Жанр: Электронное издание
Глава первая
...певает.
Она остается подвластной ему или потому, что не способн
а его сбросить, или опасаясь чего-то худшего.
Республика опирается лишь на эти два столпа, в которых
нет ничего истинного. Можно сказать, что она
держится целиком на двух отрицаниях. Весьма примеч
ательно также, что сочинители - друзья Республики
отнюдь не стремятся показать доброту этого правления;
они хорошо понимают, что именно здесь уязвима
его броня: они говорят лишь, с той смелостью, на которую
способны, что таковая возможна; и едва касаясь
'^ Намек на восстание в Париже 5 октября 1795 г. (См. примечание 23
к главе VIII.)
68 Жозеф де Местр
этого тезиса как раскаленных углей, они единственно
пытаются доказать Французам, что те подвергнули бы
себя большим бедствиям, если бы вернулись к их старому
правлению. Именно в этом предмете они красноречивы;
они неистощимы на тему о неудобствах революций^).
А .если вы на них нажмете, то они окажутся людьми,
согласными, что революция, создавшая нынешнее
правление, была преступлением, лишь бы с ними согл
асились насчет того, что не надо совершать новой
революции. Во всем, что они говорят об устойчивости
правления, чувствуется не убеждение рассудка, но
греза желания.
Перейдем теперь к великому проклятию, которое
висит над республикой.
^ Страница 308 рукописи зачеркнута: ее содержание не имеет
связи с предыдущей страницей и с последующей:
"(...) Победить природу вещей; таким образом, она не сможет
ни создать великую Республику, которая невозможна, ни уничтожить
дворянство, которое вечно.
Итак, она сможет подчинить народ военному правлению, засед
ающему в Париже, и, сверх того, она сможет уничтожить феодальное
устройство и заставить дворянство сменить платье. Беспристр
астный человек не видит иного результата стольких судорог и
стольких преступлений.
Кроме того, если бы Французы достигли устойчивого состояния,
хотя и менее благоприятного, чем то, из которого они вышли,
то они смогли бы мирно вздохнуть; но в действительности нет ничего,
абсолютно ничего. Те, кто спрашивают, может ли Республика
удержаться, суть испорченные Дети. Если бы они обладали человеческим
рассудком или чистотой Детства, то вместо того, чтобы
спрашивать, может ли Республика быть прочной, они спрашивали
бы, может ли она утвердиться; или, скорее, они не спрашивали бы
ни того, ни другого.
Если есть что-то достоверное в мире, так это то, что, как в теле
политическом, так и в теле животном, сила принадлежит молодости.
Никогда не было видано, чтобы правление и особенно свободн
ая конституция начинались вопреки сочленам Государства и обходились
ради выживания без их одобрения? Это...".
Глава пятая
О французской Революции,
рассматриваемой
в ее антирелигиозном свойстве.
Отступление о Христианстве
Есть во французской Революции сатанинское
свойство, которое отличает ее от всего, что видели, и
может быть, от всего, что увидим^).
Вспомним великие заседания!'. Речь Робеспьера
против духовенства^, торжественное отступничество
священников, осквернение предметов культа, освящение
богини Разума и то множество неслыханных сцен,
в которых провинции пытались превзойти Париж; все
это выходит из обычного круга преступлений и прин
адлежит, как кажется, другому миру.
И даже ныне, когда Революция во многом обратил
ась вспять и когда великие бесчинства прекратились,
принципы остаются. Разве законодатели (я
прибегаю к их же термину) не произнесли эти неслых
анные в истории слова: Нация не оплачивает
W Глава начиналась с текста, зачеркнутого в рукописи, ибо он
воспроизводил предыдущие и последующие абзацы. Текст заверш
ался следующим абзацем:
"И разве же из этого кровавого месива должна появиться прочн
ая Республика? Варварское невежество, без сомнения, управляло
немалым числом политических учреждений; но ученое варварство,
обдуманное развращение, систематическая жестокость и особенно
неверие никогда ничего не создавали.
И здесь я хотел бы привлечь все внимание здравых умов: есть
во французской Революции сатанинское свойство", и т.д.
' Заседания Учредительного собрания, принявшего Гражданское устройство
духовенства (12 июля 1790 г.).
^ 15 фримера II года (7 декабря 1793 г.).
70 Жозеф де Мест?
