Жанр: Электронное издание
Глава первая
О революциях
Все мы привязаны к престолу Всевышнего гибкими
узами, которые удерживают нас, не порабощая.
Одно из самых больших чудес во всеобщем порядке
вещей - это поступки свободных существ под божественной
дланью. Покоряясь добровольно, они дей-
ствуют одновременно по собственному желанию и по
необходимости: они воистину делают, что хотят, но не
властны расстроить всеобщие начертания. Каждое из
этих существ находится в центре какой-либо области
деятельности, диаметр которой изменяется по воле
превечного геометра,, умеющего распространять, огр
аничивать, останавливать или направлять волю, не
искажая ее природы.
В деяниях человека все убого, как убог он сам; намерения
ограниченны, способы грубы, действия негибки,
движения тяжелы и следствия однообразны. В
деяниях божественных богатства бесконечного проявляются
открыто, вплоть до самых малых его частей.
Свою мощь оно проявляет, играючи: все в руках его
податливо, ничто не может устоять против него; всс
оно обращает в свое орудие, даже препятствие: неправильности,
производимые свободно действующими
силами, оказываются встроенными во всеобщий порядок.
Если представить себе часы, все пружины которых
непрерывно изменялись бы в силе, весе, размере,
форме и положении, однако неизменно показывающие
время, сложится какое-то представление о соотношении
действий свободных существ и помыслов Творца.
12 Жозеф де Мест?
В моральном и политическом мире, как и в мире
материальном, есть общий порядок, и есть исключения
из этого порядка. Обычно мы видим череду следствий,
производимых одними и теми же причинами.
Но порой мы видим прерванные деяния, уничтоженные
причины и новые следствия.
Чудо есть следствие, производимое божественным
или сверхчеловеческим намерением, которое приостан
авливает обычную причину или противодействует
оной^). Если посреди зимы человек, в присутствии
тысячи свидетелей, приказывает дереву мгновенно покрыться
листвой и плодоносить, и если дерево повинуется,
то все будут восклицать о чуде и склонятся
перед чудотворцем. Но французская Революция и все
то, что происходит в Европе в сей час, столь же чудесны
в своем роде, как и внезапное плодоношение
дерева в январе: однако люди, вместо того чтобы
этим восхищаться, отвращают от него взоры или
несут вздор.
В мире материальном, куда человек входит отнюдь
не как причина^), он вполне может восхищаться тем,
чего не понимает. Но в области собственной деятель^
После этой фразы в рукописи имеется следующий отрывок,
зачеркнутый автором:
"Чудеса в материальном мире приводят человека в восхищение
и вселяют в него божественные мысли; в мире моральном, напротив,
чудеса оказывают противоположное воздействие и приводят
человека к тому, что он бранит Провидение и даже богохульствует.
Легко определить причину этого противоречия. В мире материальном
человек отнюдь не является действующим лицом, он есть дет
аль или инсчрумент. Но в области своей деятельности, в мире мор
альном и социальном, человек есть действующая сим. Он чувствует,
что является свободной причиной, и гордыня заставляет его
усматривать беспорядок везде, где его деяния приостмовлены или
расстроены".
^ Следует отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"Он соглашается назвать чудом исключение из общих правил
или, если он совсем не допускает вмешательства высшей причины,
то, отнюдь не называя поразившее его явление беспорядком, человек
довольно охотно желает восхищаться тем, чего не понимает".
Рассуждения о Франции 13
ности, где человек чувствует себя свободной причиной,
гордыня легко заставляет его усматривать беспорядок
повсюду, где деяния его приостановлены или
расстроены.
Определенные меры, которые властен проводить
человек, исправно вызывают определенные последствия
при обычном ходе вещей. Если человек не достиг
ает своей цели, то знает, почему, или полагает, что
знает; он понимает трудности, оценивает их и ничто
его не удивляет.
Но во времена революций путы, которые связывают
человека, внезапно укорачиваются, его деяния истощ
аются, а применяемые средства вводят его в заблуждение.
И тогда, увлекаемый неведомой силой, он
досадует на нее, и вместо того, чтобы поцеловать
руку, что удерживает его, отрекается от этой силы или
наносит ей оскорбления^).
Я в этом ничего не понимаю, - таковы расхожие
слова сегодня. Эти слова весьма рассудительны, если
обращают нас к первопричине, которая открывает
людям в сей час столь внушительное зрелище; эти
слова глупы, если выражают лишь досаду или бесплодное
уныние.
