Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Непобежденные
... дядя Бак.
Тот спешился. Но лошадь не привязал. Присел напротив нас, держа ее в
поводу.
— Ринго, дай гостю мяса, — сказал дядя Бак.
Но тот не взял протянутого; сказал, что поел уже. Он сидел неподвижно
на бревне, составив вместе ножки в сапожках, слегка оттопырив локти и
уперев руки в колени; а руки эти маленькие, как у женщины, и вплоть до
ногтей поросли шерстью, негустыми черными волосками. И смотрит не на нас, а
неясно куда.
— Я из Мемфиса еду, — произнес он. — Не скажете, до Алабамы далеко
отсюда?
Дядя Бак сказал ему, тоже сидя неподвижно, с поросячьим ребрышком в
левой руке, а правую держа по-прежнему под курткой:
— А вы в Алабаму путь держите?
— Да, — ответил тот дяде Баку. — Человека одного разыскиваю. (Теперь я
поймал на себе его взгляд из-под шляпы.) По фамилии Грамби. Вы, здешние, о
нем тоже, возможно, слыхали.
— Да, — сказал дядя Бак. — Слыхали.
— То-то, — сказал чужак. Усмехнулся; в иссиня-черной бороде мелькнули
зубы, белые, как рис. — Тогда мне можно не таиться с моим делом. — Он
перевел глаза на дядю Бака. — Я живу в Теннесси. Грамби со своей бандой
убил у меня негра и угнал лошадей. Я еду за моими лошадьми. А заодно не
прочь буду и Грамби прихлопнуть.
— Ясно, понятно, — сказал дядя Бак. — И думаете найти его в Алабаме?
— Да. Я дознался, что он теперь едет туда. Вчера я чуть его не взял;
одного из банды поймал, но прочие ушли. Ночью они мимо вас прошли, если вы
тут со вчера. Вы их по топоту должны были услышать — они шли от меня
галопом. Я у пойманного выпытал их следующее место сбора.
— Опять Алабама? — сказал Ринго. — То есть обратно в Алабаму подались,
по-вашему?
— Так точно, — сказал чужак, переводя взгляд на Ринго. — А что, малец,
Грамби и твоего украл подсвинка?
— Подсвинка? — произнес Ринго. — Подсвинка?
— Подкинь хвороста в огонь, — велел ему дядя Бак. — Побереги дыхание,
а то нечем будет храпеть ночью.
Ринго замолчал, но остался сидеть; глаза его, в упор направленные на
чужака, мерцали красноватым отблеском костра.
— Значит, тоже гоняетесь, друзья, за тем или другим человечком? --
сказал тот.
— За тем и другим, — сказал Ринго. — Эб Сноупс, наверно, тоже сойдет
за человека.
Так вылетело у него слово, которое не воробей. Мы сидим, и чужак сидит
напротив, по ту сторону костра, держа поводья в неподвижной маленькой руке
и скользя по нам своим взглядом из-под шляпы.
— Эб Сноупс, — говорит чужак. — Не помню такого в числе моих
знакомцев. Но Грамби я знаю. И вы за Грамби тоже, значит, устремляетесь. --
Смотрит на нас, на всех троих. — Грамби тоже ваша цель. А не опасная ли это
будет цель?
— Не слишком, — отвечает дядя Бак. — Мы пускай не алабамский адрес, но
тоже кой-чего дознались на счет Грамби. Дознались, что Грамби отчего-то или
от кого-то захворал желудком — отрыгаться ему стало убивание женщин и
детей. — Он и чужак глядят друг на друга. — Может, не сезон сейчас охоты на
женщин и детей. А может, общественное мнение того не одобряет — Грамби же
теперь, скажем так, фигура общественная. Здешний люд притерпелся к тому,
что наших мужчин убивают, и даже выстрелами сзади. Но даже янки так и не
научили нас терпеть убийство женщин и детей. И, видно, кто-нибудь напомнил
про это Грамби. Верно говорю?
Глядят друг на друга в упор.
— Но ты-то, старик, ведь не женщина и не ребенок, — проговорил чужак.
Встал легким движением, повернулся к лошади, огонь костра блеснул в его
глазах.
— Пора ехать, — сказал, расправляя поводья. Поднялся в седло, положил
свои черноволосатые ручки на переднюю луку; глядит сверху на нас — на меня
и Ринго.
— Значит, хотите поймать Эба Сноупса, — говорит. — Им одним и
ограничьтесь, вот вам мой совет.