никакую религию? Мне показалось, что некоторые
люди времени, в котором мы живем, в какие-то моменты
доходят до ненависти к Божеству; но нет
нужды в этом отвратительном проявлении силы для
того, чтобы сделать бесполезными самые великие
устроительные усилия: одно забвение великого Существ
а (я не говорю презрение) есть непреложное
проклятие на людские произведения, которые им заклеймены.
Все вообразимые учреждения покоятся
на религиозной идее или они преходящи. Они сильны
и прочны в той мере, в какой обоготворены, если
позволено так выразиться. Человеческий разум (или
то, что люди, не разобравшиеся в сути дела, называют
философией) не только не способен заменить основы,
которые именуют суевериями, - опять-таки
не понимая, о чем идет речь; философия - вопреки
распространенным суждениям - по существу есть
сила разрушительная.
Одним словом, человек не может представить Созд
ателя, если только не входит в отношение с ним.
Сколь мы безрассудны! Если мы желаем, чтобы зеркало
отразило образ солнца, разве оборачиваем мы это
зеркало к земле?
Такие размышления обращены ко всему миру, к
верующему, как и к скептику: выдвигаю я факт, а не
тезис. Неважно, осмеиваются ли религиозные идеи
или они почитаются: тем не менее они образуют, будучи
истинными или ложными, единственную основу
всех прочных учреждений^).
Руссо, человек, который, быть может, более
всех на свете заблуждался, высказал, однако, слеW
Жозеф де Местр первоначально написал:
"Пусть идеи, о которых я говорю, будут истинными или ложными,
пусть их называют религией или предрассудком, культом
или фанатизмом, пусть над ними насмехаются или их почитают; нев
ажно: они тем не менее образуют (даже будучи ложными) единственную
основу всех прочных учреждений".
Рассуждения о Франции 71
дующее соображение, не пожелав сделать из него выводы(э):
Иудейский закон, говорит он, существует и поныне;
закон сына Исмаилова вот уже десять веков правит
полумиром, они возвещают еще и сегодня, что их
предписали великие люди, ...надменная философия или
слепой пристрастный ум видят в этих людях лишь
удачливых обманщиков ^
Только от него самого зависело сделать вывод,
вместо того, чтобы говорить нам об этом великом
и могучем гении, который создает прочные .учреждения*:
как если бы эта поэзия что-либо объяснял
а!
При размышлении о фактах, удостоверяемых всей
историей, при виде того, что в череде человеческих
установлений, начиная с великих учреждений, сост
авляющих мировые эпохи, и вплоть до самой
малой социальной организации, от Империи вплоть
до Братства, все они имеют божественное основание;
и при виде того, что сила людская всякий раз,
когда она замыкалась в себе, могла обеспечить
своим произведениям лишь ложное и преходящее
существование; что при всем этом мы будем думать
о новом французском устройстве и о силе, его произведшей?
Что касается меня, то я никогда не поверю
в плодородие небытия.
Было бы любопытным занятием одно за одним исследов
ать наши европейские учреждения и показать,
как все они христианизировались; как религия, участ^
Жозеф де Местр начал такими строками:
"Руссо (...) человек одновременно слабый и фальшивый, который
почти всегда грешил против истины и который никогда не умел
ее распознал", когда случайно ее схватывал; Руссо, говорю я, весьма
красноречив в этом предмете и не захотел из него извлечь выводы..."
^ Об общественном договоре, кн. II, гл. VII. (Прим. Ж. де М.)
* Там же.
72 Жозеф де Местр
вуя во всем, все одушевляет и поддерживает. Страсти
человеческие напрасно оскверняли и даже извращ
али первоначальные творения; если принцип божествен,
то этого достаточно для придания им необыч
айной прочности. Среди тысячи примеров можно
привести пример ратных монашеских орденов. Конечно,
мы не проявим непочтительности к членам,
их составляющим, утверждая^), что религиозная
цель, может быть, не является той, которая в первую
очередь их занимает: неважно, они продолжают существов
ать, и эта прочность есть чудо. Сколько поверхностных
умов насмехаются над сим странным
сплавом монаха и солдата. Лучше было бы восхититься
той потаенной силой, благодаря которой эти
ордена пробились сквозь века, подавили грозные
державы и противостояли ударам, удивляющим нас
до сих пор в истории. Однако эта сила есть имя, на
котором эти учреждения покоятся; ибо ничто не
есть без Того, кто есть. Посреди всеобщего потрясения,
свидетелями которого мы являемся, беспокойное
око друзей порядка в особенности обращено
на совершенное повреждение образования.
