают Короля в том, что он не завоевал Германию
и Италию, подобно Карлу Великому, чтобы там жить
благородно в ожидании, когда Франция соблаговолит
внять голосу рассудка?^.
Что же касается более или менее многочисленной
партии, яростно нападающей на Монархию и Монарх
а, то возбуждает ее отнюдь не одна только ненависть
и, представляется, что это сложное чувство заслужив
ает разбора.
Во Франции нет умного человека, который бы так
или иначе не презирал себя. Национальный позор удруч
ает все сердца (ибо никогда еще народ так не презир
али презреннейшие властители); значит, есть
нужда в самоутешении, и добропорядочные граждане
утешаются каждый по-своему. Но человек ничтожный
и развращенный, чуждый всем возвышенным идеям,
мстит за свои прошлые и нынешние обиды, созерцая
с невыразимым сладострастием, свойственным только
подлым людям, зрелище унижаемого величия. Дабы
вознестись в собственных глазах, он обращается к королю
Франции и удовлетворяется своим ростом, сравнив
ая себя с этим поверженным колоссом. Мало-пом
алу, уловкой своего разнузданного воображения, он
доходит до того, что смотрит на это великое падение
как на дело своих рук; он наделяет одного себя всей
силой Республики; он обрушивается на Короля; он заносчиво
именует его так называемым Людовиком
XVIII', и целит в Монархию своими отравленными
стрелами, а если этими стрелами удается испугать нескольких
шуанов, то он встает как один из героев Лафонтен
а: Я, стало быть, великий полководец.
^ Жозеф де Местр высмеивает здесь бесплодный ирреализм ультрароялистов.
126 Жозеф де Местр
Нужно еще учитывать и страх, горланящий против
Короля из-за того, что его возвращение якобы снова
вызовет пальбу.
Французский народ, не позволяй прельстить себя
изощрениями частного интереса, тщеславием или
малодушием. Не слушай больше болтунов: во Франции
слишком много умничают, а умничание приводит
к потере здравого смысла. Отдайся без страха и упрек
а непогрешимому инстинкту совести. Ты хочешь возвыситься
в собственных глазах? хочешь обрести право
на самоуважение? хочешь поступить суверенно?...
Призови твоего Суверена^).
Совершенно посторонний для Франции, которую я
никогда не видел^, и будучи в невозможности чеголибо
ожидать от ее короля, которого мне никогда не
узнать^, если я и предлагаю нечто ошибочное, то
Французы могут по меньшей мере воспринять эти заблуждения
без гнева, как промахи полностью бескорыстные.
Но что суть мы, слабые и слепые смертные! и что
есть этот мерцающий свет, который мы называем Разумом?
Ведь даже обобщив все вероятности, опросив
историю, обсудив все сомнения и все интересы, мы
все же способны объять лишь обманчивое облако
вместо истины. Какой приговор вынесло это великое
Существо, перед которым нет ничего великого; какой
приговор оно произнесло Королю, его династии, его
семье, Франции и Европе? Где и когда завершится по^
Эти шесть последних абзацев в первый раз появились в изд
ании 1821 г.

^ Хотя Жозеф де Местр и приехал в первый раз в Париж только в
1817 году, он хорошо знал ее края, граничащие с Савойей: до революции
он несколько раз проезжал через Прованс, посещал Гренобль и Лион.
Кроме того, у Местра имелась собственность в Талисье, округ Беллей, где
он бывал регулярно.
^ Позже, в июле 1817 г., Жозеф де Местр получил аудиенцию у Людовик
а XVIII.
Рассуждения о Франции 127
трясение и сколькими еще несчастиями мы должны
заплатить за покой? Для созидания^) ли он разрушил,
или же его суровость неотвратима? Увы! темная туча
закрывает будущее, и ни один взгляд не может пронзить
этот мрак. Но все возвещает о том, что установившийся
во Франции порядок вещей не может длиться,
и что неодолимая природа должна возвратить Мон
архию. Быть может, наши чаяния исполнятся, либо
неумолимое Провидение решило иначе, однако любопытно
и даже полезно исследовать, ни в коем случае
не упуская из виду историю и природу человека, как
именно происходят сии великие преобразования, и
какую роль смогут сыграть множества в событии, срок
которого кажется неведомым.
W в рукописи ошибочно значится "разрушение". На своем экземпляре
"Рассуждений" (второе издание 1797 г.) Ж. де Местр испр
авил допущенную опечатку. Ни в одном из последующих изданий,
включая даже публикацию 1821 г., не учтена эта правка, котор
ая изменяет смысл фразы.

Глава девятая

Как произойдет контр-революция,
если она случится?*
При обдумывании предположений о контр-революции
слишком часто совершают мыслительную
ошибку, будто бы эта контр-революция должна быть
и не может не быть ни чем иным, как следствием народного
обсуждения. Твердят, что народ боится, народ
хочет, что народ никогда на согласится; что народу не
подходит и т.д. Какая убогость! Народ - ничто в революциях
или, по крайней мере, он входит в них только
как слепое орудие. Может быть, четыре или пять
человек дадут Франции короля. Париж возвестит провинциям,
что у Франции есть король, и провинции
воскликнут: да здравствует Король! В самом Париже
все его обитатели, кроме, наверное, двух десятков
человек, узнают, проснувшись, что у них есть король.
Возможно ли это, воскликнут они, вот ведь
какая странная история? Кто знает, через какую
городскую заставу он въедет? Хорошо бы заранее,
может быть, снять окошко, а то могут и задавить
в толпе. Если возродится монархия, то решение о ее
восстановлении будет исходить от народа не в боль^
Эта глава, более чем все остальные, объясняет популярность "Рассуждений",
начиная с 1815 г. Современники приписывали их автору дар
пророчества, ибо он почти точно описал возвращение короля и реставрацию
монархии за восемнадцать лет до этих событий.
Данная глава позволила Сент-Беву сказать, что "будущая Реставрация
была (в ней) предсказана и почти точно описана в своих путях и средств
ах" (Lundis, ed. Gamier, IV, р. 196).
Именно в IX главе Ж. де Местр возвращается к опровержению столь
дорогих для Б.Констана тезисов, но не без некоторого духа начетничества,
который особенно станет заметным в начале главы X.
Рассуждения о Франции 129
шей мере, чем исходило от него решение о ее разрушении,
то есть об установлении революционного
правления.

Я умоляю повнимательнее вникнуть в эти размышления,
и я это советую особенно тем, кто считает
контр-революцию^) невозможной, ибо слишком
много Французов преданы Республике, а перемены
заставили бы страдать слишком много народу. Scilicet
is superis laborft. Можно, вероятно, спорить, большинство
ли за Республику; но так это или не так -
совершенно не имеет значения: энтузиазм и фанатизм
отнюдь не бывают состояниями устойчивыми. Уровень
повышенной возбудимости скоро утомляет человеческую
натуру; таким образом, даже если предположить,
что народ, и особенно французский народ,
способен долго желать чего-то, следует быть уверенным
по меньшей мере в том, что он не сможет жел
ать долгое время этого со всей страстью. Напротив,
когда приступ горячки проходит, подавленность, апатия,
безразличие всегда сменяют большое напряжение
сил, свойственное энтузиазму. Именно в таком
состоянии пребывает Франция, которая ничего более
так страстно не хочет, как покоя. Итак, даже если
предположительно во Франции за Республику -
большинство (а это несомненная ложь), то не все ли
равно? Когда появится Король, очевидно, что не
будут подсчитывать голоса, и никто не сдвинется с
места; прежде всего по той причине, что даже тот,
кто предпочитает республику монархии, все-таки пост
авит покой выше республики; и еще потому, что
W в первом издании, точно по рукописи, было напечатано "революция".
Местр исправил этот ляпсус в своем экземпляре "Рассуждений"
(второе издание 1797 г.). В издании 1821 г. эта авторская
правка не была учтена.
^ "Забота о вас не дает и всевышним покоя". - Вергилий. Энеида, IV,
379 (перевод С.Ошерова).
'/15- 1931
130 Жозефде Мест?
воли, противоположенные королевской власти, не
смогут объединиться.
В политике, как и в механике, теории ошибочны,
если не принимают во внимание различные свойства
материалов, из которых создаются машины. На первый
взгляд, кажется справедливым такое, например,
предположение: Для восстановления монархии необходимо
предварительное согласие Французов. Однако
нет ничего более ложного. Выйдем за рамки теорий и
представим себе факты.
Гонец привозит в Бордо, Нант, Лион^ и т.д. известие,
что Король признан в Париже; что такая-то
факция (названная или нет) завладела властью и заявш
а, что удерживает ее только во имя короля: что
спешно послан гонец к Суверену, которого ждут со
дня на день и что повсюду прикалывают белые кокарды.
Молва подхватывает эти вести и обогащает их тысячью
внушительных обстоятельств. Что будут дел
ать? Чтобы дать еще козырей Республике, я припишу
ей большинство сторонников и даже корпус республик
анских войск. В первые минуты эти войска займут,
возможно, мятежную позицию; но в тот же самый
день они захотят пообедать, и начнут отстраняться от
власти, которая больше не платит. Каждый офицер, не
пользующийся никаким уважением и хорошо сознающий
это, ясно поймет, что первый, кто крикнет: да
здравствует Король, станет важной особой: самолюбие
своим обольстительным карандашом набросает
ему образ генерала армий Его Христианнейшего Величеств
а, блистающего знаками отличия и глядящего с
высоты своего положения на этих людишек, которые

^ Жозеф де Местр напишет в октябре 1814 г. своему другу, губернатору
Подолии графу Яну Потоцкому: "Я очень хотел бы, чтобы вы сейчас
перечли мои "Рассуждения о Франции", где к неслыханной радости все
оказалось пророческим, вплоть до названий двух городов, которые первыми
признали Короля, - Лиона и Бордо". (ОС, XII, р. 461).
Рассуждения о Франции 131
еще недавно отдавали ему приказания из-за муницип
ального стола^). Такие мысли столь просты, столь естественны,
что они придут в голову любому: каждый
офицер это чувствует; отсюда следует, что все они подозрев
ают друг друга. Страх и недоверие заставляют
взвешивать все за и против и быть сдержанным. Солд
ат, не воодушевленный своим офицером, еще более
обескуражен: дисциплинарные узы самым непонятным,
таинственным образом внезапно ослабляются.
Один начинает высматривать приближение королевского
казначея; другой пользуется случаем, чтобы вернуться
в семейное лоно. Уже невозможно ни командов
ать, ни повиноваться; стройного целого более не существует.
Совсем иначе пойдет дело у горожан: они снуют
туда и сюда, сталкиваются, спрашивают друг друга и
проверяют себя, каждый опасается того, в ком он ощутил
бы нужду; на сомнения растрачиваются часы, а
минуты становятся решающими: повсюду дерзновение
наталкивается на осмотрительность. Старому не
хватает решительности, молодому - совета. С одной
стороны, ужасающие опасности, с другой - несомненн
ая амнистия и возможность милости. Где, к
тому же, изыскать средства для сопротивления? где
вожаки? на кого полагаться? В бездеятельности нет
опасности, а малейшее движение может оказаться непопр
авимой ошибкой. Значит, нужно ждать: ждут, но
назавтра приходит известие, что такой-то укрепленный
город открыл свои ворота; еще один довод в
пользу того, чтобы совсем не торопиться. Вскоре становится
известно, что весть вроде была ложной; но
два других города, о чем доподлинно известно, подали
^ Продолжение этой фразы вычеркнуто в рукописи:
"Рядом с этой сияющей фигурой он видит лицо повешенного.
Через немного дней он станет либо тем, либо другим: он колеблется".
'/.5*
132 ЖозефдеМестр
пример в надежде, что ему последуют: они только что
покорились, убедив первый из городов, не помышлявший
об этом. Комендант этой крепости вручил Королю
ключи от своего доброго города... То был первый
офицер, который удостоился чести принять Короля в
одной из цитаделей его королевства. Прямо у городских
ворот Король возводит его в ранг маршала Франции;
по королевской грамоте навечно его герб украшается
бессчетными геральдическими лилиями, его имя
навсегда останется славнейшим во Франции. С каждой
минутой роялистское движение укрепляется;
вскоре оно становится неодолимым. ДА ЗДРАВСТВУЕТ
КОРОЛЬ! - восклицают любовь и преданность,
преисполненные радости; ДА ЗДРАВСТВУЕТ
КОРОЛЬ! - вторит республиканский лицемер, преисполненный
ужаса. Не все ль равно? Их голоса слились
в единый возглас. - И король освящен.
Граждане! вот как происходят контр-революции.
Господь, оставив за собой дело создания суверенитетов,
тем самым предупреждает нас не доверять никогд
а выбор своих властителей самим массам. Он использует
их в великих движениях, решающих судьбу империй,
только как послушное орудие. Никогда толпа
не получает того, чего хочет: всегда она принимает и
никогда не выбирает. Можно даже указать на уловку
Провидения (пусть мне позволят так выразиться), состоящую
в том, что если народ употребляет усилия
ради достижения какой-то цели, то используемые им
средства отделяют его от этой цели. Так, римский
народ отдался в руки властителей, намереваясь победить
аристократию после Цезаря. Это образ всех народных
восстаний. Во французской Революции все ее
факции постоянно подавляли, оскорбляли, разоряли,
калечили народ; а факции, в свою очередь, будучи игрушк
ами в руках друг друга, неизменно плыли по воле
волн, и несмотря на все свои усилия, в конце концов
наталкивались на ожидавшие их рифы.