"Как же так, раздается отовсюду, самые преступные
в мире люди одерживают победу над вселенной!
Ужасное цареубийство свершается столь успешно, как
только могли надеяться на это предпринявшие его!
Монархия в оцепенении по всей Европе! Враги Мон
архии находят союзников даже на престолах!'. Злодеям
все удается! Самые грандиозные их замыслы
^ Следует отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"Поскольку деяния его приостановлены, он усматривает беспорядок
в событиях, поражающих его".
' Намек на базельские соглашения, в соответствии с которыми Пруссия
(в апреле 1795 г.), а затем Испания (в июле 179S г.) заключили сепар
атный мир с революционной Францией. Ловкость французского посла
Франсуа Баргтелеми помогла сладить с коалицией.
14 Жозеф де Местр
беспрепятственно осуществляются^ в то время как
праведная сторона несчастна и выглядит нелепой во
всем, что она предпринимает!^. Преданность гонима
общественным мнением повсюду в Европе!^. Первые
люди государства неизменно обманываются! Самые
выдающиеся военачальники унижены! И так далее".
Все так, конечно, ибо первым условием объявленной
революции является то, что не существует ничего,
способного ее предупредить, и что тем, кто хочет ей
воспрепятствовать, ничего не удается.
Но никогда порядок так не очевиден, никогда Провидение
так не осязаемо, как тогда, когда высшая сила
подменяет силы человека и действует сама по себе:
именно это мы видим в сей час.
Самое поразительное во французской Революции
- увлекающая за собой ее мощь, которая устраняет
все препятствия. Этот вихрь уносит как легкие
соломинки все, чем человек мог от него заслониться:
никто еще безнаказанно не смог преградить ему дорогу.
Чистота помыслов могла высветить препятствие, и
только; и эта ревнивая сила, неуклонно двигаясь к
своей цели, равно низвергает Шаретта, Дюмурье и
Друэ^.
С полным основанием было отмечено, что французск
ая Революция управляет людьми более, чем
^ Ж. де Местр, как и все эмигранты-роялисты, был в отчаянии при
виде беспрерывной череды побед революции над европейской коалицией.
Здесь он думает об успешных альпийской и итальянской кампаниях революционной
армии.
^ Начиная с 1793 г., восстания против Конвента, а затем многочисленные
заговоры роялистов оборачивались для них неудачами. Разгром роялистского
десанта на Киберонском полуострове (Бретань) в июле 1795 г.
положил конец надеждам на реставрацию монархии вооруженным путем..
* Начиная с 1794 г., различные государства континентальной Европы
из-за боязни репрессий мало-помалу избавлялись от эмигрантов.
^ Эти три имени символизируют три типа отношения к Революции:
непримиримый роялизм, революционные умеренность и экстремизм. Их
представители по явно противоположным причинам были перемолоты Революцией.
Рассуждения о Франции 15
люди управляют ею. Это наблюдение очень справедливо,
и хотя его можно было бы отнести в большей
или меньшей степени ко всем великим революциям,
однако оно никогда еще не было более разительным,
нежели теперь.
И даже злодеи, которые кажутся вожаками революции,
участвуют в ней лишь в качестве простых орудий,
и как только они проявляют намерение возоблад
ать над ней, они подло низвергаются.
Установившие Республику люди сделали это, не
желая того и не зная, чтб они совершили; их к тому
привели события: замысленный заранее проект не
удался бы.
Никогда Робеспьер, Колло или Барэр не помышляли
об установлении революционного правительства и
режима Террора. Их к этому незаметно привели обстоятельств
а, и никогда более не случится подобное.
Эти невероятно посредственные люди подчинили виновную
нацию наиужасающему деспотизму из известных
в истории, и обретенное ими могущество наверняк
а поразило их самих больше всех остальных в королевстве^).
Но в тот самый миг, когда сии презренные тираны
умножили до предела преступления, без которых не
могла обойтись Революция в этой фазе, волна опрокинул
а ихб. Эта могущественная власть, заставлявшая
содрогаться Францию и Европу, не выдержала первого
же толчка; и поскольку в этой революции, полностью
преступной, не должно было заключаться ничего
великого, ничего возвышенного, то, по воле ПровидеW
в рукописи зачеркнут следующий отрывок:
"Этот деспотизм был справедливым наказанием народа, который
желал получить свободу злодейским способом и преступные
усилия которого привели к самому ужасному Цареубийству".