Не раз были слышны их высказывания о том, что
нужно было бы восстановить Иезуитов. Я отнюдь не
вдаюсь здесь в обсуждение достоинства ордена; но
это пожелание не предполагает весьма глубоких размышлений.
Разве скажут, что святой Игнаций здесь,
готовый служить нашим намерениям? Если орден
разрушен*, то, может быть, какой-нибудь брат-кух
арь смог бы восстановить его с помощью того же
(") Жозеф де Местр первоначально написал:
"утверждая, что вообще они находятся на некотором расстоянии
от монашеских добродетелей..."
* Орден иезуитов был упразднен папой Климеттам XIV в 1773 г., одн
ако тайно он продолжал существовать, а в некоторых странах сохранялся
по политическим соображениям. В 1814 г. папа Пий VII восстановил
орден. (Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 73
духа, который его создал; но все суверены вселенной
не преуспели бы в том(^.
Имеется божественный закон, столь же определенный,
столь же осязаемый, как законы движения.
Всякий раз, когда человек входит, смеряясь со своими
силами, в отношение с Создателем, когда он созд
ает какое-то учреждение во имя Божества, то как бы
ни был он при этом лично слаб, невежествен, беден,
безвестен по рождению, одним словом, полностью
лишен всех человеческих средств, он некоторым образом
причастен ко всемогуществу, орудием которого
стал: он создает произведения, сила и прочность которых
поражают рассудок.
Я покорнейше прошу всякого внимательного читателя
хорошенько осмотреться вокруг: он будет нахоW
Следует текст, зачеркнутый в рукописи:
"Чем пристальнее мы будем рассматривать вещи, тем сильнее
будем убеждаться в том, что в Европе общественное устройство
полностью покоится на кресте; нас еще спасает от всеобщего потрясения
то, что различные державы этой части света инстинктивно,
может быть, и по привычке, более чем по убеждению и мудрости,
поддерживают религиозное установление. Во Франции преступное
безумие правительства способствовало скатыванию к нечестивости
и безразличию, ставшими слишком распространенными, и мы
видим последствия этого.
Повсюду, где просвещение перестало быть религиозным, больше'нет
национального просвещения. Подготовят математиков, физиков
и т.д.; но речь-то должна идти о человеке. Однако система
просвещения, способная создать некий публичный дух, будет религиозной
или не сможет установиться.
Со всякой стороны нас окружает Религия: все говорит нам на
ее языке. Она запечатлевает свои черты на наших знаменах, на
наших монетах, на наших почетных знаках, на наших украшениях,
на наших зданиях, на всех монументах: она одушевляет, она животворит,
она увековечивает все и участвует в нашем законодательстве:
она утверждает наши обычаи, она определяет собой наши договоры;
благодаря ей образовалась великая европейская семья. Ее
кроткие законы умеряли нашу жестокость и вели к соединению
наших несогласных умов. От Петербурга до Мадрида, все народы
договаривались во имя Пресвятой и неделимой Троицы: то было
великое фамильное звание и свидетельство общего родства: гнусная
рука революционного гения появилась, чтобы стереть эту священную
формулу, и он ее уничтожил...".
74 Жозеф де Мест?
дить доказательство этих великих истин даже в малей-
ших вещах. Нет нужды восходить к сыну Исмаилову,
к Ликургу, к Нуме Помпилию, к Моисею, законы которых
все были религиозными; для наблюдателя довольно
народного праздника, деревенского танца. Он
увидит в некоторых протестантских странах какие-то
собрания, какие-то народные празднества, которые не
имеют видимых оснований и которые связаны с совершенно
забытыми католическими обычаями. Такого
рода празднества сами по себе не содержат ничего мор
ального, ничего почтенного - неважно; они связаны,
хотя и весьма отдаленно, с религиозными идеями;
и этого достаточно, чтобы их увековечить. Три века не
смогли заставить забыть их.
А вы, властители земли! Государи, Короли, Импер
аторы, могущественные Величества, непобедимые
Завоеватели! только попытайтесь приводить народ
ежегодно в один и тот же день в отмеченное место,
ЧТОБЫ ТАМ ТАНЦЕВАТЬ. Я прошу у вас малого, но
я осмелюсь торжественно сомневаться в том, что это
у вас получится, в то время как самый смиренный проповедник
сего достигнет и ему будут повиноваться
две тысячи лет спустя после его смерти. Каждый год
во имя Святого Иоанна, Святого Мартина, Святого
Бенедикта и т.д. народ собирается вокруг сельского
храма; он приходит, охваченный весельем, шумным,
но простодушным. Религия освящает радость, и радость
украшает религию: он забывает свои горести, он
думает, уходя, о той радости, которую получит через
год в тот же день, и этот день для него есть дата^.