Рассуждения о Франции 133
Если кто-то захочет узнать вероятный итог французской
Революции, то довольно будет посмотреть, на
чем все эти факции сошлись: все они жаждали унижения,
даже разрушения Всемирного Христианства и
Монархии; отсюда следует, что все их усилия заверш
атся лишь возвеличиванием Христианства и Монархии.
Все люди, описывающие или обдумывающие историю,
восхищались этой тайной силой, которая играет
человеческими советами. Он был бы с нами, сей великий
полководец античности, который чтил эту силу
как мудрую и свободную, и ничего не предпринимал,
не вверившись ей^
Однако именно в установлении и падении монархий
деяния Провидения блистают самым поразительным
образом. В этих великих движениях не только народы
оказываются лишь деревянным материалом и осн
асткой для машиниста; но даже их вожди являются
таковыми только в глазах стороннего наблюдения, на
самом деле над ими властвуют так же, как они властвуют
над народом. Эти люди, взятые вместе, кажутся
тиранами толпы. На деле над ними стоят два-три тир
ана, а над этими двумя или тремя - кто-то один. И
если этот единственный в своем роде человек смог бы
и захотел бы раскрыть свой секрет, то все увидели бы,
что он не знает сам, каким образом ему досталась
власть; что его влияние есть еще большая загадка для
него самого, чем для других, и что обстоятельства, которых
он не мог ни предвидеть, ни вызвать, все совершили
для него и без него.
^ Корнелий Непот. Жизнь Тимопеона, гл. IV: "Тимолеон был убежден:
ничто на земле не происходит без Божиего повеления; так, он установил
в своем доме алтарь, посвященный богине случая (древние переводили:
посвященный Провидению), где он постоянно ей преклонялся".
(Прим. Ж. де М.)
Тимолеон Коринфский - полководец, освободитель Сиракуз (IV в. до
РХ.). (Прим. пер.)
5-1931
134 Жозеф де Местр
Кто бы сказал гордому Генриху Vl^ что какая-то
служанка из кабачка^ вырвет у него скипетр Франции?
Дурацкие объяснения, которые давались этому великому
событию, отнюдь не раскрывают его чуда; и хотя
его опорочили дважды, сначала - из-за отсутствия
таланта^ затем - из-за его продажности^, это событие
тем не менее продолжает оставаться единственной
страницей истории Франции, воистину достойной
эпической музы.
Верят ли, что длань, которая некогда прибегла к
столь слабому орудию, стала короче, и что верховный
повелитель Империй будет испрашивать мнение
Французов, прежде чем дать им Короля? Нет: он попрежнему
будет выбирать, как это делал всегда, самое
слабое, дабы привести в смятение самое сильное. Он
не нуждается в иностранных полках, ему не нужна ко-
алиция'. и так как он сохранил целостность^ Франции,
несмотря на советы и силу стольких государей, которые
стоят перед его глазами, но словно отсутствуют,
он восстановит французскую Монархию, когда
придет ее час, наперекор ее врагам; он изгонит этих
трескотливых насекомых, pulveris exiqui jactu^. Король
придет, увидит и победит.
Тогда удивятся глубочайшему ничтожеству этих
людей, казавшихся столь могущественными. Сегодня
только мудрецы способны предвидеть сей суд и поверить,
не ожидая того, как опыт подтвердит все это, что

^ Король Англии (1422-1461), объявленный королем Франции и
Англии после смерти Карла VI.
^ Жанна д'Арк, которую англичане презрительно именовали служанкой,
так как ее дядя был кабатчиком в Вокулере.
^ "Девственница" Шапелена (1656).
^ "Орлеанская дева" Вольтера (1762).
" С 1793 г. Жозеф де Местр беспрестанно разоблачал отсутствие политического
реализма у эмигрантов и опасность расчленения Франции, которое
предусматривалось участниками коалиции.
'ш "Пыли ничтожный бросок". - Вергилий. "Георгики". IV, 87. (Пер.
С.Шервинского.)
Рассуждения о Франции 135
господствующие над Францией обладают лишь неестественной
и преходящей властью. Сама избыточность
этой власти подтверждает ее ничтожество; едва
они посажены, едва посеяны, едва укоренился в земле
ствол их, и как только Он дохнул на них, они высохли,
и вихрь унес их, как солому^ ^.
Значит, даром столько сочинителей^ настаивают
на неудобствах восстановления Монархии; напрасно
они запугивают Французов последствиями контр-революции;
и если они заключают из этих неудобств,
что Французы, которые их опасаются, никогда не вынесут
восстановления Монархии, то этот вывод весьма
неверен; ибо Французы вовсе не собираются взвешив
ать все за и против, а Короля они, возможно, получат
из рук пустой бабенки.
Ни одна нация не способна сама установить себе
правление: и лишь в том случае, когда то или иное
право существует в ее конституции^ хотя бы и в поз
абытом или подавленном состоянии, несколько человек
с помощью обстоятельств смогут устранить препятствия
и заставить вновь признать права народа: человеческ
ая власть не простирается далее этого.
В конце концов, хотя Провидение отнюдь не озабочено
тем, какую цену должны заплатить Французы
за возвращение Короля, все же важно показать несомненную
порочность взглядов или зловолие сочинителей,
запугивающих Французов бедами, которые якобы
повлечет за собой восстановление Монархии.
* ' Книга пророка Исайи, 40:24 (Прим. Ж. де М.)
^ Мест? намекает прежде всего на Б.Констана, но также и на мадам
де Сталь.
^ Я имею в виду ее естественную конституцию, ибо ее писаная конституция
- не более чем бумажный листок. (Прим. Ж. де М.)

Глава десятая

О мнимых опасностях
контр-революции
1.- Общие замечания
В наше время настаивать на опасностях контр-революции,
дабы сделать заключение против возвращения
к Монархии, - банальнейший софизм.
Большое число трудов, предназначение которых
- убедить Французов держаться Республики,
всего только развивают эту идею. Авторы таких трудов
делают ударение на бедах, неотделимых от революций:
потом, заметив, что Монархия может быть восст
ановлена во Франции только через новую революцию,
заключают, что нужно поддерживать Республику.

Этот колоссальный софизм, независимо от того,
лежит ли в его основе страх i либо намерение обмануть,
достоин тщательнейшего обсуждения.
Почти все ошибки порождены словами. Контр-революцией
привыкли именовать некое движение, призв
анное покончить с революцией; и из того, что одно
движение будет противонаправленно другому, делается
вывод об их единообразии: а нужно было бы придти
к выводу, полностью противоположному.
Разве возможно убедить в том, что возврат от болезни
ко здоровью столь же мучителен, как и переход
от здоровья к болезни, и что Монархия, опрокинутая
чудовищами, должна быть восстановлена им подобными?
Ах! если бы прибегающие к этому последнему
* Ж. де Местр намекает здесь на опасения тех, кто приобрел себе
долю национального имущества, вроде Бенжамена Констана. От своих лоз
аннских друзей он знал о финансовых операциях этого друга мадам де
Сталь.
Рассуждения о Франции 137
софизму по справедливости оценили его в глубине
души! Все они довольно осведомлены, что друзья Религии
и Монархии не способны ни на одно из тех злоупотреблений,
которыми осквернили себя их враги;
они знают довольно и о том, что в наихудшем из обстоятельств
и принимая во внимание все слабости
людские, партия угнетенных обладает в тысячу раз
большими добродетелями, нежели партия угнетателей.
Они неплохо знают, что первая не ум^ет ни защищ
аться, ни мстить: и часто они даже до^аточно громко
насмехались над нею по этому поводу.
Чтобы совершить французскую Революцию,
нужно было ниспровергнуть религию, унизить мор
аль, нарушить все права собственности и пойти на
всевозможные преступления; к сему дьявольскому
предприятию потребовалось привлечь такое множество
порочных людей, что вряд ли когда-нибудь столько
пороков соединялись для какого-либо совместного
злодеяния. Напротив, ради восстановления порядка
Король призовет все добродетели: он, вне сомнения,
пожелает этого и лично, но он будет к тому принужден
и самой природой вещей. Настоятельнейшим его
интересом будет обеспечение союза справедливости и
милосердия; уважаемые люди придут к постам, на которых
они смогут быть полезными; а религия, передав
свой скипетр политике, придаст этой последней силы,
которые она способна черпать только у своей августейшей
сестры.
Я не сомневаюсь, что множество людей потребует
лишь изложить им основания для столь великолепных
надежд; но разве верят они, что политический мир
движется случайностью, что он не устроен, не направляем,
не вдохновлен той же самой мудростью, которая
блистает в мире материальном. Злодейские руки, ниспроверг
ающие государство, непременно причинят
тяжкие страдания; ибо ни одно свободно действующее
лицо не может нарушить помыслы Создателя, не по138
ЖозефдеМестр
влекши в сфере своей деятельности бедствий, соразмерных
величине покушения; и этот закон скорее
предписан добротой Великого Существа, нежели его
справедливостью.
Однако, когда человек трудится ради восстановления
порядка, он взаимодействует с создателем порядк
а; ему благоприятствует природа, то есть вся совокупность
вторичных причин, посылаемых Господом.
В деянии [такого человека] есть нечто божественное;
оно одновременно и добро, и властно. Оно ни к чему
не принуждает и ничто ему не противится: распоряжаясь,
оно оздоравливает; и по мере его продолжения
утихают то беспокойство, то мучительное возбуждение,
которые являются и следствием, и признаком беспорядк
а; точно так же, как под рукой умелого хирурга,
выправляющего животному вывих, оно перестает мучиться
от боли.

Французы, разве не под гул адских песнопений и
безбожной хулы, не под предсмертные крики и долгие
стенания поруганной девственности; не в отблесках
пожарищ, не на останках трона и алтарей, залитых
кровью лучшего из Королей и бесчисленного множеств
а других жертв; не в презрении к нравам и общественным
убеждениям, не в окружении всевозможных
злодеяний ваши соблазнители и ваши тираны заложили
то, что они назвали вашей свободой.
Но во имя ПРЕВЕЛИКОГО И ВСЕПРОЩАЮЩЕГО
БОГА, вслед за людьми, возлюбленными им и
вдохновленными им, наполняясь его созидательной
силой, вы вернетесь к вашей старой конституции, а
Король вам дарует то единственное, к чему вы должны
бы разумно стремиться: свободу, обретенную благод
аря Монарху.
Какое плачевное ослепление заставляет вас упорствов
ать в тяжкой борьбе с этой мощью, которая сводит
на нет все ваши усилия, дабы явить этим свое присутствие?
Вы немощны только потому, что осмелиР
ассуждения о Франции 139
лись отделиться от нее, и даже противопоставить себя
ей: с минуты, когда вы будете действовать согласно с
ней, вы неким образом вольетесь в ее природу. Все прегр
ады падут перед вами, и вы будете смеяться над наивными
страхами, ныне беспокоящими вас. У всех частей
политической машины есть естественное свойство устан
авливаться на предназначенные им места, и это свойство,
по сути божественное, будет благоприятствовать
всем усилиям Короля; поскольку порядок есть природное
человеческое качество, вы обретете в этом порядке
счастье, тщетно взыскуемое в беспорядке. Революция
заставила вас страдать, ибо была порождением всех пороков,
а именно они - истинные палачи человека. По
противоположным основаниям возвращение Монархии
отнюдь не вызовет тех бедствий, которых вы опас
аетесь в будущем, но приведет к прекращению всех
тех, от которых вы страдаете сегодня. Все ваши усилия
будут полезны: вы разрушите только разрушение.
Перестаньте, наконец, вечно обманываться этими
прискорбными учениями, обесчестившими наш век и
погубившими Францию. Вам уже удалось узнать, чего
стоят проповедники этих гибельных догм, но еще не
стерлось оказанное ими на вас впечатление. Во всех
ваших замыслах созидания и возрождения вы единственно
забываете о Боге: они отделили вас от него. Теперь
лишь усилием разума вы вознесете ваши мысли
к неистощимому источнику всякого существования.
Вы хотите видеть только человека, деяния которого
столь слабы, столь зависимы, столь ограничены; воля
которого столь испорчена, столь изменчива; существов
ание же высшей первопричины для вас - только
теория. Однако эта первопричина на вас давит, окруж
ает вас; вы прикасаетесь к ней, и вся вселенная возвещ
ает вам о ней. Когда вам говорят, что без нее у вас
достанет сил лишь рушить, то излагают отнюдь не
пустую теорию, а практическую истину, опирающуюся
на опыт всех веков и на знание природы человека.
140 Жозеф де Местр
Откройте историю! вы не увидите там политического
созидания; да что я говорю! не найдете никакого устроения,
сколь бы слабым и кратковременным оно ни
было, которое не отвечало бы божественной идее; совершенно
не важна ее природа: ибо вообще нет полностью
ложной религиозной системы. Стало быть, не
твердите нам более о трудностях и несчастьях, беспокояющих
вас как следствия того, что вы именуете
контр-революцией. Все испытываемые вами несчастья
проистекают от вас самих. Почему вас не должно
было изранить обломками здания, которое вы сами обрушили
на себя? Восстановление - это иной порядок
вещей: но только возвратитесь на путь, который привел
бы вас к нему. Вы придете к созиданию отнюдь не
по пути отрицания.

О, как преступны эти лживые или малодушные пис
аки, позволяющие себе запугивать народ сим мнимым
страшилищем, называемым контр-революцией}
которые, согласившись, что Революция была ужасным
бедствием, тем не менее настаивают, будто нельзя
вернуться назад2. Разве не утверждается, что бедам,
причиненным Революцией, пришел конец, и что
Французы обрели свою гавань? Воцарение Робеспьера
так подавило этот народ, настолько поразило его вообр
ажение, что он считает вполне сносным и почти счастливым
любое положение вещей, когда нет беспрест
анной резни. Во времена горячки терроризма иностр
анцы отмечали, что все письма из Франции с опис
аниями чудовищных сцен той жестокой поры заканчив
ались словами: ныне у нас спокойно, то есть: палачи
отдыхают; они набираются сил; пока все идет хорошо.
Это чувство пережило адский режим, породив^
Б.Констан завершил свою брошюру следующей фразой: "Речь идет
о том, чтобы обрести покой в Республике, или вернуться обратно на
страшный путь, пройденный Францией, и возвратиться к тирании, снова
поднимаясь по реке крови, которая текла во имя свободы".
Рассуждения о Франции 141
ший его. Оцепеневший от Террора и обескураженный
провалами политики иностранных держав, Француз
замкнулся в эгоизме, позволяющем ему видеть только
себя, только место и миг нынешнего своего бытия. В
сотне мест Франции совершаются убийства; это нев
ажно, ибо не его самого грабят или калечат; если
одно из таких покушений свершается совсем рядом с
ним, на его улице - тоже неважно? час минул; ныне
все спокойно: он удвоит засовы и перестанет об этом
думать. Одним словом, каждый Француз полностью
доволен тем днем, когда его не убивают.
Вместе с тем, законы бессильны, а правительство
признает свою неспособность принудить к их исполнению,
Повсюду множатся самые гнусные преступления:
Демон революции гордо приподымает голову;
конституция - это только паутина, и власть позволяет
себе страшные покушения. Брак превратился в лег
альную проституцию^; нет более отеческой власти,
страх больше не удерживает от злодеяний, нет больше
убежищ для бедных. Страшные самоубийства раскрыв
ают отчаяние несчастных, которые обвиняют правителей.
Дух народа упал самым ужасающим образом; и
уничтожение религии вкупе с полным отсутствием
публичного образования готовят для Франции поколение,
одна мысль о котором заставляет содрогнуться.
Презренные оптимисты! Так вот каков порядок
вещей, смены которого вы боитесь! Отрешитесь, отрешитесь
же от вашей злосчастной летаргии! вместо того
чтобы рисовать народу воображаемые беды, которые
должны-де грянуть в итоге преобразования, употребите
ваши способности на то, чтобы заставить его возжелать
доброе и оздоровляющее потрясение, которое приведет
Короля на его трон, а Францию - к порядку.
^ Намек на закон от 20 сентября 1792 г., разрешивший развод, в частности,
по обоюдному согласию или даже по требованию одного из супругов.
142 Жозеф де Мест?
Покажите нам, чересчур озабоченные люди, покажите
нам эти страшные бедствия, которыми вам угрож
ают, дабы отвратить вас от Монархии. Неужели вы
не видите, что у ваших республиканских учреждений
совершенно нет корней. Они только поставлены на
вашу землю, тогда как предыдущие были в нее посажены.
Понадобился топор, чтобы выкорчевать эти
последние, а первые - не выдержат вихря и исчезнут
бесследно. Это, вне сомнения, совсем не одно и то
же - отнять у какого-нибудь парламентского председ
ателя в бархатной шляпе с галуном* его наследственный
сан, являющийся его собственностью, или заставить
освободить свое место временного судью^, у которого
нет никакого сана. Революция принесла много
страданий, ибо многое разгромила; ибо она внезапно и
жестоко нарушила все права собственности, все пристр
астия и все обычаи; ибо всякая плебейская тирания
по самой своей природе необузданна, оскорбительна и
безжалостна, а та, которую учинила французская Революция,
довела эти свойства до предела, и вселенная никогд
а еще не видела столь подлой и абсолютной тирании.