И повернул кобылу. Я подумал: "Любопытно, знает он, что у нее правая
задняя подкова слетела?" — и тут Ринго крикнул: "Берегись!" — и, по-моему,
сперва метнулась вскачь пришпоренная лошадь, а уж потом сверкнул выстрелом
пистолет чужака; и лошадь скачет прочь, а дядя Бак лежит на земле,
ругается, орет и свой пистолет из брюк тащит, и мы все трое, толкаясь,
тащим этот пистолет, он зацепился мушкой за подтяжки, а мы толкаемся и
тащим, а дядя Бак бранится, задыхаясь, и топот скачущих копыт глохнет
вдалеке.
Пуля прошла у локтя, через мякоть левой, ревматической руки, потому
дядя Бак и ругался так, говоря, что ревматизма самого уж по себе довольно и
пули самой по себе достаточно, а уж оба удовольствия сразу — это для любого
чересчур. А Ринго сказал в утешение, что спасибо еще пуля не угодила в
здоровую руку, тогда б и ложку поднести ко рту было нечем, — и дядя Бак
лежа нашарил позади себя чурку, и хорошо, что Ринго увернулся. Мы разрезали
рукав, остановили кровь, и дядя Бак велел мне отрезать от подола его
рубашки длинную полоску, мы намочили ее в соленом кипятке, Ринго подал дяде
Баку его ореховую палку, и, упершись ею, сидя и вовсю ругаясь, дядя Бак
держал левую руку правой, пока мы по его приказу протаскивали эту полосу
ткани туда и назад через сквозную пулевую дырку. Ух и ругался дядя Бак, а
вид у него был немножко как у бабушки, как у всех старых людей, когда им
больно, — глазами яростно мигает, бородой трясет, а пятки и палку упер,
воткнул в землю — и точно палка так сдружилась с ним за долгие года, что и
ей, вздрагивающей, тоже больно от протаскивания и от соли.
Я подумал было, что тот черный и есть Грамби (как раньше подумал на
Сноупса). Но дядя Бак сказал, что нет, чернобородый не Грамби. Было уже
утро; спали мы недолго, потому что дядя Бак спать не ложился; но мы еще не
знали, что это рука не дает ему, — он нам запретил и заикаться про то, чтоб
отвезти его домой. Мы опять заикнулись, позавтракав, но он и слушать не
захотел: сел уже на мула, рука подвешена, подвязана к груди, и между рукой
и грудью заткнут пистолет, чтоб без задержки выхватить. И говорит, жестко
мигая глазами, усиленно думая:
— Погодите. Погодите-ка. Я тут одну вещь не додумал еще. Он вчера
обмолвился насчет этой какой-то вещи. Которую сегодня обнаружим.
— Обнаружим, чего доброго, пулю, которую всодят уже не в одну вашу
руку, а промеж обоих, — сказал Ринго.
Дядя Бак ехал быстро, похлопывая своей палкой мула по боку не сильно
так чтобы, но часто и беспрестанно, как торопящийся калека стучит палкой и
не чувствует уже, что подпирается — так привык к этой палке. Мы еще ведь не
уразумели, что он болен от своей раны; он нам не дал времени уразуметь. И
мы едем торопливо вдоль болотца — и тут Ринго углядел эту мокасиновую змею.
С неделю уже длилась оттепель, не прошедшей ночью приморозило, а змея
выползла из воды и хотела потом вернуться, но ударил морозец, и она
осталась телом на берегу, а голова обхвачена ледком, точно в зеркало вошла;
и дядя Бак повернулся в седле и кричит нам:
— Как бог свят, вот оно! Вот оно, знамение! Говорил же я, что
обнару...
И все мы услыхали — три, а может, четыре выстрела навстречу нам и
затем убегающий топот галопа; но поскакал галопом и дяди-Баков мул, дядя
Бак махнул на нем с дороги туда в лес, зажав палку под раненой рукой и
выхватив уже пистолет — лишь борода веет по ветру над плечом. Но мы ничего
там не застали. Увидели следы копыт в грязи, где стояли пятеро на лошадях,
глядя на дорогу, и углубленные, с проскользом, следы, когда лошади взяли в
галоп; и я подумал спокойно: "Он еще не знает, что подковы нет". А больше
ничего и никого там; и дядя Бак сидит на муле, подняв пистолет, и бороду за
плечо свеяло, и ремешок пистолета свисает на спине девчачьей косичкой, и
рот у дяди Бака приоткрыт, а глаза смотрят на нас, мигая.