^ Ludis publicis ... popularem laetitiam in cantu etfidibus et tibiis moderanto.
EAMQUE CUMDIVUMHONOREJUNGUNTO. Cic.. De Leg. II, 9,22.
(Прим. Ж. де М.)
"....что же касается празднеств,... то ликование народа пусть умеряют
пением н играй на лирах и флейтах и пусть сочетается она с почестями,
оказываемыми богам". - Цицерон. О законах. Кн. II, IX, 22 (пер. с латинского
В.О.Горенштейна). Последние слова выделил шрифтом Местр.
(Прим. пер.)
Рассуждения о Франции 75
Рядом с этой картиной поместите изображение владык
Франции, которым неслыханная революция прид
ала все полномочия и которые не могут организовать
простого праздника^. Они расточают золото, они призыв
ают к себе на подмогу все искусства, а гражданин
остается у себя дома или откликается на призыв лишь
для того, чтобы посмеяться над распорядителями. Послуш
айте, как бессилие выражает свою досаду! послуш
айте эти незабываемые слова, произнесенные одним
из этих народных депутатов в выступлении перед законод
ательным корпусом на заседании в январе месяце
1796^ "Как же так, - восклицал он, - людям, которые
чужды нашим нравам, нашим обычаям, удалось
бы установить нелепые праздники, посвященные неизвестным
событиям, в честь людей, само существование
которых находится под вопросом. Как! они получили
бы в свое пользование значительные ценности
для того, чтобы каждодневно повторять, с унылой
монотонностью, незначительные и зачастую нелепые
церемонии; а людям, низвергнувшим Бастилию и
Трон, людям, победившим Европу, никак не удастся
сохранить с помощью национальных праздников память
о великих событиях, которые делают бессмертной
нашу Революцию".
О, безумие! О, глубина человеческой слабости! Законод
атели, обдумайте это великое признание; оно пок
азывает вам, чем вы являетесь и что вы можете.
Что же еще теперь надобно, чтобы судить о французском
устройстве? Если его ничтожность не ясна, то
ничто не очевидно во вселенной.
Я столь убежден в истинности защищаемого мною,
что, оценивая всеобщее ослабление духовных устоев,
^ Намек на революционные праздники и на декадный культ, предусмотренный
в Конституции III года.
Семидневную неделю должен был заменить десятидневный цикл, заверш
аемый церемониями. (Прим. пер.)
" Это обсуждение проходило в 1795, а не в 1796 г.
76 Жозеф де Местр
разногласия во мнениях, потрясения лишенных основ
ания суверенитетов, безмерность наших нужд и тщетность
наших средств, мне представляется: каждый настоящий
философ должен выбирать между двумя гипотез
ами - либо сотворится новая религия^, либо
христианство будет каким-то необычайным способом
обновлено. Именно между этими двумя предположениями
необходимо выбирать, в зависимости от позиции
относительно истины христианства.
Это предположение будет отброшено с пренебрежением
лишь теми близорукими людьми, которые почит
ают возможным лишь то, что они видят^. Но кто в
античности мог бы предвидеть христианство? и какой
чуждый этой религии человек мог бы при ее началах
предвидеть ее успехи? Откуда мы можем знать, не нач
алась ли великая духовная революция? У Плиния,
как он доказал своим знаменитым письмом^, не было
ни малейшей идеи об этом исполине, лищь младенчество
которого он видел.
Но какое множество мыслей охватывает меня в сей
миг и возносит к самым высоким умозаключениям!
Настоящее ПОКОЛЕНИЕ является свидетелем
одного из самых великих спектаклей, когда-либо заним
авших человеческий глаз: это борьба не на жизнь, а
на смерть христианства и философизма. Ристалище
открыто, два врага схватились и вселенная смотрит.
Как у Гомера, мы видим поднимающего весы отца
Богов и людей, а на весах положены два великих интерес
а; скоро одна из чаш начнет опускаться.
* Ж. де Местр намекает здесь на верования иллюминатов и теософов,
с которыми он встречался с 1774 г. В особенности он размышляет о СенМ
артене и об его ожидании новой религии.