^Представления - чувствительная струна человек
а: когда болезненно задевают эту струну, он испускает
громкие крики. Именно это сделало Революцию
столь мучительной, ибо она растоптала все великие
представления. Однако, если восстановление Монархии
причинило бы столь же обширному количеству людей
такие же действительные лишения, то все-таки была
бы огромная разница - она не растопчет ничье до^
Ж. де Местр начал здесь со слов: "Эпиктет очень верно говорил:
человека менее мучат сами вещи, чем представления, которые
он создал себе о них".
' Такие головные уборы (toque & mortier) были знаком принадлежности
к высшему судейскому корпусу. (Прим. пер.)
^ Судебные должности были тогда выборными.
Рассуждения о Франции 143
стоинство; ибо во Франции вовсе не осталось достоинств
а по той причине, что совсем нет суверенности.
Но если принимать во внимание только лишь физические
лишения, то и тогда разница будет не менее
впечатляющей. Узурпаторская власть умерщвляла безвинных;
Король простит виновных; первая власть
уничтожала законные права собственности; вторая -
поразмыслит над случаями незаконной собственности.
Одна взяла себе девизом: Diruit, aedificat, mufat quadrata
rotundis^ После семилетних усилий узурпаторской
власти ей так и не удалось устроить ни начальной
школы, ни сельского праздника. Все, вплоть до ее
сторонников, насмехаются над ее законами, ее должностями,
ее учреждениями, празднованиями и даже ее
костюмами. Другая власть, строящаяся на истинной
основе, отнюдь не будет двигаться на ощупь: неведом
ая сила определяет ее деяния, она трудится только во
имя возрождения: между тем от любого упорядоченного
действия коробится лишь зло.
Еще одна крупная ошибка - воображать, что
народ якобы потеряет что-либо с восстановлением
Монархии; ибо народ, дескать, по идее только выигр
ал от всеобщего ниспровержения. Как говорят, он
ишет право на занятие любой должности', так что
же? Хотелось бы узнать, чего они стоят, эти должности,
о которых столько шумят и которые преподносят
народу как великое завоевание, - они ничто перед
истинным судом общественного мнения. Даже военное
сословие, считавшееся во Франции почетнее всех
остальных, потеряло свой блеск: оно утратило свой
престиж в глазах общественного мнения, а установление
мира еще более понизит его. Военных пугают восст
ановлением Монархии, но никто более них в этом
не заинтересован. Нет ничего очевиднее того, что Ко^
"[Он] разрушает, строит, заменяет квадратное круглым". - Гораций,
Элоды, 1,1,100.
144 Жозеф де Местр
ролю необходимо поддержание их высокого положения,
и от них зависит - рано или поздно превратить
эту политическую необходимость в потребность
любви, долга и признательности. Благодаря чрезвыч
айному сочетанию обстоятельств в военных нет ничего,
что могло бы оскорбить самое роялистское
убеждение. Никто не имеет права их презирать, ибо
они сражаются только за Францию; между ними и Королем
нет никакой стены предубеждений, способных
помешать исполнению их долга: [Король] прежде
всего Француз. Пусть они вспомнят о Якове II, который
во время битвы на рейде Ог^ аплодировал с берег
а моря мужеству Англичан, окончательно лишивших
его трона: могли ли бы воины сомневаться, что Король
не гордится их отвагой и не думает о них в глубине
своей души как о защитниках целостности его
королевства? Не он ли публично аплодировал этому
мужеству, сожалея (а это, конечно, следовало сдел
ать), что оно не проявляется в борьбе за лучшее дело^.

Разве не поздравил Король храбрецов из армии Конде
за то, что они победили ненависть, которую столь
долго питала изощреннейшая хитрость^. У французских
военных, после всех их побед, есть только одна
потребность: чтобы легитимная суверенность узаконил
а их положение; сейчас их боятся или презирают.
Глубочайшая безучастность - вот цена их трудов, а
их сограждане суть самые равнодушные к трофеям
армии люди во вселенной. Они зачастую доходят до
того, что ненавидят эти победы, которые питают боевой
дух их властителей. Восстановление Монархии тотчас
обеспечит военным высокое положение в обществен^
Морской бой на рейде Ог (или Уг) у берегов Контантена (департамент
Ла Манш), где в 1692 г. адмирал Турвиль был разбит англо-голландским
флотом.
^ Письмо Короля принцу Конде от 3 января 1797 г., напечатанное во
всех газетах. (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 145
ном мнении. Таланты обретут на своем пути подлинное
достоинство, а всеувеличивающимся свидетельством
его будет собственность воинов, право на которую
они передадут своим детям. Эта незапятнанная слава, это
спокойное сияние стоют больше наград и остракизм
а забвения, которое воспоследовало за эшафотом^.
Если взглянуть на вопрос более широко, то обнаружится,
что Монархия, безусловно, есть правление,
дающее наибольшие отличия наибольшему числу
людей. Суверенность при этом образе правления облад
ает достаточным блеском, чтобы передать часть его,
с необходимыми градациями, множеству действующих
лиц, которых она в той или иной мере отличает.
В Республике, по сравнению с Монархией, суверенность
совершенно неосязаема, поскольку это есть
сущность чисто духовного свойства, и ее величие
нельзя передать кому-либо: так, в республиках должности
не стоят ничего за пределами города, где распол
агается правительство; более того, они ничего не знач
ат и в том случае, если не замещаются членами правительств
а. Таким образом, человек красит место, а
вовсе не место - человека: последний отличается не
как уполномоченное лицо, а как частичка суверена.
В подчиняющихся республикам провинциях можно
увидеть, что должности (за исключением тех, которые
отведены сочленам суверена) ненамного подним
ают человека в глазах ему подобных и почти ничего
не значат в общественном мнении; ибо республика по
своей природе является правлением, дающим наибольшие
права наименьшему числу людей, называемых
сувереном, который более всех отнимает эти
права у остальных, именуемых подданными.
Чем больше республика сближается с чистой демокр
атией, тем больше это ее свойство будет впечатляющим.
^ Намек на казни генералов и офицеров в 1793 г.
146 Жозеф де Мест?
Пусть вспомнят ту несметную массу должностей
(даже если из них вычесть все незаконно созданные),
которую старое правительство Франции предлагало
для всеобщего честолюбия. Белое и черное духовенство,
военная и судейская службы, финансы, администр
ация и т.д. - сколько открытых дверей для всех
способностей и для всякого рода честолюбий!
Сколько неисчислимых ступеней для личных отличий!
Из этого бесконечного числа мест ни одно законод
ательно не было выведено за круг притязаний
простого гражданина^: среди этих должностей было
даже огромное число имевших ценные свойства, которые
действительно превращали собственника в нот
абля и которые принадлежали исключительно
третьему сословию.

Крайне разумным было то, что занятие первых
мест было делом самым трудным для рядового гражд
анина. В государстве образуется слишком много движения
и недостает субординации, если все могут претендов
ать на все. Порядок требует, чтобы должности
в целом были распределены по рангам, как и сословия
граждан, и чтобы способности, а иногда и обычная
протекция снижали барьеры, разделяющие различные
классы. Таким образом, получается соперничество без
унижения и движение без разрушения; отличие, связ
анное с должностью, проистекает, как говорится,
только из-за большего или меньшего труда для замещения
такой должности.
Если кто-то возразит, что эти отличия плохи, он
уйдет от сути вопроса; но я утверждаю, что если ваши
должности отнюдь не возвышают тех, кто замещает
их, не похваляйтесь, что вы раздаете их всем желаюЗн
аменитый закон, который не позволял лицам третьего сословия
посыпать на военную службу, не мог быть соблюден: то просто была министерск
ая несуразность, о которой пристрастно судили как о каком-то основном
законе. (Прши. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 147
щим, ибо вы ничего не раздаете. Напротив, если должности
служат и должны быть отличиями, то я еще раз
повторю то, в чем ни один добросовестный человек не
сможет меня опровергнуть: монархия есть правление,
которое одним только замещением мест и независимо
от знатности отличает самое большое число людей из
остальных их сограждан.
Кстати, не нужно одурачивать себя этим идеальным
равенством, существующим только на словах.
Солдат, имеющий привилегию говорить со своим
офицером в самом бесцеремонном тоне, по этой
причине не равен ему. Начинает образовываться
должностная аристократия, которую вначале нельзя
было заметить при всеобщем ниспровержении. Даже
дворянство возвращает себе свое неотъемлемое влияние.
Сухопутными войсками и военно-морскими
силами уже стали отчасти командовать дворяне
либо гардемарины и юнкера, которых Старый Порядок
облагородил, приобщив к благородным занятиям.
Именно их усилиям Республика обязана своими
наибольшими успехами. Если бы из-за своей чувствительности,
быть может, злосчастной, французское
дворянство^ не удалилось от Франции, оно уже ком
андовало бы сейчас повсюду; и ныне там довольно
часто можно услышать: Если бы дворянство захотело,
ему вручили бы все должности. Конечно, в момент,
когда я пишу все это (4 января 1797 года), Республик
а очень хотела бы иметь на своих кораблях
тех дворян, которых она приказала уничтожить на
Кибероне*.
^ Жозеф де Мест? протестовал против того, чтобы его считали эмигр
антом: его законным сувереном был король Сардинии, одна из частей королевств
а которого - Савойя - была захвачена силой. Местр полагал,
что исход из Франции дворянства и духовенства, даже если он считался
дорогой чести, тем не менее оказался политической ошибкой.
' См. примечание 3 к главе 1. (Прим. пер.)
148 Жозеф де Местр
Народу, или всей массе граждан, стало быть, нечего
терять; и напротив, он всс выигрывает с восстановлением
Монархии, которая принесет с собой множество
реальных отличий, прибыльных и даже наследственных,
вместо преходящих и не обладающих достоинством
служебных мест, которые предоставляет Республика.
Я совсем не говорил о жаловании, обусловленном
исполнением должностей, так как примечательно, что
Республика либо вообще не платит, либо платит мало.

Благодаря ей составлены лишь скандальные состояния:
единственно порок может обогатиться на служении
ей.
Я закончу этот параграф, сообщив наблюдения, которые
ясно доказывают (так мне представляется), что
опасность, усматриваемая в контр-революции, состоит
как раз в запаздывании этого великого изменения.
Род Бурбонов недостижим для главарей Республики:
он существует, его права очевидны и его молчание
говорит, вероятно, гораздо больше, чем всевозможные
манифесты.
Эта истина бросается в глаза: французская Республик
а, даже и после того, как она вроде бы смягчила
свои максимы, не может иметь подлинных союзников.
По своей природе она - враг всем образам правления:
она стремится все их разрушить, так что все они
заинтересованы в ее уничтожении. Политика способн
а, без сомнения, предоставить Республике союзников",
но эти союзы противоестественны или, если
" "...Мы и сами непрочь от подобной свободы
И другому готовы дозволить ее; но с условьем,
Чтобы дикие звери не были вместе с ручными,
Змеи - в сообществе птиц, и с ягнятами - лютые тигры!"
(Этим строкам из "Науки поэзии" Горация, V, II, 13; перевод М.Дмитриев
а; предшествуют слова: "Знаю, поэт с живописцем - все смеют, и все
им возможно / Что захотят". - Прим. пер.)
Это самое лучшее, что могут сказать некоторые кабинеты министров
вопрошающей их Европе! (Прим. Ж.де М.)
Рассуждения о Франции 149
угодно, у Франции есть союзники, но их совсем не
имеет французская Республика.
Друзья и враги непременно придут к согласию,
дабы даровать Франции Короля. Часто ссылаются на
успех английской Революции в прошлом веке; но
сколько здесь различий! В Англии Монархия не была
свергнута. Исчез один только Монарх, уступив место
другому. Тот же самый род Стюартов оказался на престоле;
и новый Король из этой династии унаследовал
свои права. Этот Король самолично явил себя как госуд
арь, черпавший всю свою мощь в опоре на королевский
Дом и фамильные узы. Правление Англии не
представляло никакой опасности для других: там была
Монархия, как и до революции; и Якову П'2 не хватило
лишь малого, чтобы удержать свой скипетр: если
бы он был чуть удачливее или, по крайней мере, чуть
искуснее, он оставил бы престол за собой; и хотя
Англия имела короля; хотя религиозные предубеждения^
смешались с предрассудками политическими,
чтобы исключить претендента на престол; хотя само
[островное] положение этого корлевства защищало
его от вторжения; все же вплоть до середины нашего
века опасность повторения революции висела над
Англией. Все решилось, мы знаем, благодаря битве
при Каллодене'^.
Во Франции, напротив, образ правления не является
монархическим; он даже враждебен всем окружающим
ее монархиям; и главенствует в ней отнюдь не
государь, а если когда-нибудь на государство нападут,
нет признаков того, что зарубежные родичи пентар^
Яков II, король Англии с 1685 по 1688 г., принял католичество в
1671 г. Он был свергнут с трона своим зятем, Вильгельмом Нассауским,
принцем Оранским, и окончил свои дни во Франции.
^ Стюарты были католиками.
^ В Шотландии, где претендент на престол Чарльз-Эдуард Стюарт
был разбит герцогом Камберлендским в 1746 г.

150 Жозеф де Мест?
хов^ подымут войска ради их защиты. Значит, во
Франции сохранится привычная угроза гражданской
войны, и у этой угрозы останутся две постоянные причины:
придется непрестанно опасаться справедливых
претензий Бурбонов на свои права и коварной политики
других держав, которые способны попытаться навяз
ать стране Короля из другой династии. Если на
троне Франции будет законный Суверен, ни один госуд
арь во вселенной не сможет и мечтать об овладении
им; но когда трон пуст, то все королевские честолюбия
могут страстно стремиться завладеть им и сталкив
аться ради этого друг с другом. Впрочем, властью в
силах овладеть валкий, если она валяется в пыли. При
законном правительстве бесчисленные прожекты исключены;
однако при ложной суверенности любой замысел
- не химера; все страсти бушуют и у всех есть
почва для надежды. Малодушные, отвергающие Короля
из-за страха гражданской войны, для нее и готовят
горючий материал. Именно потому, что они безрассудно
хотят покоя и конституции, они не получат ни
покоя, ни конституции. Для Франции, в ее сегодняшнем
состоянии, совершенно нет полной безопасности.
Только Король, и Король законный, подняв с высоты
своего трона скипетр Карла Великого, может погасить
и усмирить всякую ненависть, расстроить любые зловещие
замыслы, оценить все честолюбия, расставляя
людей по местам, успокоить возбужденные умы и
мгновенно создать вокруг власти ту магическую ограду,
которая по-настоящему обороняет ее.
Еще одно соображение должно постоянно учитыв
аться теми Французами, которые принадлежат к нынешним
власть имущим и сама позиция которых
могла бы повлиять на восстановление Монархии.
Даже наиболее уважаемые из этих людей отнюдь не
^ Пентархи, т.е. пять членов Исполнительной директории.
Рассуждения о Франции 151
должны забывать о том, что рано или поздно сама
сила вещей не удержит их на месте: что время течет и
слава - вместе с ним. Та слава, которой они могут
гордиться, познается в сравнении: они прекратили
массовые истребления. Они постарались осушить
слезы Нации: они блистают, поскольку пришли на
место самых отъявленных негодяев, когда-либо осквернявших
землю. Но когда благодаря сотне слившихся
воедино причин престол восстановится, амнистия,
в силу самого понятия, будет предназначена им; и их
имена, навеки безвестные, окажутся погребенными в
забвении. Значит, пусть они никогда не будут терять
из виду тот бессмертный венец, который окружит
имена восстановителей Монархии. Любое народное
возмущение против знати всегда приводит только к
созданию нового дворянства; мы уже видим, как
будут складываться эти новые роды, прославление которых
ускорят обстоятельства, и они с самой колыбели
смогут претендовать на все.
II. - Национальное имущество
Французов также запугивают возвращением национ
ального имущества; Короля обвиняют в том, что он
не осмелился коснуться в своем обращении^ этого делик
атного предмета. Можно было бы сказать весьма
значительной части Нации: а вам-то что до этого за
дело? и это было бы, возможно, неплохое возражение.
Но чтобы не выглядеть человеком, уклоняющимся от
трудностей, лучше отметить, что очевидный интерес
Франции касательно национального имущества, в
целом, и даже вполне понятный интерес приобретателей
этого имущества, в частности, согласуются с восст
ановлением Монархии. Разбой по отношению к на'^
В Веронском обращении.