— Что за дьявольщина! — говорит дядя Бак. — Повернем-ка обратно к
дороге. Не иначе, эта вещь тоже в ту сторону ушла.
Повернули к дороге. Дядя Бак воткнул пистолет на место и опять
застучал палкой по мулу; но тут мы увидели и поняли, что знаменовала собою
змея.
Вещь оказалась Эбом Сноупсом. Он лежал на боку, связанный по рукам и
ногам, и конец веревки прикреплен к дереву; по следам в грязи видно, как
Сноупс хотел укатиться в кусты, но веревка не дала. Лежит, следит за нами,
беззвучно окрысясь — поняв, что спрятаться не удастся. Видит ноги наших
мулов под кустами, а выше глянуть еще не догадался и потому не знает, что
давно замечен; решил, должно быть, что мы только что его увидели, — и вдруг
задергался, закидался на земле, крича:
— Помогите! Помогите!
Мы развязали, поставили его на ноги, а он все орет, дергаясь руками и
лицом, — кричит, что его схватили и ограбили и убили бы, но услыхали, что
мы подъезжаем, и удрали; но глаза у Сноупса в крике не участвуют.
Глаза следят за нами, перебегая с меня на Ринго и на дядю Бака и опять
на Ринго и меня; и глаза эти молчат, точно принадлежат одному человеку, а
разинутый орущий рот — другому.
— Схватили тебя, да? — сказал дядя Бак. — Невинного доверчивого
путника. И неужели же звать того бандита Грамби?
Было так, словно мы разожгли костерок на привале и отогрели змею ровно
настолько, чтоб она осознала, где находится, но ускользнуть осталась бы
бессильна. Только думаю, что сравнение со змеей, хоть и малых размеров, для
Эба Сноупса честь не по заслугам. А момент для него пришел тугой. Сноупс
понимал, я думаю, что безжалостно брошен сообщниками, хотящими от нас
откупиться, и что если, шкуры своей ради, станет выдавать их, то они
вернутся и убьют его потом. И, по-моему, он осознал, что хуже всего будет
для него, если мы его отпустим, не наказав. Потому что он перестал
дергаться; даже лгать перестал, на минуту согласовав рот с глазами.
— Я сделал ошибку, — говорит. — Признаю это. Каждый делает ошибки, я
так считаю. Вопрос теперь, что мне за ту ошибку от вас будет?
— Да, — говорит дядя Бак. — Каждый делает ошибки. Но беда твоя в том,
что ты их слишком много делаешь. А это штука скверная. Возьмем Розу
Миллард. Она всего одну ошибку сделала, и что мы видим? А ты сделал две.
Сноупс глядит на дядю Бака.
— Каких таких две? — спрашивает.
— Поспешил родиться и припоздал подохнуть, — отвечает дядя Бак.
Сноупс замер; забегал глазами по лицам нашим.
— Вы не убьете меня, не посмеете, — говорит дяде Баку.
- Мне-то убивать тебя зачем, — говорит дядя Бак. — Не мою же бабушку
ты заманил в это гадючье гнездо.
Сноупс метнул глазами на меня, опять забегал взглядом — на Ринго, дядю
Бака, снова на меня; опять уже голос его говорил одно, а глаза другое.
- Ну, тогда все в порядке. Баярд на меня зла не держит. Он знает, что
это чистая несчастная случайность, что мы это делали для-ради него и его
папы и негров ихних. Да я ж тут целый год подсоблял, поддерживал мисс Розу,
что одна-однешенька осталась с этими деть... — Голос его пресекся, перестал
лгать; я двинулся уже на этот голос, к этим глазам. Сноупс, съежась, шагнул
назад, вскинул руки.
— Эй, Ринго! Стой на месте, — сказал за спиной у меня дядя Бак.
Сноупс пятился, вскинув руки и крича:
— Трое на одного! Трое на одного!
— Ты не пяться, — сказал дядя Бак. — Где они, трое? Я вижу только
одного из тех детей, про кого ты сейчас причитал.
И мы упали оба в грязь; я перестал видеть Сноупса, он словно куда-то
исчез, хотя остался крик; я словно с тремя или четырьмя схватился, дрался
нескончаемо; потом меня держали за руки дядя Бак и Ринго, и я увидел
Сноупса наконец. Он лежал на земле, прикрыв лицо руками, локтями.