^ Здесь Местр выражает свое презрение к эпигонам сенсуализма Кондильяк
а.
'ш Письмо Плиния, правителя Вифинии, к императору Траяну относительно
того, как нужно обращаться с христианами. (См. Письма Плиния
Младшего, кн.X, письмо 96-е.)
Рассуждения о Франции 77
Человеку пристрастному и тому особенно, у которого
сердце убедило голову, события ничего не доказыв
ают; поскольку мнение, состоящее в да или нет,
принято бесповоротно, наблюдение и рассуждение
равно бесполезны. Но вы все, честные люди, отрицающие
или сомневающиеся! Быть может, эта великая
эпоха христианства покончит с вашей нерешительностью.
Уже восемнадцать веков оно царствует в огромной
части света и особенно в самой просвещенной его
части. Эта религия берет начало даже не в античную
эпоху: до времен своего основателя она смыкается с
другим порядком вещей, с преобразовательной религией,
которая ей предшествовала. Одна не может быть
истинной, если бы другая не являлась таковой: одна
величается обещанием того, что другая - имеет;
таким образом, эта вторая восходит к началу мира связью,
являющейся видимым фактом.
ОНА РОДИЛАСЬ В ДЕНЬ, ПОРОДИВШИЙ ДНИ.
Нет примера подобной прочности; и если говорить
о самом христианстве, то никакое другое учреждение
во вселенной не может быть ему противопоставлено.
Сравнивать с ним другие религии - значит заниматься
крючкотворством: здесь не место подробно их рассм
атривать: только одно слово, этого достаточно.
Пусть нам покажут какую-либо другую религию, основ
анную на чудесных явлениях и раскрывающую непостижимые
догматы, исповедуемую в течение восемн
адцати столетий значительной частью рода человеческого
и отстаиваемую из века в век лучшими людьми
своего времени, начиная с Оригена и кончая Паск
алем, несмотря на последние усилия враждебной
секты, которая, от Цельсия и до Кондорсе, не перестав
ала завывать.
Удивительная вещь! когда размышляют об этом
великом учреждении, то самая естественная гипотеза,
которую окружают все очевидности, это гипотеза о
божественом установлении. Если творение является
78 Жозеф де Местр
человеческим, то нет другой возможности объяснить
его успех: исключив чудо, его возвращают.
Все нации, говорят нам, приняли медь за золото.
Прекрасно! Но разве эту медь не бросили в европей-
ский тигель и не принесли на суд нашей наблюдательной
химии на восемнадцать веков? и если она прошла
такое испытание, то разве не вышла из него с честью?
Ньютон верил в воплощение; но Платон, я полагаю,
слабо верил в чудесное рождение Вакха.
Христианство проповедывали люди неграмотные,
но в него поверили люди ученые, и именно в этом оно
совершенно отлично от всего известного.
Более того, оно выдержало все испытания. Говорят,
что преследование есть ветер, который питает и
раздувает пламя фанатизма. Допустим: Диоклетиан
покровительствовал христианству; но, исходя из приведенного
предположения, Константин должен был
бы его задушить, однако, именно этого не произошло.
Оно выдержало все - мир, войну, эшафоты, триумфы,
кинжалы, радости, славу, унижение, нищету, изобилие,
ночь средневековья и яркий дневной свет ЛьваХ
и Людовика XIV. Один всемогущий император^ и
властелин самой большой части известного мира некогд
а истощил против него все запасы своего гения;
он не упустил ничего, чтобы восстановить старые догм
аты; он искусно соединил их с распространившимися
как поветрие тогда платоновыми идеями. Пряча бушев
авшую в нем ярость под маской чисто внешней
терпимости, этот император употребил против враждебной
религии оружие, перед которым ни одно человеческое
произведение не устояло: он выставил ее на
посмешище; он сделал духовенство нищим, чтобы заст
авить презирать его; он лишил его любой поддержки,
которую человек может оказать своим твореньям:
^ Юлиан, племянник Константина, римский император с 361 по 363 г.
Рассуждения о Франции 79
пошли в ход клевета, козни, несправедливость, угнетение,
осмеяние, сила и ловкость. Все было напрасно:
Галилеянин взял верх над Юлианом философом.
Наконец, сегодня опыт повторяется в еще более
благоприятствующих обстоятельствах; есть все из
того, что может сделать его решающим. Итак, вы все,
кого история ничему не научила, будьте очень внимательны.