152 Жозеф де Мест?
циональному имуществу потрясает даже самый грубый
ум. Никто не верит в законность его приобретений;
и даже тот, кто самым высокопарным образом
витийствует по данному поводу, опираясь на сегодняшнее
законодательство, - торопится это имущество
перепродать, дабы обеспечить себе барыши. Этим
имуществом не осмеливаются пользоваться во всей
его полноте, и чем больше будут успокаиваться умы,
тем меньше люди осмелятся тратиться ради сохранения
этих ценностей. Здания разрушатся, долгое время
никто не осмелится возводить новые; ссуды будут
очень малыми; капитал Франции придет в значительный
упадок. Уже произошло много бед в таком роде;
и те, кто были способны поразмыслить над злоупотреблениями
декретов, должны понять, чем является
декрет, под который подпадает третья, возможно,
часть самого могущественного королевства Европы.
Законодатели очень часто рисовали поражающие
воображение картины плачевного состояния этого имуществ
а. Зло постоянно будет увеличиваться, вплоть до
того момента, когда в общественном сознании не останется
сомнений относительно надежности этих приобретений;
но какой взор может увидеть сие время?
Не говорю уже о том, что для владельцев этого
имущества опасность исходит прежде всего от правительств
а. Не стоит заблуждаться - ему отнюдь не
безразлично, где поживиться: даже самый несправедливый
не желает большего, наполняя свои сундуки,
чтобы как можно меньше обзавестись врагами. Между
тем известно, при каких условиях совершались приобретения;
известно, какими бесчестными махинациями,
какими скандальными agio* они сопровождались. Изн
ачальная и продолжающаяся порочность подобного
приобретательства впечатлила всех; таким образом,
* Ажио - лаж, т.е. повышение рыночной цены золота, курсов ценных
бумаг по отношению к номиналу. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 153
французское правительство не может не знать, что
если оно будет душить налогами этих стяжателей, то
общественное мнение окажется на его стороне, а дей-
ствия правительства сочтут несправедливыми только
сами приобретатели; впрочем, при народном правлении,
даже законном, стыд глаза не ест из-за несправедливости;
можно только прикинуть, каковой она будет
во Франции, где правительство, переменчивое, как и
сами люди, и лишенное лица, никогда не отказывалось
вернуться к своим деяниям, дабы переделать то,
что уже было сделано.
Значит, покусится оно и на имущество, при первой
же возможности. Опираясь на общественное мнение и (о
чем не следует забывать) на зависть всех тех, кто не обл
адает и толикой национального имущества, правительство
станет терзать его обладателей или новыми распрод
ажами, по неким образом измененным правилам, или
общим судебным пересмотром сделок с повышением их
цены, или чрезвычайными налогами; одним словом, обл
адатели [имущества] никогда не будут в покое.
Но все устойчиво при устойчивом правлении; отсюд
а следует, что восстановление Монархии - в интерес
ах даже приобретателей национального имущества,
они будут знать, с чем имеют дело. Кстати, дурно, что
Короля упрекали за неясность высказываний на этот
счет в его обращении: если бы он высказался пояснее,
то поступил бы весьма опрометчиво. Когда придет нужное
время, принятие закона по данному поводу не станет,
возможно, сложным делом для законодателя^.

Здесь самое время припомнить то, о чем я говорил
в предыдущей главе: расчеты того или иного класса
лиц вовсе не остановят контр-революцию. Все, что я
намереваюсь доказать, это важность того, чтобы
горстка людей, способных повлиять на такое великое
'" Королевская хартия 1815 г. узаконит все приобретения национальных
имуществ.
6-1931
154 Жозеф де Местр
событие, не ожидала бы часа, когда злоупотребления,
собранные воедино анархией, сделают контр-революцию
неминуемой, а приход ее - внезапным; ибо чем
большей окажется надобность в Короле, тем труднее
должна быть судьба выигравших от Революции.
III. - Возмездия
Второй жупел, которым пользуются, дабы заставить
Французов страшиться возвращения их Короля,
- грядущие с его приходом возмездия.
Это возражение, равно как и другие, выдвигается
умниками, которые сами в него отнюдь не верят; тем
не менее, его было бы полезно обсудить, имея в виду
людей честных, считающих его обоснованным.
Многие сочинители-роялисты отвергли как оскорбительную
эту жажду мести, приписываемую их партии;
один выскажется от имени всех: я привожу его
слова к удовлетворению как собственному, так и моих
читателей. Меня не обвинят в том, что я выбрал вТо
среди холодных роялистов.
"Самых страшных возмездий следует бояться при
господстве незаконной власти; ибо кто имел бы право
их пресекать? Жертва не может призвать к себе на помощь
ни авторитет законов, которые отсутствуют, ни
правительство, являющееся только плодом преступлений
и узурпации.
Совсем иначе обстоит дело при правлении, опирающемся
на освященную, старинную, законную основу. У
него есть право приглушить даже самую справедливую
месть и сразу же наказать мечом законов любого, кто естественное
чувство поставит выше своего долга.
Единственно законное правительство имеет право
объявлять амнистию и обладает средствами, обеспечив
ающими ее применение.
Значит, доказано, что самый безукоризненный,
самый искренний из роялистов, претерпевший самый
тяжкий ущерб в лице своих родных и в своей собственР
ассуждения о Франции 155
ности, должен быть приговорен к смерти законным
правительством, если осмелится самолично мстить
своим обидчикам в то время, как Король предписал ему
простить их.
Следовательно, только при правлении, опирающемся
на наши законы, может быть объявлена и строго
соблюдена амнистия.
О, вне сомнения, легко было бы обсуждать, где
пределы права короля применить амнистию. Исключения,
которые предписаны ему первейшим его долгом,
очевидны. Всякий, обагренный кровью Людовика
XVI, может ждать прощения только от Бога; но кто осмелится
уверенной рукой начертать пределы, где
должны остановиться амнистия и милосердие Короля?

Мое сердце и перо тоже отказываются это сделать.
Если кто-нибудь осмелится когда-либо высказаться на
сей счет, так несомненно, то будет редчайший и, возможно,
единственный человек, если он существует,
который ни разу не согрешил в ходе этой ужасной Революции
и чье сердце, столь же чистое, как и дела, никогд
а не нуждались в милосердии"^.
Разум и чувство не могли бы высказаться с большим
благородством. Остается только пожалеть человек
а, который не увидел бы в этих строках печати
убежденности.
Десятью месяцами после написания этих строк Король
высказал в своем обращении столь известные и
достойные того слова: Кто осмелился бы мстить,
когда Король прощает?
Он исключил из амнистии только тех, кто проголосов
ал за смерть Людовика XVI, их сообщников, прямых
и непосредственных орудий его казни, членов Революционного
трибунала, отправивших на эшафот Королеву
и Мадам Елизавету. Стремясь даже сократить
^ "Наблюдения за поведением держав-участниц коалиции" (Observations
sur la conduile des puissances coalisees) графа д'Антрега, 1795, "Предисловие",
с. XXXIV и след. (Прим. Ж. де М.)
156 Жозефде Мест?
круг людей, предаваемых проклятию, Король, насколько
то позволили ему совесть и честь, не причислил к отцеубийц
ам тех из законодателей, о ком позволительно
было думать, что они связались с погубителями Людовик
а XVI только потому, что пытались его спасти.
Даже по отношению к тем чудовищам, чьи имена у
будущности вызовут лишь ужас. Король ограничился
заявлением, показавшим как его сдержанность, так и
справедливость, - о том, что вся Франция призовет
на их головы меч правосудия.
Этой фразой он вовсе не лишил себя права помилов
ания в частных случаях: виновным надлежит знать,
что они могут положить на чашу весов, дабы уравновесить
их преступление. Монк воспользовался рукой
Инголеби, чтобы остановить Ламберта. Можно сдел
ать еще лучше, чем сделал Инголеби^.
Я добавлю еще, и вовсе не для того, чтобы смягчить
праведный ужас, который вызывают убийцы Людовик
а XVI: перед Судом Божиим не все в равной степени
виновны. В морали, как и в физике, сила брожения
соразмерна массе, находящейся в брожении.
Семьдесят судей Карла 1^ гораздо больше были под^
Генерал Джон Ламберт (1619-1684) долгое время казался правой
рукой Кромвеля. После смерти Лорда-Протектора он разогнал Парламентохвостье*
и подавил выступления роялистов. Монк выступил против него
и победил. Инголеби, бывший одним из судей Карла 1, поспешил за Ламбертом.
Ему удалось схватить Ламберта до того, как тот смог собрать войск
а. Приговоренный к смерти в 1662 г., затем помилованный, Ламберт окончил
свои дни в тюрьме.
По мнению Жозефа де Местра и его друзей-контрреволюционеров,
Пишегрю** должен был стать французским Монком.
* Парламент-охвостье, или куцый парламент - так называли остатки
Долгого парламента, из которого Кромвель изгнал сторонников короля.
(Пр1ш. пер.)
Генерал Шарль Пишегрю (1761-1801) командовал Рейнской армией.
Он установил контакты с роялистами, участвовал в заговоре, умер в
тюрьме. (Прим. пер.)
^ Верховный суд, судивший Карла 1, состоял из 133 человек, назначенных
палатой общин, но его заседания никогда не собирали больше 70
судей. - См.: Юм. История Англии, т. 5, с. 425.

Рассуждения о Франции 157
властны собственному мнению, нежели судьи Людовик
а XVI. Среди этих последних были, очевидно, преступники,
действовавшие совершенно умышленно, нен
ависть к которым не может быть чрезмерной; но эти
главные преступники обладали искусством нагнетать
такой ужас, производить на менее крепкие умы такое
впечатление, что многие депутаты, а я в том немало не
сомневаюсь, лишались отчасти своей свободной воли.
Трудно составить себе отчетливое представление о
том непостижимом и сверхестественном безумии, охв
атившем собрание во время суда над Людовиком
XVI. Я убежден, что многим из преступников,
вспоминающим то мрачное время, кажется, что им
приснился страшный сон; что они уже сомневаются в
совершенном ими и что они могут объяснить себе содеянное
еще в меньшей мере, чем мы.
Эти преступники, раздосадованные и пораженные
своей раздосадованностью, должны были бы постар
аться обрести покой в душе.
Более того, это касается только их самих, ибо
Нация показала бы себя довольно подло, если бы посчит
ала неуместным для контр-революции наказание
подобных людей; однако тем, кто поддастся такой
слабости, можно напомнить, что Провидение уже нач
ало карать виновных. Более шестидесяти цареубийц
из числа самых преступных погибли насильственной
смертью; несомненно, и другие также погибнут или
покинут Европу до того, как Франция обретет Короля;
и очень малая их часть попадет в руки правосудия.
Французы, которых совершенно не беспокоит судебное
отмщение, так же точно должны успокоиться
и относительно личной мести. Против нее высказано
самое торжественное возражение: им дал слово Король;
и им непозволительно страшиться.
Но поскольку нужно обращаться ко всем умам и
предвидеть все возражения, поскольку нужно ответить
даже тем, кто вовсе не верит в честь и в убеж158
ЖозефдеМестр
дения, то следует доказать, что личная месть невозможн
а.
У самого могущественного суверена только две
руки. Его сила заключена лишь в используемых им
орудиях и в подчиняющемся ему общественном мнении.
И хотя очевидно, что после предполагаемой рест
аврации Король будет стараться только прощать, вообр
азим - если предполагать наихудшее - полностью
противоположную ситуацию. Как отнеслись бы к
тому, что он прибегнет к произвольным отмщениям?
Была бы французская армия - в том состоянии, в
каком мы ее знаем, - достаточно гибким инструментом
в его руках? Невежеству и злонамеренности нравится
представлять этого будущего короля как некоего
Людовика XIV, который, наподобие гомерового
Юпитера, должен был лишь нахмурить брови, чтобы
потрясти Францию. Едва ли стоит доказывать, сколь
ложно это предположение. Власть суверенитета целиком
покоится на морали. Приказы суверенности тщетны,
если эта власть не для морали; и нужно обладать
властью во всей полноте, чтобы выходить за ее пределы.
Король Франции, поднявшись на престол своих
предков, наверняка не проявит желание начать с превышений
власти; а если у него такое намерение и появится,
оно окажется тщетным, ибо Король не будет
обладать достаточной силой, чтобы осуществить его.
Красный колпак, коснувшись королевского чела, стер
с него следы миропомазания^; очарование исчезло, а
продолжительные профанации разрушили божественное
владычество укоренившихся национальных пристр
астий; и еще долго, пока холодный рассудок
будет сгибать спины, умы останутся возбужденными.

Делают вид, что боятся, дабы новый король
Франции не свирепствовал бы над своими врагами:
^ Священное масло - миро, которое используется при коронации.
Рассуждения о Франции 159
несчастный! сможет ли он хотя бы отблагодарить
своих друзей?^.
Значит, у Французов есть две безусловных гарантии
против предполагаемого возмездия, которым их
пугают: интерес Короля и его бессилие^.
Возвращение эмигрантов предоставляет противник
ам Монархии еще один неистощимый сюжет для вообр
ажаемых опасений. Важно развеять такие видения.
Первое, что следует заметить, - существуют
предположения, истинность которых зависит от времени;
однако их привыкают повторять долго после
того, как само время сделало их ложными и даже
смешными. Партия приверженцев Революции могла
опасаться возвращения эмигрантов лишь малое время
после закона о лишении их всех прав: я вовсе не утвержд
аю, что они были правы, но что с того? Это полностью
бессмысленный вопрос, которым вообще нет
нужды задаваться. Речь идет о том, представляет ли в
настоящий момент какую-либо опасность для Франции
возвращение эмигрантов.
Дворянство направило 284 депутата в состав прискорбной
памяти Генеральных Штатов, которые и совершили
все то, что мы видели. По результатам изучения
различных округов, на одного депутата нигде не
приходилось более 80 избирателей. Отнюдь не исключено,
что в некоторых округах их было больше, но
^ Известна острота Карла II о двусмысленности английской формулы
- АМНИСТИЯ И ЗАБВЕНИЕ: Я понимаю ее так, сказал он, что амнистия
- моим врагам, а забвение - моим друзьям. (Прим. Ж. де М.)
^ События подтвердили все эти здравые предсказания. После того,
как был закончен этот труд, французское правительство опубликовало документы
двух раскрытых заговоров, участники которых судят о самих себе
несколько по-разному: один - якобинский и другой - роялистский. На
знамени якобинства было начертано: смерть всем нашим врагам, а роялистов
- мшосердие всем тем, кто примет его. Чтобы помешать народу
сделать свои выводы, ему сказали, что Парламент-де отменит королевскую
амнистию, но это беспредельная глупость: наверняка она не будет иметь
успеха. (Прим. Ж. де М.)
160 Жозеф де Мест?
нужно также учитывать людей, подававших свой
голос более чем в одном округе.
Все это хорошенько взвесив, можно оценить в
25000 число глав знатных родов, которые послали
своих представителей в Генеральные Штаты, и умножив
их на 5, то есть на обычный средний состав каждого
рода, мы получим 125000 дворян. Пусть даже
130000 - по высшей планке^; отнимем женщин, ост
аются 65000. Теперь вычтем из этого числа: 1) никуд
а не выезжавших дворян; 2) тех, кто уже вернулся;
3) стариков; 4) детей; 5) больных; 6) священников;
7) всех, кто погиб в войну, казнен или просто умер от
естественных причин: останется число, которое трудно
с точностью определить, но которое, с любой точки
зрения, не способно встревожить Францию.
Государь, достойный своего имени^, ведет в бой
5000 или самое большее 6000 человек, и это войско,
далеко не полностью состоящее из одних только дворян,
представило доказательства великолепного мужеств
а при служении под иноземными знаменами; но
если его разобщить, оно исчезло бы. Наконец, ясно,
что в военном отношении эмигранты - ничто и не
способны ни на что.