^ Намек на государственный переворот 9 термидора II года (27 июля
1794 г.), который сверг Робеспьера и положил конец монтаньярскому Конвенту.
16 Жозеф де Местр
ния, первый удар по ней нанесли септембризеры",
чтобы само правосудие оказалось обесчещенным^.
Часто удивлялись тому, что люди более чем посредственные
вернее судили о французской Революции,
чем люди, обладающие наилучшим талантом, что
эти первые сильно верили в нее, в то время как опытные
политики еще вовсе в нее не верили. Именно эта
убежденность была одним из орудий Революции, котор
ая могла преуспеть только благодаря распространенности
и энергии революционного духа, или, если
позволительно так выразиться, благодаря вере в революцию.
Таким образом, люди бездарные и невежественные
очень хорошо управляли тем, что они называли
революционной колесницей. Они отваживались на
все, не страшась контр-революции; они неизменно
двигались вперед, не оглядываясь назад. И все им удав
алось, ибо они являлись лишь орудиями некой силы,
понимавшей в происходящем больше них самих. В
своей революционной карьере эти люди не делали
ошибок по той причине, по которой флейтист Вокансон
а* никогда не исторгает фальшивых нот.
" Бийо-Варенн и Тальен как члены Парижской коммуны приняли реш
ающее участие я сентябрьских побоищах (septembrisades); вместе с Барр
асом и Фуше они были душой заговора против Робеспьера.
"Септембризеры" - так стали называть "патриотов", врывавшихся в
парижские тюрьмы и истреблявших там "подозрительных", "изменников".
Эта резня, происходившая в сентябре 1792 г., положила начало системе революционного
террора. (Прим. пер.)
* По той же самой причине честь оборачивается бесчестием. Один
журналист (Республиканец) очень тонко и справедливо заметил: "Я довольно
хорошо понимаю, как можно депантеонизироввть Марата, но я никогд
а не могу представить, как можно будет демаратизировать Пантеон".
Сокрушались о том, что прах Тюренна оказался брошенным в угол Мумум
а рядом со скелетом животного: какая неосмотрительность! этого оказалось
достаточно, "гтобы родилась мысль поместить в Пантеон сии бренные
останки. {Прим. Ж. де М.)
После термидорианского переворота останки Марата были вынесены
из Пантеона. (Прим. пер.)
' См. примечание 9 к главе VII. (Прим. тр.)
Рассуждения о Франции 17
Революционный поток последовательно устремлялся
в различные стороны. И самые видные
люди революции получали какую-то власть и известность,
которые могли им принадлежать, лишь в
этой струе. Как только они пытались плыть против
течения или хотя бы отклониться от него, стать в стороне,
позаботиться о себе, как они тотчас же исчезали
со сцены.
Посмотрите на этого Мирабо, который столь отличился
в революции: в сущности, он был королем
торжища. Преступлениями, им совершенными,
книгами, благодаря ему появившимися, этот человек
споспешествовал народному движению: он вставал
вслед за уже пришедшей в движение массой и подт
алкивал ее в определившемся направлении; никогд
а его влияние не превосходило этот предел. Вместе
с другим героем революции^, Мирабо разделял
власть возмущать толпу, не обладая силой управлять
ею: вот в чем подлинная печать посредственности
в политических смутах. Мятежники менее
блестящие, чем он, а на деле более ловкие и могущественные,
обращали его влияние к своей выгоде^.
Он гремел на трибуне, а они его одурачивали.
Он сказал, умирая, что если бы выжил, то собрал
бы разбросанные части Монархии. А когда его влияние
было наибольшим и когда он пожелал лишь
стать во главе правительства, то был отброшен своими
подчиненными как ребенок.
Наконец, чем больше наблюдаешь за кажущимися
самыми деятельными персонажами Революции, тем
более находишь в них что-то пассивное и механическое.
Никогда не лишне повторить, что отнюдь не
люди ведут революцию, а что сама революция исполь^
Речь идет о Мари Жозефе Лафайете.
'^ В частности, женевский банкир Эгьен Клавьер.