Вы утверждали, что скипетр поддерживал
тиару; ну, хорошо, нет больше скипетра на великой
арене: он сломан и обломки его брошены в грязь. Вы
не осознавали, до какой степени влиятельность богатого
и могущественного духовенства могла поддержив
ать догматы, которые оно проповедывало: я не слишком
уверен в том, что надобно могущество, чтобы заст
авить верить; но не стоит говорить об этом. Нет
больше священников: их изгнали, вырезали, унизили;
их ограбили, и тот, кто избежал гильотины, костра,
кинжалов, расстрелов, утоплений, высылки, получает
сегодня милостыню, которую он когда-то раздавал.
Вы страшитесь силы обычая, влияния власти, обманов
воображения: но ничего из этого более нет; нет больше
обычая; нет больше господина; сознание каждого
человека принадлежит ему самому. Философия'^ разъел
а связь, которая объединяла людей, и нет более духовных
скреп. Гражданская власть, содействуя всеми
своими силами крушению старого устройства, оказыв
ает врагам христианства всю ту поддержку, которую
она ранее предоставляла самому христианству; человеческий
рассудок предпринимает все вообразимые
усилия ради борьбы со старой национальной религией.
Этим усилиям рукоплещут, их оплачивают, а
старания в противоположном направлении почитаются
преступными. Теперь уже нечего бояться того, что
вас околдуют ваши глаза, которые всегда ошибаются
^ Философия Просвещения и ее программа религиозной, политической
и социальной эмансипации.
80 Жозеф де Мест?
первыми. Пышные приготовления, пустые церемонии
не внушают более почтения людям, которым все выст
авлено на потеху в последние семь лет. Храмы или
закрыты, или открываются лишь для шумных обсуждений
и для вакханалий разнузданного народа. Алтари
опрокинуты; по улицам водили нечистых животных,
покрытых епископскими облачениями; священные
чаши послужили для омерзительных оргий; и на эти
алтари, которые древняя вера окружает восхитительными
херувимами, заставили подняться обнаженных
продажных женщин. Таким образом, философизму нечего
более плакаться: все человеческие удачи ему вып
адают; все совершается ему на пользу, и все - против
его соперницы. Если он победитель, то он не скажет,
подобно Цезарю: Пришел, увидел, победил; ибо в
конце концов он окажется побежденным. Он может
бить в ладоши и гордо восседать на поверженном
кресте. Но если Христианство выйдет из этого ужасного
испытания более чистым и более мощным, если
христианский Геракл, единственно сильный своей
силой, поднимет сына земли и задушит его своими рук
ами, patuit Deus*. - Французы! освободите место для
своего христианнейшего Короля; возведите его сами
на древний трон; поднимите его орифламму, и пусть
золото его монет, путешествуя от одного полюса до
другого, будет нести с любой стороны торжественный
девиз:
ХРИСТОС ПОВЕЛЕВАЕТ, ОН ЦАРСТВУЕТ, ОН
ПОБЕДИТЕЛЬ!^)
Бог явил свою волю (лат.).
W в своем экземпляре книги второго издания 1797 г. Жозеф де
Местр сделал следующую рукописную приписку:
"Christus regnat, vincit, imperat** (девиз старинной французской
монеты). Когда он появится вновь, написанный на священном
языке, во Франции возникнет что-то такое, что мы будем обязаны
бесконечно чтить; но это никогда не будет ФРАНЦИЕЙ".
Христос царствует, побеждает, повелевает (лат.).
О божественном влиянии
в политических конституциях^
Человек может изменить все в области своей деятельности,
но он не создает ничего: таков его закон
как в материальном, так и в моральном смысле.
Человек может, без сомнения, посадить саженец,
вырастить дерево, улучшить его с помощью прививки
и подстригать его сотнями способов; но никогда он не
вообразит себе, что обладает властью создать дерево.
Как же он вообразил себе, что обладает властью
создать конституцию? не благодаря ли опыту? Давай-
те же посмотрим, чему он нас учит.
Все свободные конституции, известные во вселенной,
образовались двумя способами. Иногда они, если
можно так выразиться, незаметно, благодаря соединению
множества обстоятельств, которые мы называем
случайными, пускали ростки; а иногда у них имеется
единственный творец, который появляется как чудо
природы и заставляет повиноваться себе.
Вот с помощью каких пр
...Закладка в соц.сетях