Но есть и еще одно соображение, ближе соотносящееся
с духом этого труда и заслуживающее своего
развития.
В мире нет ничего случайного, и даже в каком-то
смысле вовсе нет и беспорядка - ибо беспорядком
управляет суверенная рука, которая подчиняет его
правилу и заставляет двигаться к цели.
Революция - всего лишь политическое движение,
которое должно через определенное время привести к
определенным следствиям. Это движение имеет свои
законы; внимательно наблюдая за этими законами на
-^ Caver - по высшей ставке.
^ Принц де Конде.
Рассуждения о Франции 161
протяжении известного времени, можно выстроить
вполне очевидные предположения на будущее. Так,
один из законов французской Революции заключается
в том, что эмигранты могут атаковать ее только на
свое несчастье и что они полностью исключены из
любого свершающегося действа.
Со времен первых химер контр-революции до такого
навеки плачевного предприятия, как Киберон,
они ничего не содеяли, что принесло бы им успех и
что не обернулось бы на деле против них самих. Они
не только неудачливы, но все предпринимаемое ими
носит такую печать бессилия и ничтожества, что общественное
мнение, в конце концов, привыкло рассм
атривать их как людей, упрямствующих в защите
запрещенной партии; это ввергает их в такую опалу,
что даже их друзья ее замечают.
И эта опала мало удивит людей, полагающих, что
французская Революция основной своей причиной
имеет моральное падение Дворянства.
Г-н де Сен-Пьер в своих Исследованиях природы
как-то заметил: если сравнить лица французских дворян
с лицами их предков, черты которых запечатлели
для нас живопись и скульптура, то воочию видно, что
эти роды пришли в упадок^.
Здесь ему можно верить больше, чем там, где он высказыв
ается о полярных эффузиях и об очертаниях Земли^.
В каждом государстве есть определенное число
родов, которые можно было бы поименовать со-царственными
даже в монархиях; ибо дворянство при подобном
правлении есть не что иное, как продолжение
^ Согласно Бернардену де Сен-Пьеру, люди становятся уродливыми
по мере того, как их охватывает злоба: "красота лица есть... выражение
гармонии души". CM. Etudes de la Nature. - ОС, P., 1818, t. 2, p. 193.
^ Автор "Поля и Виргинии" объяснял "альтернативными эффузиями
полярных льдов" такие явления, как приливы и океанические течения, но
также - почему бы и нет! - вращение Земли и смену времен года. См.:
Etudes de la Nature. - Op. cit, t. I, p. 176, 183-184.
162 Жозеф де Мест?
суверенности. Эти роды - хранители священного
огня; он угасает, когда они утрачивают чистоту.
Вопрос в том, можно ли эти роды, в случае их угас
ания, заместить другими. Не стоит, по крайней мере,
верить, если говорить точно, что государи способны
раздавать благородство. Бывают новые роды, которые,
так сказать, врываются в государственное управление
и избавляются самым удивительным образом от
всеуравнительности, возвышаются над другими, как
семенные деревья над лесной порослью. Суверены
могут давать санкцию этим естественным облагорожив
аниям; вот к чему сводится их власть. Если они будут
противиться слишком большому числу таких облагорожив
аний, либо если Суверены будут слишком много
раздавать их по своему усмотрению, то они будут дей-
ствовать ради разрушения своих государств.

Ненастоящая знать была одной из главных язв
Франции: другие, менее блестящие, державы от нее
устали и обесчестились, ожидают новых бедствий.
Современная философия, так любящая говорить о
случае, чаще всего говорит о случайности рождения',
это одна из ее излюбленных тем. Но в рождении не
более случайности, чем в других явлениях: есть знатные
роды, равно как и роды суверенов. Может ли человек
стать сувереном? Самое большее - он способен
служить орудием смещения суверена и передачи
его владений другому суверену, уже являющемуся госуд
арем^. В конце концов, никогда не существовало
рода суверенов, которому можно было бы приписать
плебейское происхождение: если такой феномен возник
бы, это оставило бы неизгладимый след в мире^.
^ И даже способ, каковым человеческая власть используется в подобных
ситуациях, всегда уничижителен. Это именно тот случай, когда можно
адресовать человеку слова Руссо: Покажи мне могущество, и я покажу
тебе твою слабость. (Прим. Ж. де М.)
^ Довольно часто можно услышать, что если бы Ричард Кромвель обл
адал гением своего отца, он сделал бы протекторат наследственным для
своего рода. Это весьма неплохо сказано! (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 163
Сохранить пропорции - в этом одинаково нуждаются
как дворянство, так и суверенность. Особо не
вникая в подробности, ограничимся тем наблюдением,
что если дворянство отрекается от национальных догм
атов, государство погибло^.
Роль, сыгранная некоторыми дворянами во французской
Революции, в тысячу раз более, я не скажу -
страшна, но более ужасна, чем все другие события
этой революции.
Не было более ужасного, более решающего знамения,
чем тот чудовищный приговор, который вынесли
они французской Монархии.
Возможно, спросят, что общего эти грехи могут
иметь с эмигрантами, которые их ненавидят? Я отвечу,
что индивиды, образующие Нации, семьи, даже
политические организмы, связаны взаимными обязательств
ами: это факт. Я отвечу далее, что причины
страданий эмигрировавшего дворянства гораздо старее
самой эмиграции. Замечаемые нами различия
между теми или иными французскими дворянами при
взгляде на них Господа сводятся к разнице в широте и
долготе их нахождения; а люди бывают тем, чем они
должны быть, отнюдь не потому, что находятся здесь,
а не там; и не всякий, взывающий: Господи! Господи!,
взойдет в Царствие небесное. Люди могут судить
^ Один итальянский ученый сделал оригинальное замечение. Указав,
что дворянство является естественным охранителем, как бы депозитарием,
национальной религии, причем это свойство тем более поразительно, чем
ближе мы подходим к первоначалам наций и вещей вообще, он добавил:
Таким образом, это великий знак того, что нация угасает, если дворянство
ни во чо не ставит отечественную религию. (Vico. Principi di scienza
nova*. Lib. 2, Napoli, 1754, in-8ш p. 246)
Когда духовенство является политическим сочленом Государства и
когда верховный церковный сан получает по преимуществу высшая знать,
то в итоге мы имеем самую основательную и самую вечную из всех
возможных конституций. Следовательно, всеразвращающий философизм
сотворил свой шедевр, использовав французскую монархию.
(Прим. Ж. де М.)
' Дж.Вико. Основания новой науки об общей природе наций.
164 Жозеф де Мест?

только по внешности; а ведь иному дворянину в Кобленце
совесть, вероятно, может сделать упреки гораздо
более тяжелые, чем какому-либо дворянину с
левых скамей в собрании, назвавшем себя учредительным.
Наконец, французскому дворянству единственно
себя следует винить во всех своих несчастьях; и когда
оно в этом достаточно убедится, то сделает большой
шаг. Более или менее многочисленные исключения
достойны уважения всего мира; но можно говорить
только в общем. Сегодня несчастное дворянство, которое
может претерпевать лишь затмение, должно склонить
голову и безропотно покориться. Однажды этой
знати придется добровольно обнять детей, которых
она нисколько сама не вынашивала', в ожидании этого
она не должна больше предпринимать усилий извне;
быть может, даже следовало бы пожелать, чтобы ее
никогда больше не видели в угрожающей позиции. Во
всяком случае, эмиграция совершила ошибку, но не
провинность: ее самая большая часть верила, что следует
[законам] чести.
Numen abire jubet; prohibent discedere leges'.
Бог должен здесь одолеть.
Можно было бы еще много порассуждать по этому
поводу, но ограничимся тем, что фактически очевидно.
Эмигранты не могут [сделать] ничего; следовало
бы даже добавить, что они суть никто. Ибо каждодневно
их число уменьшается, и не по воле правительств
а, а согласно тому неизменному закону французской
Революции, который требует, чтобы все происходило
вопреки людям и вопреки всем вероятностям.
Затянувшиеся несчастья смягчили эмигрантов; с
каждым днем они сближаются с согражданами; горечь
исчезает; и с той, и с другой стороны начинают вновь
вспоминать об общей родине; рука протягивается к
^ "Бог ему приказывает уйти, законы запрещают ему удалиться". -
Овидий, Метаморфозы, XV, 28.
Рассуждения о Франции 165
руке и даже на поле брани брат узнает брата. Странное
смешение^, с некоторых пор наблюдаемое нами,
совершенно не имеет видимых причин, ибо законы ост
аются теми же; но оно тем не менее все-таки реально.
Так, установлено, что эмигранты по своей численности
ничего из себя не представляют; что они - ничто
по силе и что вскоре они станут ничем по ненависти.
Что же касается более сильных страстей горстки
людей, то на них можно не обращать внимания.
Но есть еще одно важное соображение, о котором
я не должен был бы умолчать. Обычно ссылаются на
некоторые неосторожные высказывания, вырвавшиеся
из уст людей молодых, опрометчивых или ожесточенных
несчастиями, чтобы пугать Французов их возвращением.
Если, возражая, мне будут делать такие допущения,
я соглашусь, что эти высказывания действительно
возвещают о твердых намерениях: но верится
ли в то, что они были бы в состоянии осуществиться
после восстановления Монархии. Тот, кто в это поверил,
сильно ошибся бы. В час, когда будет восстановлено
законное правление, у таких людей достанет сил
лишь для повиновения. Анархия нуждается в мести;
порядок строжайше исключает ее; человек, который в
указанный час будет единственно твердить о наказании,
окажется перед обстоятельствами, принуждающими
его желать лишь того, чего требует закон; и
даже ради собственных интересов он будет миролюбивым
гражданином, оставляя отмщение правосудию.
Всегда обманываются одним и тем же софизмом: если
какая-то партия в пору своего господства свирепствов
ала, значит, противостоящая ей партия тоже

^ Эмигранты не только в массе возвращались, но и многие роялисты
были избраны или назначены на важные посты. Так, на выборах 1796 г.
Кларе де Флерье, бывший морской министр Людовика XVI, был избран в
Париже, Лион проголосовал за видного роялиста Эмбер-Коломеса. Совет
старейшин избрал своим председателем Барбе де Марбуа, а Совет пятисот
- генерала Пишегрю, ставшего сторонником монархии.
166 Жозеф де Местр
будет свирепствовать, когда возьмет верх. Нет ничего
более ложного. Прежде всего, этот софизм предпол
агает наличие одинакового числа пороков у обеих
сторон; но это совершенно не так. Не настаивая особенно
на добродетелях роялистов, по крайней мере я
уверен, что меня поддержат все добропорядочные
люди на свете, если я просто скажу: этих добродетелей
на стороне Республики меньше. К тому же сами
по себе пристрастия без добродетелей убедят Францию,
что она не может претерпеть от роялистов ничего
подобного тому, что ей пришлось испытать от их
врагов.
Предшествующий опыт способен успокоить Французов
в этом отношении; они имели не одну возможность
увидеть, что партия, принявшая столь много
страданий от своих врагов, не смогла мстить за это,
когда они оказались в ее власти. Наделавшие столько
шума несколько актов мести - лишнее доказательство
этому предположению; ибо люди уже поняли, что
лишь скандальнейший отказ в правосудии смог бы повлечь
за собой эти отмщения и что никто не взялся бы
вершить суд, если бы правительство смогло или захотело
взять его на себя.
Кроме того, совершенно очевидно, что в самых настоятельных
интересах Короля воспрепятствовать
мести. И избавление от пороков анархии совершается
отнюдь не из желания вернуть ее. Одна только мысль
о насилии заставит Короля побледнеть, и месть окажется
единственным преступлением, которое он будет
не вправе простить.
Вообще, Франция достаточно утомлена судорогами
и ужасами. Она не желает более крови; и поскольку
общественное мнение [уже] сегодня имеет довольно
силы, чтобы подавить любую партию, которая бы
возжелала крови, то можно представить мощь этого
мнения тогда, когда на его стороне будет правительство.
После столь продоложительных и столь страшных
Рассуждения о Франции 167
злоключений Французы с радостью отдадутся в руки
Монархии. Любое покушение на этот покой было бы
настоящим преступлением против нации, кара за которое,
возможно, наступила бы еще до суда.
Эти доводы настолько убедительны, что никому не
удастся ими пренебречь; в равной мере не следует дав
ать себя одурачивать писаниями, где, как мы видим,
лицемерная филантропия умалчивает о том, что
ужасы Революции уже осуждены, и подробно описыв
ает ее бесчинства ради того, чтобы доказать необходимость
предупредить вторую революцию. На деле
они осуждают эту Революцию только для того, чтобы
не навлечь на себя всеобщий гнев; но они ее любят,
как любят совершивших ее и ее плоды, и из всех порожденных
Революцией злодеяний эти люди осуждают
только те, без которых она могла бы обойтись. И
нет ни одного из таких писаний, где не было бы очевидных
доказательств того, что их авторы испытывают
приязнь к партии, которую осуждают из чувства
стыда.
Таким образом, Французов, которых вечно обманыв
али, в этом случае дурачат более чем когда-либо.