18 Жозеф де Местр
зует людей в своих собственных целях. Очень верно,
когда говорят, что она свершается сама собой. Эти
слова означают, что никогда доселе Божество не являло
себя столь зримо в человеческих событиях. И если
оно прибегает к самым презренным орудиям, то потому,
что карает ради возрождения.
Предположения
о путях Провидения
во французской Революции
На каждую нацию, как и на каждого индивида, возложен
а миссия, подлежащая исполнению. Франция
осуществляет над Европой подлинную власть, оспорив
ать которую было бы бесполезно и которой она злоупотребил
а самым предосудительным образом. Именно
Франция была во главе религиозной системы, и не
без основания Король Французов назывался христи-
аннейшим. По этому поводу Боссюэ не произнес ни
одного слова сверх меры. Однако, поскольку Франция
использовала свое влияние, чтобы воспротивиться
своему предназначению и развратить Европу, не следует
удивляться тому, что ее возвращают к этому
предназначению ужасными способами.
С давних времен не видели кары столь ужасающей,
которая настигла столь большое число виновных.
Среди несчастных, конечно, есть и безвинные, но их
гораздо меньше, чем обычно это представляют.
Все те, кто тщился избавить народ от его религиозных
верований; все те, кто противопоставлял метафизические
софизмы законам собственности; все те,
кто говорил: карайте, лишь бы мы от этого выигрыв
али, все те, кто предлагал и одобрял жестокие меры,
направленные против короля, споспешествовал им и
т.д.; именно все те, кто призывал Революцию, все, кто
этого хотел, совершенно заслуженно стали жертвами,
при всей ограниченности на это наших взглядов.
W Глава II и название главы являются маргинальными дополнениями.
20 Жозеф де Местр
Печально^) представить себе, как головы знаменитых
ученых падали под топором Робеспьера. По-человечески
их можно было бы лишь пожалеть, но божественное
правосудие не питает ни малейшего уважения
к геометрам или физикам. Слишком многие из
французских ученых^ оказались главными творцами
Революции. Слишком многие из французских ученых
ее любили и ей благоволили, пока она, подобно Тарвиниевой
палице, обрушивалась только на возвышавшиеся
над остальными головы. Они рассуждали как и
многие другие: Невозможно, чтобы великой революции
не сопутствовали несчасти^^. Но когда философ
утешает себя, думая о следствиях этих несчастий,
когда он говорит в своем сердце: Пусть свершатся
сто тысяч убийств, лишь бы мы были свободными; и
если Провидение отвечает ему: Я принимаю твое согл
асие, но ты войдешь в это число, то где несправедливость?
Судили бы мы иначе в наших трибуналах?^).
Входить в подробности было бы омерзительно^).
Но как немного Французов среди тех, кого называют
^ Перед этой фразой в рукописи вычеркнут следующий отрывок:
"Печалятся, представляя на эшафоте Байи и Лавуазье, по-человечески
я им сочувствую от всего сердца. Но божественное правосудне
не питает ни малейшего уважения к астрономам или физик
ам; пронизывающий взгляд его отнюдь не останавливается на поверхности,
он достигает сердец и освещает их как светильник своим
сиянием, говоря словами Писания".
^ Отрывки, зачеркнутые в рукописи:
"В своем сердце они, как и столь многие другие, допустили несч
астья, которые должны были принести им пользу на сей час или
на все времена! Ну, хорошо. Провидение приняло это согласие, совершенно
справедливо сделав их жертвами этих преступлений".
(*) "У меня не хватает мужества входить глубоко в детали".
(") "(Мальзерб] безмерно был привязан к этой философической
секте, которая является смертельным врагом Церкви и Государства
и которая произвела все зримые нами несчастья. Он был связан
^ Д'Аламбср и энциклопедисты. В следующей фразе Местр явно
имеет в виду Кондорсе, который, в его глазах, являлся "самым гнусным из
французских революционеров и самым яростным врагом христианской
веры".
Рассуждения о Франции 21
безвинными жертвами Революции, коим их совесть не
могла бы сказать:
Итак, взирая на печальные плоды ваших заблуждений,
Признайтесь в ударах, которые вы направляли^.
Наши представления о добре и зле, безгрешном и
грешном часто замутняются нашими предубеждениями.