Они боятся за себя вообще, но им же нечего опасаться;
и они жертвуют своим счастьем ради удовольствия
нескольких негодяев.
И если самые очевидные положения не могут убедить
Французов, и если они еще не способны сами утвердить
в себе веру в то, что Провидение есть страж
порядка и что отнюдь не равнозначно - действовать
ли вопреки ему или же согласно с ним; постараемся,
по крайней мере, вообразить то, что сотворит Провидение,
отталкиваясь от уже им свершенного; и если
рассудительность лишь вскользь касается наших умов,
доверимся хотя бы истории, которая и есть эксперимент
альная политика. В прошлом веке Англия явила
примерно такое же зрелище, как Франция - в нынешнем.
Фанатизм свободы, подогретый религиозным фа168
Жозеф де Мест?
натизмом, обуял там души гораздо глубже, нежели во
Франции, где культ свободы опирается на пустоту.
Вообще, какое несходство в характере обеих наций и
в характере действующих лиц, сыгравших свою роль
на обеих сценах! Где французские Кромвели, я уже не
говорю о Гемденах?^. И однако, разве восстановление
Монархии в Англии - несмотря на яростный фанатизм
республиканцев, на твердую расчетливость национ
ального характера, на весьма основательные заблуждения
многих виновников и особенно армии -
вызвало распри, подобные тем, которые породила там
ранее цареубийственная революция? Пускай нам пок
ажут чудовищную месть роялистов. Властью закона
несколько цареубийц были покараны смертью; в ост
альном же не было ни сражений, ни отмщений частными
лицами. Возвращение Короля сопровождалось
лишь радостными возгласами, отозвавшимися по всей
Англии; все противники обнялись. Король, пораженный
увиденным и растроганный, воскликнул: Не моя
ли в том вина, что я столь долго был отвергнут
таким добрым народом'. Знаменитый граф Кларендон^,
одновременно свидетель и историк этих великих
событий, рассказал нам, что неведомо куда делся
тот народ, который совершил столько бесчинств и
столь долго лишал Короля счастья править такими
превосходными подданными.
Иными словами, этот народ более сам себя не призн
авал в том народе. Лучше не скажешь,
" Hume, t. X, chap. LXII, 1660 (Прим. Ж. де М.)
Очевидно, имеется в виду Джон Гемпден (1594-1643) - один из лидеров
оппозиции в парламенте, активный член Долгого парламента, обвиненный
в 1642 г. Карлом 1 в государственной измене. (Прим. пер.)
^ Эдуард Гайд, граф Кларендон (1608-1674) - английский государственный
деятель, лорд-канцлер в 1660-1667 гг., а также историк. В глаз
ах Местраон был образцом непримиримого английского монархиста,
одновременно реставратором божественного права королей и госуд
арственной религии, несмотря на ощутимые симпатии к римскому католицизму.
Рассуждения о Франции - 169
Но чем же было вызвано это великое изменение?
Ничем или, точнее сказать, ничем видимым: годом
раньше никто не считал его возможным. Неизвестно
даже, было ли оно вызвано каким-либо роялистом;
ибо это неразрешимая задача - узнать, когда именно
Монк стал добросовестно служить Монархии.
Были ли, по крайней мере, роялисты той силой, котор
ая заставила противостоящую партию принять Мон
архию? Никоим образом: у Монка было лишь шесть
тысяч человек; у республиканцев - в пять или шесть
раз больше; они занимали все должности, и в военном
отношении все королевство находилось под их властью.
Но Монку ни разу не понадобилось вступить в
сражение; все свершилось без усилий, как по волшебству:
так же будет и во Франции. Возвращение к порядку
не может являться болезненным, ибо оно будет
естественным и ему будет благоприятствовать сокровенн
ая сила, чье деяние всс есть творение. Увидят
ровно противоположное тому, что видели. Вместо
этих жестоких потрясений, этих болезненных распрей,
этих вечных, приводящих в отчаянье, колебаний, -
некоторая устойчивость, неизъяснимый покой, всеобщее
облегчение, возвещающие о присутствии суверенности.

Не будет больше потрясений, насилий, даже
казней, за исключением тех, которые одобрит истинн
ая Нация; к самому преступлению и к узурпации
будут подходить со взвешенной строгостью, при умеренном
правосудии, которое свойственно только законной
власти. Король коснется ран государства осторожной
и отеческой рукой. Наконец, вот великая истин
а, которой еще не слишком прониклись Французы:
восстановление Монархии, называемое контр-революцией,
отнюдь не будет революцией противоположной,
но явится противоположностью Революции.

Глава одиннадцатая

Отрывок из "Истории
Французской революции"
Дэвида К)ма1
Eadem mutata resurgo*
...Долгий парламент торжественно поклялся, что
не может быть распущенным, с. 181. Чтобы утвердить
свое могущество, он постоянно воздействовал на дух
народа: то он возбуждал умы коварными посланиями,
с. 176, то приказывал присылать в свой адрес из всех
частей королевства петиции революционного толка,
с. 133. Злоупотребления прессы достигли предела;
многочисленные клубы устраивали повсюду шумные
беспорядки; фанатизм выражался на своем особом
языке; то был жаргон, изобретенный исступлением
и лицемерием времени, с. 131. Всеобщей манией
стало поношение прошлых злоупотреблений, с. 129.
Одно за другим были уничтожены все старые учреждения,
с. 125, 188, Билль о self-deniance** и "New'
Я цитирую базельское издание на английском языке; 12 томов, in octavo,
издательство Леграна, 1789. (Прим. Ж. де М.)
Местр выбрал этот наступательно анахронический заголовок, чтобы,
наверное, возбудить любопытство своего читателя, но особенно потому,
что, по его мнению, Французская революция показала удивительное сходство
с революцией 1648 г. Эпиграф "Eadem mutata resurgo" проясняет его
намерения. В трех рукописных списках и во всех прижизненных изданиях
имелся этот заголовок.
Но в издании Витте, так называемом "Полном собрании сочинений",
а за ним в издании Врена предпочтено было переделать заголовок на Отрывок
из "Истории Английской революции" Дэвида Юма. Этот выбор спорен:
помимо того, что он искажает формально выраженное намерение автор
а, он неудобен тем, что разрывает уже установленную связь этой последней
главы "Рассуждений" с десятью предыдущими.
' Каждый раз изменяясь, вновь возникаю (пат.)
" Очевидно, имеется в виду принятый в 1645 г. билль, запрещавший
членам парламента занимать руководящие посты. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 171
model"* полностью дезорганизовали армию, придав ей
новую форму и новый состав, что заставило множество
старых офицеров возвратить свои патенты, с. 13.
Все преступления были отнесены на счет роялистов, с.
148; искусство обманывать и устрашать народ было
доведено до такого совершенства, что его заставили
поверить, будто роялисты заминировали Темзу, с. 177.
Никакого Короля! Никакой знати! Всеобщее равенство!
- так возглашалось повсеместно, с. 87. Но в гуще
народного возбуждения можно было выделить край-
нюю секту индепендентов, которой удалось в конце
концов завладеть Долгим парламентом, с. 374.
Добрая воля Короля была бессильна перед такой
бурей. Даже уступки, сделанные им своему народу,
были оклеветаны как не шедшие от чистого сердца, с.
186.
Всем этим мятежники предваряли приготовления к
погибели Карла 1; но простое умерщвление его не входило
в их расчеты; сие злодеяние было бы недостаточно
национальным. Позор и опасность возмездия легли
бы только на убийц. Следовало, значит, замыслить
другое; нужно было удивить весь мир небывалой процедурой,
вырядиться в тогу правосудия и прикрыть
жестокость дерзостью; одним словом, нужно было,
возбудив в народе фанатизм понятиями совершенного
равенства, обеспечить повиновение большого числа
людей и исподтишка сколотить всеобщую коалицию
против Королевской власти, том 10, с. 91.

Уничижение Монархии предварило смерть Короля.
Этот государь фактически лишился трона, а англий-
ская конституция была расстроена ( в 1648 году) биллем
о non-adresse, который отделил его от конституции**.
Новый образец (англ.). Название "армии нового образца" получили
полки, сформированные Кромвелем. {Прим. пер)
Очевидно, имеется в виду принятое в декабре 1647 г. палатой
общин постановление - прервать отношения с Карпом 1; отныне связь с
королем рассматривалась как государственная измена. (Прим. пер.)
172 Жозеф де Мест?
Вскоре о Короле стали распространять самые чудовищные
и нелепые измышления, чтобы истребить
то уважение, которое есть охранная грамота престолов.
Мятежники не пренебрегли ничем, дабы запятн
ать его репутацию; они обвинили Короля в том, что
он-де раздавал должности врагам Англии, заставлял
проливать кровь своих подданных. Именно путем клеветы
они подготовляли насилие, с. 94.
Во время заточения короля в замке Кэрисборн
узурпаторы власти постарались обрушить на голову
несчастного государя все мыслимые жестокости. Он
был лишен своих слуг; ему полностью запретили общ
аться со своими друзьями: никакого общества, никаких
развлечений, которые бы смягчили меланхолию
его дум, Королю не было позволено. Каждый миг он
ждал, что его убьют или отравят^; ибо о судебном разбир
ательстве он даже не помышлял, с. 59 и 95.
Когда король жестоко страдал в своей темнице, по
наущению Парламента распространялись слухи, что
ему якобы там очень хорошо и что он находится в
превосходном настроении, там же^.
Главным источником, из которого Король черпал
все утешение посреди угнетавших его злосчастий,
была, вне сомнения, религия. В характере этого госуд
аря не было ничего злого, ни сурового, ничего такого,
что заставляло бы его озлобляться на своих врагов
или тревожиться о своем будущем. В то время как все
окружавшее его носило печать враждебности; в то
время как его семья, родственники, друзья были отделены
от него или были бессильны ему помочь, он с
доверием отдался в руки великого Существа, чье могущество
пронизывает и поддерживает весь мир и чьи
^ Таковыми были мысли и Людовика XVI. Смотрите историческое похв
альное слово в его честь. (Прим. Ж. де М.)
^ Вспоминаются прочитанные в газете Кондорсе строки о хорошем
аппетите Короля по возвращении его из Варенны. (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 173
кары, воспринимаемые со смирением и любовью, каз
ались королю самым явным залогом награды на все
времена, с. 95 и 96.
Судейские чиновники дурно повели себя в данных
обстоятельствах; Брэдшоу, принадлежавший к этому
сословию, не постыдился председательствовать в трибун
але, приговорившем короля; а Кок выступал госуд
арственным обвинителем от имени народа, с. 123.
Трибунал состоял из офицеров взбунтовавшейся
армии, членов нижней палаты и лондонских буржуа;
почти все были низкого происхождения, с. 123.
Карл не сомневался в своей гибели; он знал, что
короля редко лишают престола, не умертвив; но он
более предполагал простое убийство, чем торжественный
судебный приговор, с. 122.

Будучи заключен в тюрьму, он уже лишился трона:
ему отказали во всех почестях, соответствующих его
достоинству, и окружавшие его люди получили прик
аз обращаться с ним без малейших знаков уважения,
с. 122. Вскоре он привык сносить фамильярности и
даже наглые выходки этих людей, равно как и свыкся
с другими несчастиями, с. 123.
Судьи короля именовали себя Представителями
народа, с. 124. От имени народа... - принцип, общий
для всякой законной власти, с. 127; и в обвинительном
заключении значилось: Злоупотребляя доверенной ему
ограниченной властью, он предательски и коварно
старался установить неограниченную тираническую
власть на развалинах свободы.
После зачтения этого акта председатель объявил
Королю, что он может говорить. Карл проявил в
своих ответах немало ума и силы духа, с. 125. И все
согласились, что поведение Короля в этой последней
сцене его жизни делает честь его памяти, с. 127. Непреклонный
и бесстрашный, он все свои ответы излаг
ал с величайшей ясностью и с самой высочайшей
точностью мысли и выражения, с. 128. Упражнявшая174
Жозеф де Мест?
ся на нем несправедливая власть не смогла вывести
его, всегда мягкого и всегда ровного, за рамки сдерж
анности. Без усилий и позерства его душа, казалось,
была в своем обычном состоянии и созерцала с презрением
потуги человеческой несправедливости и
злобы, с. 128.
Народ же в целом пребывал в том безмолвии, которое
возникает, когда подавляют в себе сильное чувство;
но солдаты, прельщенные всевозможными посул
ами, в конце концов дошли до такого злобного исступления,
что рассматривали как знак отличия участие
в страшном преступлении, которым они себя запятн
али, с. 130.
Исполнение приговора Королю отсрочили на три
дня; он провел это время спокойно, употребив его по
большей части на чтение и на набожные занятия: ему
разрешили увидеться со своей семьей, которая получил
а от него превосходные советы и великие знаки
привязанности, с. 130. Он, как обычно, мирно спал
ночью накануне своей казни. Утром рокового дня он
пробудился очень рано и особенно тщательно оделся,
с. 131. Священник, обладавший таким же спокойным
характером и твердым мужеством, которые отличали
короля, помогал ему в последние мгновения его
жизни, с. 132.
Эшафот с намерением был размещен напротив
дворца, дабы ярче показать победу народного правосудия
над королевским величеством. Когда король
взошел на помост, его окружало столь великое множество
вооруженных людей, что он не смог питать надежду
быть услышанным народом, и ему пришлось
обратить свои последние слова к небольшому числу
находившихся вокруг него лиц. Он простил своих врагов,
он никого не обвинил; он высказал пожелания
своему народу. Сир, сказал ему сопровождавший его
священник, еще один шаг! он труден, но короток, и он
должен привести вас на небеса. - Я иду, - ответил
Рассуждения о Франции 175
Король, - сменить тленную корону на нетленный
венец и на вечное блаженство.
Одним ударом голова была отделена от тела.
Палач показал ее, всю искровавленную, народу, громко
воскликнув: Вот голова предателя^., с. 132 и 133.

Этот государь скорее заслуживал титул доброго,
чем великого. Порою он рассматривал дела, слабо сопротивляясь
суждениям лю^ей, менее способных, чем
он сам. Он более был пригоден возглавлять мирное и
упорядоченное правительство, чем отражать наскоки
народного собрания или уклоняться от них, с. 136; но
если у него и не хватало отваги действовать, то всегда
доставало мужества страдать. К своему несчастью, он
родился в трудные времена, и если ему недоставало
искусства выходить из стеснительных положений,
легко его извинить, поскольку даже задним числом,
когда обычно легко подмечают все ошибки, очень
трудно определить, как же именно следовало бы ему
действовать, с. 137. Оставленному без поддержки под
ударами самых злобных и самых беспощадных страстей,
ему никогда не удавалось, при малейшем своем
промахе, не навлекать на себя самых гибельных последствий;
трудность подобных положений превосходит
силы самого великого таланта, с. 137.
Было поползновение усомниться в его добросовестности,
но наискрупулезнейшее исследование его
поведения, которое сегодня великолепно известно,
полностью отвергает это обвинение; напротив, если
оценить все крайне затруднительные обстоятельства, в
которых он оказывался, если сравнить поведение Короля
с его же заявлениями, то вынуждены будут призн
ать, что честь и порядочность являлись наиболее
выдающимися чертами его личности, с. 137.
Смерть Короля была печатью на деле разрушения
Монархии. Ее уничтожил чрезвычайный декрет законод
ательного корпуса. Выгравирована была государственн
ая печать с девизом: ПЕРВЫЙ ГОД СВОБО176
Жозеф де Мест?
ДЫ. Изменились все формы, и имя Короля исчезло
отовсюду, будучи заменено именами Представителей
народа, с. 142. Королевский банк стал называться Национ
альным банком. Статуя Короля на Бирже была
ниспровергнута, а на ее пьедестале высекли такие
слова: Exiit tyrannus regum ultimus*.
Карл, умирая, оставил своим подданным образ
самого себя (Е1К1Ж ВА?1Л1КН)** в знаменитом сочинении
- шедевре изящества, искренности и простоты.
Сие произведение, излучающее лишь любовь, нежность
и человечность, произвело глубочайшее впечатление
на умы. Некоторые даже стали полагать, будто
бы именно ему нужно было приписать восстановление
Монархии, с. 146.
Народ редко выигрывает что-нибудь от революций,
меняющих форму правления, по той простой причине,
что новому устройству, по необходимости ревнивому
и подозрительному, ради своего сохранения
надобны большие защита и суровость, нежели прежнему,
с. 100.
Никогда еще справедливость этого суждения не
ощущалась столь живо, как в этом случае. С помощью
заявлений, осуждающих некоторые злоупотребления в
управлении правосудием и финансами, возмутили
народ, но ценой победы над монархией стало обложение
его множеством неизвестных доселе налогов. И
лишь в малой степени правительство соблаговолило
придать своим действиям обличия справедливости и
свободы. Все должности были доверены самой низкой
черни, которая, таким образом, возвысилась над всем
тем, что до сей поры почиталось. Лицемеры стали соверш
ать всякие несправедливости под личиной религии,
с. 100. Они требовали навязываемых силой непомерных
займов от всех тех, кого объявляли подозри*
"Ушел худший тиран из королей" (ляп.).

" Образ государя (греч.).
Рассуждения о Франции 177
тельными. Никогда еще Англия не знала такого жестокого
и самоуправного правления, какое установили
эти опекуны свободы, с. 112, 113,
Первым актом Долгого парламента была клятва,
которая провозгласила невозможность его роспуска, с.
181.
Всеобщее замешательство, последовавшее за смертью
Короля, проистекало не столько от обновленческого
духа как болезни времени, сколько от разрушения
старых властей. Каждый хотел создать свою республику;
у каждого были свои замыслы, одобрения
которых он насильно или убеждением хотел добиться
от сограждан: но подобные замыслы были лишь химер
ами, не сообразными с опытом, и они навязывались
толпе только благодаря модному жаргону или доступному
для простонародья площадному красноречию,
с. 147. Уравнители отвергали зависимость и подчинение
любого рода^. Особая секта ожидала тысячелетнего
царствования^; Антиномисты ратовали за отмену
обязательств, проистекающих из морали и естественного
закона. Сильная партия проповедовала отмену
церковной десятины и выступала против злоупотреблений
духовенства: она настаивала на том, что госуд
арство не должно ни защищать, ни содержать на жалов
ании ни один культ, оставив каждому свободу опл
ачивать тот, который больше ему подходит. Впрочем,
допускались все религии, кроме католицизма.
Другая партия поносила юриспруденцию страны и
" "Мы хотим правления,.. где различия рождаются из самого равенств
а; где гражданин подчинен суду, суд - народу, а народ - правосудию".
- Робеспьер. Смотри Монитор от 7 февраля 1974 г. (Прим.
Ж. де М.)
Местр проводит здесь параллель между английскими левыми радикал
ами - левеллерами (буквально - уравнителями) и французскими радик
алами - якобинцами, одним из вождей которых был Робеспьер. (Прим.
пер.)
^ Эту черту, соответствовавшую [духу времени], не следовало бы ост
авить без внимания. (Прим. Ж. де М.)
178 Жозеф де Местр
тех, кто ее преподавал; и под предлогом упрощения
судопроизводства предлагалось разрушить весь строй
английского законодательства как чрезмерно связанный
с монархическим правлением, с. 148. Ярые республик
анцы упразднили имена, нарекаемые при рождении,
и заменили их нелепыми именами, отвечавшими
духу революции, с. 242. Эти люди решили, что поскольку
брак есть только простой договор, то он должен
заключаться перед лицом гражданских чиновников,
с. 242. Наконец, согласно чисто английской традиции,
они довели фанатизм до такого предела, что
упразднили слово "Царствие" в воскресной молитве,
заменив его словами; "Да приидет Республика твоя".
А идея пропаганды, в подражание распространению
веры Римом, принадлежала Кромвелю, с. 285.
Даже не столь фанатичные республиканцы также
ставили себя выше любых законов, любых обещаний
и любых клятв. Ослабли все общественные скрепы и
растравлялись самые опасные страсти, оправдывавшиеся
еще более антиобщественными спекулятивными
максимами, с. 148.
Лишенные своей собственности и изгнанные со
всех должностей роялисты с ужасом наблюдали, как
их подавляют своей мощью подлые враги; роялисты
сохраняли основанную на принципе и чувстве самую
нежную привязанность к семейству неудачливого суверен
а, чью память они не переставали чтить, как не
переставали оплакивать его трагическую кончину.

С другой стороны, основатели республики - Пресвитери
ане, - влиятельность которых являлась оружием
Долгого парламента, были возмущены, наблюд
ая, что власть ускользала от них и что из-за предательств
а или большей ловкости их собственных союзников
они теряли все плоды своих прошлых трудов.
Это недовольство толкало их к роялистской партии,
хотя оно еще не способно было заставить их решиться:
им предстояло еще превозмочь сильные предубежР
ассуждения о Франции 179
дения, избавиться от больших опасений и зависти,
прежде чем для них открылась возможность искренне
взяться за восстановление на престоле рода, столь
жестоко обиженного ими.
Умертвив своего Короля и прибегнув при этом ко
стольким внешним формам правосудия и торжественности,
но на деле - с такой свирепостью и даже неистовством,
эти люди рассчитывали обеспечить себе
упорядоченное правление: они учредили большой Комитет,
или Государственный совет, возложив на него
исполнительную власть. Этот совет распоряжался сухопутными
войсками и военным флотом; он получал
все обращения, следил за исполнением законов и готовил
все предложения, которые должен был утвержд
ать Парламент, с. 150, 151. Собственно управление
было поделено между несколькими комитетами, которые
завладели всем, с. 134, и никогда не отчитывались,
с. 166,167.
Хотя по своему характеру и по природе используемых
ими средств узурпаторы власти гораздо больше
подходили для насильственных предприятий, нежели
для законодательных размышлений (с. 209), Ассамблея
в полном составе делала вид, что занимается исключительно
законодательством страны. Если ей поверить,
то она разрабатывала новый проект представительств
а и по окончании работы над конституцией
сразу же намеревалась вернуть народу ту власть, источником
которой он был, с. 151.
Пока же представители народа посчитали уместным
распространить действие законов о государственной
измене далеко за рамки, установленные старым
правительством. Даже речи, даже намерения, пусть и
не выраженные в каких-либо внешних действиях, объявлялись
заговорщицкими. Утверждать, что существующее
правление нелегитимно, считать, что собрание
Представителей или Комитет властвуют тиранически
или незаконно, пытаться подорвать их автори180
Жозеф де Местр
тет или возбуждать против них какое-нибудь мятежное
движение - все это влекло обвинение в государственной
измене. Власть заключать под стражу, которой
лишили Короля, сочтя необходимым передать ее
Комитету, привела к тому, что все застенки Англии
переполнились людьми, пристрастно казавшимися
господствующей партии подозрительными, с. 163.
Для новых правителей огромнейшим удовольствием
было лишить сеньоров их имен, нарекаемых по их
владениям; и когда отважный Монтроз был казнен в
Шотландии, его судьи не преминули обращаться к
нему как к Якову Грэхему, с. 180.
Кроме обложений, неизвестных до сей поры и постоянно
со строгостью налагаемых, с народа взимались
ежемесячно по девяносто тысяч фунтов стерлингов
на содержание войск. Немерянные суммы, которые
узурпаторы власти извлекали из имуществ короны,
духовенства и роялистов, не покрывали колосс
альных расходов или, как тогда говорили, трат
Парламента и его креатур, с. 163, 164. Королевские
дворцы были разграблены, а их обстановка пошла с
молотка; его картины, проданные за бесценок, обогатили
все собрания Европы; государственные ценные
бумаги, стоившие по 50000 гиней, уходили за 300, с.

388.
По сути, так называемые Представители народа отнюдь
не были популярны в народе. Им, не способным
к возвышенным мыслям и великим замыслам, ничто
не подходило меньше, нежели роль законодателей.
Эгоисты и лицемеры, они столь медленно продвигались
в великом деле сотворения конституции, что
нация стала опасаться того, что их устремление заключ
алось единственно в увековечении своих мест и
в разделе власти между шестьюдесятью-семьюдесятью
лицами, поименовавшими себя Представителями
Английской республики. Беспрестанно похваляясь восст
ановлением нации в ее правах, они нарушали самые
Рассуждения о Франции 181
драгоценные из этих прав, которыми нация пользовал
ась с незапамятных времен. Они не осмеливались напр
авлять свои решения относительно заговоров в
обычные суды, которые плохо обслужили бы их намерения;
им понадобилось потому учредить чрезвычай-
ный трибунал, который рассматривал обвинительные
акты, внесенные Комитетом, с. 206, 207. Этот трибун
ал состоял из людей, преданных господствовавшей
партии, людей без имени, без убеждений и способных
поступиться всем ради собственной безопасности и
амбиций.
Что касается роялистов, захваченных с оружием в
руках, то военный совет приговаривал их к смерти,
с. 207.
Завладевшая властью группа заговорщиков распол
агала мощной армией; это было довольно для данной
факции, хотя она и представляла собой лишь очень
малую часть нации, с. 149. Мощь любого правительств
а, если оно уже утвердилось, такова, что и эта [английск
ая] республика, хотя она и имела основанием
беззаконнейшую и самую противную интересам
нации узурпацию, тем не менее обладала возможностью
призвать изо всех провинций на государственную
военную службу солдат, подключавшихся к линейным
войскам, чтобы противостоять всеми силами партии
Короля, с. 199. Лондонская национальная гвардия бил
ась при Ньюбери так же стойко, как и старые отряды
(в 1643 году). Офицеры обращались с проповедью к
своим солдатам, и новые республиканцы шли в бой с
пением фанатичных гимнов, с. 13.
Многочисленная армия сыграла двоякую роль -
поддержки внутри страны деспотической власти и
устрашения иноземных наций. В одних и тех же руках
соединялись сила оружия и финансовое могущество.
Гражданские междоусобицы воспламенили военный
гений нации. Совершенное революцией всеобщее ниспровержение
позволило людям - выходцам из низ182
Жозеф де Местр
ших классов общества - подняться до высоких военных
постов, достойных их храбрости и талантов, но
которые при другом порядке вещей никогда не были
бы доступны им из-за низкого происхождения. Известен
пример пятидесятилетнего офицера (Блейка), неожид
анно перешедшего из сухопутных войск на флот
и самым блестящим образом себя там показавшего, с.
210. В спектакле, где гражданское правительство играло
попеременно то плачевные, то комические роли,
военные силы вели себя с большим достоинством,
умом и как стройное целое, и никогда еще Англия не
представлялась столь грозной взорам иностранных
держав, с. 248.
По истечению какого-то срока полностью военное
и деспотическое правительство почти наверняка впадет
в состояние вялости и бессилия; но в момент,
когда оно непосредственно следует за законным правительством,
в первую пору, оно способно проявлять
поразительную силу, поскольку разом использует
средства, накопленные постепенно, с. 262. Именно
такое зрелище явила Англия в то время. Спокойный и
миролюбивый нрав двух последних ее Королей, стесненные
финансовые обстоятельства и совершенная
безопасность, в которой она находилась по отношению
к своим соседям, сделали ее неприметной на
внешнеполитической сцене; так что Англия в какомто
смысле утратила принадлежавшее ей положение в
общей европейской системе; но республиканское правительство
быстро восстановило его, с. 263. Хотя революция
обошлась Англии в реки крови, никогда еще
эта страна не казалась столь грозной своим соседям, с.

209, и всем чужеземным нациям. В пору владычества
своих самых справедливых и самых славных Королей
ее влияние в политическом раскладе никогда не ощущ
алось столь весомо, как при господстве самых свирепых
и самых ненавистных узурпаторов, с. 263.
Рассуждения о Франции 183
Кичившийся своими успехами Парламент полагал,
что ничто не способно противостоять мощи его оружия;
он чрезмерно свысока обращался с державами
второго ранга; и из-за действительных или мнимых
обид он объявлял войну либо требовал торжественных
извинений, с. 221.
Однако этот знаменитый Парламент, переполнивший
Европу молвой о своих злодеяниях и успехах,
оказался в цепях у одного единственного человека, с.
138; и иноземные нации не смогли объяснить самим
себе, каким образом столь неугомонный, столь пылкий
народ, который, дабы отвоевать то, что он назыв
ал своими узурпированными правами, сбросил с
трона и казнил превосходного государя из давнего королевского
рода; каким образом, повторяю я, этот
народ стал рабом человека, до последнего времени неведомого
нации и имя которого едва было слышно в
тех темных слоях, откуда он происходил, с. 236^.
Но эта тирания, угнетавшая внутри всю Англию,
обеспечила ей вовне такое уважение, которым она не
пользовалась со времени предпоследнего царствования.
Английский народ, казалось, облагораживался за
счет своих внешних успехов одновременно с унижением,
претерпеваемым под игом у себя дома; и национ
альное тщеславие, которому льстила значительная
внешняя роль Англии, более терпеливо переживало
сносимые им жестокости и оскорбления, с. 280, 281.
Следовало бы, кстати, обозреть общее состояние
Европы в то время, оценив связи и поведение Англии
по отношению к соседним державам, с. 262.
^ Люди, которые вершили тогда делами, были настолько лишены законод
ательных талантов, что за четыре дня ухитрились смастерить конституционный
акт, поставивший Кромвеля во главе республики, теш же,
с. 245. (Прим. Ж. де М.)
Можно припомнить в данной связи сию конституцию 1795 г., составленную
за несколько дней несколькими юношами, как говорили о ней в Париже
после поражения рабочих. (Прим. Ж. де М.)
184 Жозеф де Мест?
Ришелье был тогда премьер-министром Франции,
именно он через своих посланцев разжигал в Англии
огонь восстания. Затем, когда французский королевский
двор увидел, что горючие материалы для пожарищ
а вполне готовы и воспламенялись довольно быстро,
он не счел уместным и далее восстанавливать
англичан против их Суверена; напротив, двор предложил
свое посредничество между Государем и его подд
анными и поддерживал с королевской фамилией в
изгнании дипломатические отношения, соответствов
авшие приличиям, с. 264.
Однако Карл, по существу, не получил в Париже
никакой поддержки, там не были щедры даже на выр
ажения ему знаков вежливости, с. 170, 266.
Люди увидели, как королеве Англии, дочери Генрих
а IV, жившей в Париже в окружении своих родственников,
не доставало дров, чтобы согреть спальню,
с. 266.
В конце концов Король счел уместным покинуть
Францию, дабы избежать унижения получать от нее
приказы, с. 267.