Мы объявляем грешниками и бесчестными людей,
которые разят друг друга оружием длиной в три пальц
а, но если длина оружия - два локтя, то схватка становится
делом чести. Мы клеймим того, кто украдет
сантим из кармана друга, но если он похитит лишь его
жену, то это безделица. Все блестящие преступления,
предполагающие развитость высоких и приятных достоинств,
и особенно все те, которые увенчаны успес
он их даже обласкивал, и вспоминают, что принимая д'Ал
амбера во Французскую академию, он ему говорил: "Вы шествуй-
те с лавровым венком на голове", как если бы литературные звания
французского геометра имели бы что-то соразмерное со славой
Ньютона!
В то время [как Король] поручил ему надзирать за своей библиотекой,
он весьма способствовал ввозу книг, выпускаемых этой
презренной сектой. Благодаря ему отрава свободно распространял
ась. Конечно, сердив его было добрейшим: его высокие достоинств
а не имеют большего почитателя, чем я, и хотя он оказался намного
ниже своего имени при защите Людовика XVI, этот жизненный
час, ставший причиной его смерти, не менее вручает его вечности".
Кретьен-Гийом Мальзерб (1721-1794) занимал важные госуд
арственные посты при королевской власти, не раз находился в
опале, в том числе накануне революции. Он защищал Людовика
XVI перед Конвентом, был обвинен в заговоре против республики,
окончил жизнь на эшафоте. (Прим. пер.)
^ Расин. "Ифигения", V, 2, 1611-1612. Точный текст цитаты:
"Итак, взирая на печальные плоды ваших почитаний,
Признайтесь ч ударах, которые вы навлекли".
Местр цитирует заключительные слова реплики Ахилла, обращенной
к Ифигении:
"А если суждено средь общего смятенья
И вашему отцу пасть жертвой отомщенья,
То знайте: жизнь свою приносите вы в дар,
Чтоб на него навлечь губительный удар".
(Пер. И.Я.Шафаренко и В.Е.Шора) (Прим. пер.)
22 Жозеф де Местр
хом, - мы их прощаем, если только не превращаем в
добродетели. Тогда как блестящие достоинства, прин
адлежащие грешнику, обесславливают его в глазах
истинного правосудия, для которого величайшее преступление
есть злоупотребление своими дарованиями^).
Каждый человек должен исполнить определенный
долг, а величина этого долга связана с его общественным
положением и с размерами его средств. Многого
недостает для того, чтобы одно и то же деяние двух
определенных людей было бы равно преступным.
Чтобы не отклоняться от нашего предмета, скажем,
что некий поступок, который был бы лишь заблуждением,
проявлением глупости со стороны человека темного,
но вдруг наделенного безграничной властью,
может обернуться злодеянием, если его совершают
епископ или герцог и пэр3(б).
Наконец, есть деяния извинительные, похвальные
даже по человеческим меркам, но по сущности своей
бесконечно преступные. Если нам говорят, к примеру:
Я по доброй воле принял французскую Революцию, по
бескорыстной любви к свободе и к моей родине; я
душой и совестью верил, что она приведет к искоренению
злоупотреблений и к общественному счастью,
то нам нечего возразить. Но око, для которого все
W Зачеркнутый отрывок:
"Этот Вольтер, внесенный слепыми поклонниками в Пантеон,
согласно Божественному правосудию представляется ббльшим преступником,
нежели Марат, ибо, может быть, он сотворил Марата
и, несомненно, принес больше зла, чем тот".
^ Зачеркнутый отрывок:
"Кто вообще ведает, что внушал себе тот или иной человек и
до какой степени он противился предупреждениям своей совести?
Наконец, надо полагать, что есть извинения, которые нельзя не приним
ать, но которые исчезают перед тем, для кого прозрачны все
сердца. Что мы должны отвечать тому, кто нам говорит: "Я присоединился
к революции по доброй воле"?".
^Намек на Талейрана, бывшего епископа Отенского, и на цареубийцу
Филиппа Эгали-те, бывшего герцога Орлеанского.
Рассуждения о Франции 23
сердца прозрачны, видит виновную жилку; оно распозн
ает в нелепой ссоре, в мелочном столкновении гордынь,
в низменной или преступной страсти первонач
альную побудительную причину этих решений, которыми
хотели бы отличиться в глазах людей. Для этого
ока ложь лицемерия, привитого на предательстве, есть
еще одно преступление. Но давайте говорить о нации
вообще.