Испания была первой державой, признавшей Республику,
хотя ее королевское семейство связывали
родственные узы с монархами Англии. Она направила
посла в Лондон и приняла посла от Парламента, с.
268.
Швеция находилась тогда на вершине своего величия,
новая Республика искала союза с ней и добилась
его, с. 263.
Король Португалии осмелился закрыть свои
порты для республиканского адмирала; но вскоре,
устрашившись своих потерь и ужасающих опасностей
крайне неравной борьбы, он пошел на все вообр
азимые уступки гордой Республике, которая очень
хотела возобновить прежний союз Англии и Португ
алии, с. 210.
Рассуждения о Франции 185
В Голландии любили Короля*, тем более, что он
был в родстве с домом Оранских, необычайно чтимым
голландским народом. К этому несчастному государю
питали жалость, равную омерзению к убийцам его
отца. Однако присутствие Карла, прибывшего в Голл
андию в поисках убежища, тяготило ее Генеральные
Штаты, которые опасались скомпрометировать себя
перед этим Парламентом, грозным в своей власти и
удачливым в своих предприятиях. Уязвление столь
надменных, столь необузданных, столь поспешных в
своих решениях людей представляло такую угрозу,
что правительство сочло необходимым предъявить
Республике свидетельство уважения, удалив Короля,
с. 169.
Предстал Мазарини, применивший все средства
своего изворотливого, интриганского ума, чтобы очаров
ать узурпатора, на руках которого еще не высохла
кровь Короля, близкого родственника королевского
семейства Франции. Кромвелю было написано: Я сож
алею, что дела мешают мне направиться в Англию,
чтобы лично выказать мое уважение самому великому
человеку мира, с. 307.
Люди увидели, как тот же Кромвель на равных обр
ащался к Королю Франции и поставил свое имя
выше подписи Людовика XIV на тексте договора
между двумя нациями, который был послан в Англию,
с. 268 (прим.).
Наконец, люди узнали, что Пфальцекий государь
согласился на смехотворную должность и пенсию в
восемь тысяч фунтов стерлингов от тех самых людей,
которые казнили его дядю, с. 263 (примечание).
Таким был авторитет Англии за ее пределами.
Внутри же себя самой Англия насчитывала множество
людей, которые сделали своим правилом служе*
Речь идет о Карле II, который после казни отца выступил в качестве
претендента на английский престол. {Прим. пер.)
7 - 1931
186 Жозеф де Местр
ние существующей власти и поддержку установившегося
правительства, каким бы оно ни было, с. 239. Во
главе этой системы стоял прославленный и добродетельный
Блейк, говоривший своим морякам: Наш неизменный
долг состоит в том, чтобы сражаться за
нашу родину, не смущаясь тем, чьи руки держат
правление, с. 279.
Против столь прочно устроенного порядка вещей
роялисты предпринимали лишь оплошные меры, которые
оборачивались против них самих, У правительств
а имелись шпионы повсюду, и было совсем нетрудно
проведать о замыслах партии, отличавшейся скорее
своим рвением и своей верностью, нежели своими осторожностью
и скрытностью, с. 259. Одной из крупнейших
ошибок роялистов была вера в то, что все противники
правительства держались за их партию; они
не видели, что у первых революционеров, отрешенных
от власти новой факцией, не было другой причины
для недовольства, чем это отрешение, и что они менее
были отвращены от новой власти, нежели от монархии,
восстановление которой грозило бы им самыми
ужасными отмщениями, с. 259.

Положение этих неудачливых роялистов в Англии
было плачевным. Лондону ничего лучшего и не надо
было, чем неосмотрительные заговоры, которые опр
авдывали бы самые тиранические меры, с. 260. Роялистов
бросали в тюрьмы, у них изымали десятую
часть их имущества, чтобы возместить Республике издержки
на отражение вооруженных действий ее врагов,
Роялисты могли откупиться только значительными
суммами; большое число их впало в крайнюю нищету.
Довольно было подпасть под подозрение, чтобы
оказаться уничтоженным всем этим лихоимством, с.
260,261.
Больше половины всего движимого и недвижимого
имущества, рент и доходов Королевства было взято
в секвестр. Множество старинных и уважаемых семей
Рассуждения о Франции 187
были расстроены и разорены, ибо они выполнили свой
долг, с. 65, 67. Положение духовенства являлось не
менее прискорбным: больше половины членов этого сословия
были обречены на нищенство, не совершив иного
преступления, чем соблюдение преданности гражданским
и религиозным принципам, бывшим под сенью законов,
при господстве которых священнослужители избр
али свое поприще; иного преступления, чем отказ от
гражданской присяги, вызывавшей у них ужас, с. 67.
Король, знавший о положении вещей и о состоянии
умов, лично призывал роялистов сохранять спокойствие
и скрывать свои подлинные чувства под республиканской
личиной, с. 254. А сам он, лишенный средств и уважения,
скитался по Европе, меняя, в силу обстоятельств,
убежища и пытаясь утешиться в своих нынешних бедствиях
надеждой на лучшее будущее, с. 152.
Но всему миру дело этого несчастного монарха каз
алось совершенно безнадежным, с. 341, тем более,
что как бы удостоверяя его беды, все общины Англии
без колебаний подписали торжественное обязательство
поддерживать установившуюся форму
правления, с. 325^. Его друзья были безуспешны во
всех своих начинаниях, которые они пытались предпринять,
дабы послужить ему, там же. Кровь самых
пламенных роялистов текла по плахе; другие во множестве
теряли свою отвагу в тюрьмах; все были разорены
конфискациями, штрафами, чрезмерными
налогами. Никто не осмеливался признать себя за
роялиста; и эта партия на беглый взгляд казалась
столь малочисленной, что если бы когда-либо нация
получила свободу выбора (а это представлялось совершенно
немыслимым), то очень трудно было бы
предугадать, какую форму правления она определит
себе, с. 342. Но среди всех этих мрачных внешних оче"
В 1659 г. - за год до реставрации!!! Я склоняюсь перед волей народ
а. (Прим. Ж. де М.)
188 Жозеф де Мест?
видностей фортуна^, повернувшись самым неожиданным
образом, устранила все препятствия с пути Короля
к трону и подняла его мирно и торжественно на высоту
его предков, с. 342.
Нация впала в полнейшую анархию, когда Монк
начал осуществлять свои великие замыслы. У этого генер
ала было только шесть тысяч человек, а ему могли
противопоставить пятикратно большие силы. По его
пути в Лондон лучшие люди каждой провинции следов
али за ним и просили его твердого согласия быть тем
самым орудием, которое вернет Нации мир, покой и
пользование вольностями, принадлежавшими англичан
ам по праву рождения и отнятыми у них на столь долгий
срок в силу злополучных обстоятельств, с. 352.

Особенно ждали от него созыва на законных основаниях
нового Парламента, с. 353. Бесчинства тирании и
анархии, память о прошлом и страх перед будущим,
возмущение против злоупотреблений военной власти
- все эти чувства, соединившись, сблизили партии,
создали молчаливую коалицию между Роялистами и
Пресвитерианами. Последние признали, что зашли
слишком далеко, и уроки опыта объединили их, наконец,
со всей остальной Англией, дабы возжелать Короля
как единственное средство исцеления от стольких
несчастий, с. 333,359^.
Но у Монка, однако, совершенно не было намерений
ответить на призывы своих сограждан, с. 353.
Вряд ли со временем удастся узнать, когда он по доброй
воле решился стать за короля, с. 345. По прибытии
в Лондон, в своей речи в Парламенте, он поздравил
себя с тем, что Провидение избрало его для возрождения
этого органа, с. 354. Он добавил, что именно нынешнему
составу Парламента надлежит высказаться о
^ Вне всякого сомнения! (Прим. Ж. де М.)
^ Согласно этому же историку, четырьмя годами раньше, в 1659 г., роялисты
жестоко ошиблись, вообразив, что враги правительства - это друзья
Короля. (Прим. Ж. де М.)
Рассуждения о Франции 189
необходимости его нового созыва и что если он, парл
амент, в этом важном вопросе подчинится требованиям
Нации, то в целях общественной безопасности
довольно будет исключить из нового его состава фан
атиков и роялистов, два людских рода, созданных
для разрушения либо правления, либо свободы, с. 355.
Он даже силой помог Долгому парламенту, с. 356.
Но едва только Монк, наконец, решился на новый
созыв парламента, все Королевство объял восторг. Роялисты
и Пресвитериане обнялись и соединились,
прокляв своих тиранов, с. 358. На стороне последних
осталась только горстка отчаявшихся людей, с. 3531^.
Убежденные республиканцы и особенно те, кто
осудил Короля, не растерялись в этой ситуации. Самолично
либо через своих посланцев они разъясняли
солдатам, что все прославившие их в глазах Парламента
храбрые деяния окажутся преступными в глазах роялистов,
месть которых будет безграничной; и что отнюдь не
следует верить всем заявлениям о забвении и милости;
и что казнь Короля и столь большого числа дворян, тюремное
заключение остальной части знати роялисты
считают непростительными злодеяниями, с. 366.
Но согласие всех партий образовало один из тех
стремительных народных потоков, которые ничто не
способно удержать. Даже фанатики были обезоружены
и, колеблясь между отчаянием и изумлением, они
позволили случиться тому, чему не смогли воспрепятствов
ать, с. 363. Нация с бесконечным пылом, хотя и
безмолвно, желала восстановления Монархии, там
же^. Республиканцы, которые в ту пору продолжали
^ В 1660 г.; но в 1665 г. гораздо большим было их опасение того, что
монархия восстановится, чем ненависть к утвердившемуся правительству.
(Прим. Ж. де М.)
' ' Но годом раньше НАРОД, не колеблясь, подписался под обязательством
поддерживать Республику. Значит, понадобилось самое большее 365
дней, чтобы заменить в сердце этого Суверена ненависть или безразличие
на безграничное рвение. (Прим. Ж. де М.)
190 Жозеф де Местр
оставаться почти полновластными хозяевами Королевств
а^, захотели тогда обсудить условия и напомнить
о давних предложениях; но общественное мнение
порицало эти капитуляции с Сувереном. Одна
мысль о переговорах и отсрочке ужасала людей, изнуренных
столькими страданиями. К тому же доведенный
до предела энтузиазм свободы вполне естественным
образом уступил место общему духу верности и
строгой подчиненности. После уступок, сделанных
Нации покойным Королем, английская конституция
представлялась довольно упрочившейся, с 364.

Парламент, срок деятельности которого почти
истек, постарался принять закон, запрещающий народу
избирать некоторых лиц в будущее собрание, с.
365; ибо он хорошо понимал, что в сложившихся обстоятельств
ах свободный созыв [представителей]
нации означал бы возвращение Короля, с. 361. Но
народ высмеял закон и выбрал таких депутатов, которые
ему подходили, с. 365.
Таково было общее умонастроение, когда...
Coetera DESIDERANTUR*.
КОНЕЦ13
'^ Хорошенько отметьте это! (Прим. Ж. де М.)
' Об остальном ОСТАЕТСЯ ЖЕЛАТЬ {пат.). Так обыкновенно говорится
о фактически законченном, но содержательно неполном труде, о не
до конца выполненном исследовании. {Прим. пер.)
^ На последней странице рукописи стоит слово конец (с. 233). Не следует,
однако, понимать загадочное "06 остальном остается желать" в
прямом смысле. Труд закончен, даже если его финал и вызывает удивление.
В 1797 году не хватало еще только заключительного акта Революции
- появления французского Монка, восстанавливающего короля на
французском престоле. Отсюда - легенда о незавершенности книги. Она
возникла с первым читателем рукописи, Луи Винье дез Этолем, который
взял на себя инициативу объявить в оглавлении двенадцатую главу: "Различие
между английской и французской революцией - desiderantur". Неизвестно,
действительно ли задумывал эту главу автор. В перечне глав первого
издания книги и четырех "пиратских" его повторений упоминается об
этой двенадцатой главе. Жозеф де Местр вычеркнул данное упоминание из
второго издания книги.
Постскриптум*
Новое издание этого труда^ уже завершалось,
когда достойные полного доверия Французы убедили
меня в том, что книга ((Развитие подлинных принципов...)),
на которую я ссылался в гл. VIII, содержит
максимы, совершенно не разделяемые Королем.
Они говорят мне, что "магистраты, то есть авторы
указанной книги, сводят функции наших Генеральных
Штатов к праву представления прошений и приписыв
ают Парламентам* исполнительное право сверения
даже тех законов, которые приняты по просьбе
Штатов; это означает, что они ставят судейский корпус
выше Нации".
Признаюсь, что я вовсе не заметил этой чудовищной
ошибки в труде французских Магистратов (коего
ныне нет в моем распоряжении); мне показалось
даже, что несколько строк этого труда, упоминаемые
на страницах 110 и III моего сочинения, эту ошибку
исключают; и можно удостовериться, в сноске к странице
116 данного текста, что книга, о которой идет
речь, вызвала возражения совсем иного рода.
' Этот Постскриптум появился во втором издании, так называемом
базельском (сентябрь 1797 г.). Жозеф де Местр написал его по настоянию
Людовика XVIII (см. письмо графа д'Аварей от 30 июля 1797 г., опубликов
анное Э.Доде в работе "Жозеф де Местр и Блака"). Данный текст помешен
во всех последующих изданиях "Рассуждений".
^ Это третье за шесть месяцев, считая только что увидевшую свет
французскую подделку. Последняя в точности повторила бесчисленные
ошибки первого издания, добавив к ним новые. {Прим. Ж. де М.)
Речь здесь идет о судебно-административных палатах дореволюционной
Франции. (Прим. пер.)
192 Жозеф де Мест?
Если же, как меня заверяют, авторы отступили от
подлинных принципов относительно законных прав
французской нации, я вовсе не был бы удивлен, если
бы их работа, в которой, впрочем, столь много вещей
превосходных, встревожила бы Короля; ибо даже те
люди, которые не имеют чести его знать лично, осведомлены
по множеству неопровержимых свидетельств,
что нет более верного приверженца этих священных
прав, чем он, и что нельзя было бы более чувствительно
его обидеть, как приписав ему противоположные
взгляды.

Я повторяю, что не прочитал книгу "Развитие...",
как-то систематически к ней подходя. На протяжении
долгого времени будучи разлученным с моими книгами,
вынужденный обращаться не к тем, которые
искал, а к тем, которые у меня оказывались; поставленный
даже в необходимость нередко делать ссылки
по памяти или по предварительным заметкам, я испытыв
ал потребность в сборнике такого рода, чтобы собр
ать воедино мои мысли. Мое внимание к нему привлекл
а (и я должен об этом сказать) хула по его поводу
со стороны врагов королевской власти^; но если
этот труд содержит ускользнувшие от меня ошибки, я
искренне от них отказываюсь. Будучи непричастным
ко всем системам, ко всем партиям, ко всем злобствов
аниям, я по складу своего характера, по мыслям, по
^ "Этот маленький плут Констан в своем гнусном памфлете" (цит. по
книге Э.Доде)*. И действительно, Б.Констан расточает проклятия в адрес
этого труда, который рекомендует расценивать как одобренное свыше изложение
роялистской доктрины: "В нем кпеймится как ничтожое все то,
что проделало Учредительное собрание, вплоть до права искоренения злоупотреблений...
Знаменитое правило: Воля царя - закон там упоминалось
и защищалось... Там прощают Людовику XVI его согласие на Конституцию
1791 года, но считают это согласие не имеющим силы". "Магистраты-эмигр
анты, - добавляет Констан, - называют Революцию бунтом
самой низкой черни, они провозглашают божественное право королей", и
так далее).
Напомним, что речь идет о брошюре Б.Констана "О мощи нынешнего
правительства Франции и о необходимости принять его сторону".
Рассуждения о Франции 193
положению буду, несомненно, очень обязан любому
читателю, который прочет меня с такими же чистыми
побуждениями, что продиктовали мне мой труд.
Если бы я намеревался, в конце концов, изучить
природу различных властей, которые образовывали
старый французский конституционный строй; если бы
я хотел добраться до источника двусмысленностей и
представить ясные идеи о сущности, функциях, прав
ах, претензиях и ошибках Парламентов, я вышел бы
за рамки постскриптума, и даже за рамки моего
труда, притом занялся бы совершенно бесполезным
делом. Если французская Нация обратится к своему
Королю, чего должен желать всякий приверженец порядк
а; и если она получит регулярные национальные
собрания, то любые власти естественным образом выстроятся
по своим местам, без противоречий и без потрясений.
При всех предположениях, чрезмерные притяз
ания Парламентов, споры и схватки, порожденные
ими, на мой взгляд, целиком являются достоянием
старой истории.

Закладка в соц.сетях