Одно из самых великих преступлений, которое
могло бы свершиться, это, несомненно, посягательство
на суверенитет. Ничто другое не влечет столь
ужасных последствий. Если носителем этого суверенитет
а является человек и если его голова падает как
жертва заговора, то преступление становится еще
более чудовищным. А если этот Суверен никаким
преступлением не заслужил своей участи, если
именно его достоинства вооружили против него злодейскую
руку, то преступление становится неслыханным.
По этому описанию узнается кончина Людовика
XVI. Но важно отметить именно то, что никогда
столь великое преступление не имело большего
числа соучастников. Их было гораздо меньше, когда
погиб Карл 1, однако этому королю можно было выск
азать упреки, которых Людовик XVI отнюдь не заслужил^).
Тем не менее Карлу 1 выражали самую
нежную признательность и самым мужественным
образом. И даже палач, лишь исполнявший приказ,
не осмелился показать свое лицо. Во Франции же Людовик
XVI шел на смерть в окружении 60 тысяч вооруженных
людей, ни один из которых не выстрелил
^ Отрывок, зачеркнутый в рукописи:
"Одной женщине достало мужества не склониться перед судьями
и, рискуя жизнью, возразить, говоря, что [вторая] часть нации не
обвиняет короля; беременные женщины наносили себе раны в день
казни; а Палач, который был исполнителем этого дела, не осмелился
показать свое лицо народу, он был в маске. Физическая преграда
противостояла...".
24 Жозеф де Местр
в Caнтeppa'*: никто не поднял голос в защиту несчастного
монарха, провинции были столь же немы, как
столица. Люди говорили, что протестовать было бы
опасно. Французы! Если вы считаете этот довод правильным,
то перестаньте столь много рассуждать о
своем мужестве или согласитесь, что вы это мужество
весьма дурно употребляете^),
Не менее поразительным было безразличие армии.
Она служила палачам Людовика XVI гораздо лучше,
чем прежде ему самому, ибо предала своего Короля. С
ее стороны не обнаружилось ни малейшего признака
недовольства. Наконец, никогда столь великое преступление
не было делом столь большого числа повинных
(правда, со множеством градаций).
Необходимо сделать еще одно важное замечание:
любое посягательство на суверенитет, сотворенное от
имени Нации, всегда есть в большей или меньшей мере
национальное преступление, ибо всегда Нация в большей
или меньшей мере виновна в том, что некое число
мятежников в состоянии совершить преступление от
ее имени. Таким образом, все Французы, несомненно,
не желали смерти Людовика XVI, но громадное большинство
народа желало на протяжении более чем
двух лет, чтобы случились все те безрассудства, все
несправедливости, все покушения, которые и привели
к катастрофе 21 января.
Однако все национальные преступления против суверенитет
а караются немедленно и чрезвычайными
(") Отрывок, вычеркнутый в рукописи:
"Ценное свидетельство о настроении народа 21 января 1793
года принадлежит полковнику X... Это был философ, обладающий
такой душевной силой, которая позволяет оставаться наблюдателем,
когда люди заурядные теряют способность пользоваться своими
чувствами. Бесстрастно наблюдая за казнью Короля, он свидетельствов
ал о безразличии парижан, которые, как и он, смотрели на
эту казнь. Как видим, хладнокровие дает показание о хладнокровии;
ничто не мешает ему поверить".
* Во время казни Людовика XVI Антуан Сантерр командовал Национ
альной гвардией Парижа.
Рассуждения о Франции 25
мерами. Это закон, который никогда не допускал исключений.
Несколько дней спустя после казни Людовик
а XVI кто-то написал в Меркюр универсельш". Вероятно,
не должно было дойти до этого. Но поскольку
наши законодатели возложили на себя ответственность
за событие, сплотимся вокруг них: потушим
всяческую рознь, и пусть об этом не будет более
речи. Очень хорошо: не следовало, быть может, убив
ать короля, но поскольку дело сделано, не стоит
больше о том говорить, и будем все добрыми друзьями.
О, слабоумие! Шекспир разбирался в этом получше,
когда произносил: Жизнь всякого человека драгоценн
а для него, но жизнь тех, от кого зависит множество
жизней, жизнь государей, драгоценна для
всех. А если жизнь государя пресекается преступлением?
На месте, которое он занимал, разверзается
ужасная пропасть, и туда низвергается все, что его
окружало^. Каждая капля крови Людовика XVI обой-
дет
...Закладка в соц.сетях