— Вставай, — сказал дядя Бак.
— Нет уж, — сказал Сноупс. — Чтоб вы прыгнули на меня трое и опять
свалили? Для этого вам надо раньше меня поднять. Я лишен здесь правосудия и
закона, но мне остался протест.
— Подыми его, — сказал дядя Бак. — Я придержу Баярда.
Ринго поднял Сноупса, точно мешок, полунаполненный собранным хлопком.
— Вставайте, мистер Эб Сноупс, — сказал Ринго.
Но Сноупс не желал стоять, даже когда Ринго и дядя Бак привязали его к
тому дереву и Ринго взял свои, дяди-Баковы и Сноупсовы подтяжки и сплел
вместе с поводьями. Сноупс обвис на веревках, даже не вскидываясь под
ударами и только повторяя:
— Давайте. Секите. Хлещите. Вас трое, я один.
— Погоди, — сказал дядя Бак. Ринго приостановился. — Может, желаешь
заново один на один? На выбор с любым из нас.
— Прав у меня не отымете, — Сноупс в ответ. — Я беззащитен, но протест
мне остался. Валяйте, секите.
И он, пожалуй, прав был, приглашая сечь. Пожалуй, отпусти мы его без
порки, они бы, воротясь, убили его сами еще до ночи. А так — дожди начались
в этот вечер, и пошла на розжиг календарная палочка, поскольку дядя Бак
признал, что рука разбаливается всерьез, — мы поужинали вместе, и Эб Сноупс
усердней всех выказывал заботу о дяде Баке, говоря, что обиды не держит и
сам видит, как промахнулся со своей доверчивостью, и что теперь хочет
единственно домой вернуться, потому что доверять можно только людям своим,
каких знаешь всю жизнь, а за доверие к чужаку поделом тебе и кара, — когда
самому теперь понятно, что делил кров и пищу с гремучими змеями. Но как
только дядя Бак пробовал у него вызнать, Грамби то был или нет, так Сноупс
тут же осекался и говорил, что видеть не видал никакого Грамби.
Наутро они уехали домой. Дядя Бак расхворался; мы хотели проводить его
сами или чтоб Ринго проводил его домой, а Сноупс пусть со мной едет; но
дядя Бак не согласился.
— Грамби его, того гляди, опять поймает и привяжет к дереву при
дороге, и придется тебе терять время на погребение Сноупса, — сказал дядя
Бак. — Вы, ребята, езжайте вдогон. Немного уж осталось дожимать их. Не
дайте им уйти! — закричал он (лицо красное, глаза блестят), протягивая мне
пистолет на ремешке, сдетом с шеи. — Не дайте им уйти! Дожмите их!
3
И мы поехали вдогон вдвоем. Весь день лило; дожди пошли уже не
переставая. У нас было по два мула под седло; ехали мы быстро. Лили дожди;
мы подчас и с розжигом огня не возились; тогда-то и потеряли мы счет дням,
потому что как-то утром подскакали — костер у них еще горит, и лежит
свинья, так и не разделанная; а случалось, и ночь напролет проводили в
седле, меняя мулов каждые примерно два часа; так что иногда мы спали ночью,
иногда днем и знали, что все эти дни они откуда-то следят за нами, убегая,
и что теперь, когда дяди Бака с нами нет, они не смеют и залечь, запутав
след.
Затем как-то под вечер — дождь перестал, но небо осталось в тучах, и
снова холодать начало — мы скакали по старой дороге вдоль речного русла;
под деревьями сумеречно, узко, а мы скачем, и вдруг мул подо мной
шарахнулся и встал, я чуть не кувырнулся через голову его; и мы увидели,
что среди дороги с ветки висит что-то. Висит старый негр, опустив босые
пальцы ног и уронив набок голову в ободке седых волос, точно задумавшись. К
негру приколота записка, но мы смогли ее прочесть, только выехав на поляну.
Это была грязная бумажка с крупными печатными каракулями-буквами, точно
ребенок их писал:
Не пугаю а последний раз придупреждаю.
Ворочайтесь назад. Иначе даю гарантею
будет с вами как с этим. Тирпенье мое
кончилос дети не дети.
Г.
И ниже приписка почерком еще бисерней, чем у бабушки, но чувствуется
почему-то, что мужским; и, глядя на эту бумажонку, я точно опять увидел
черного, как он сидел тогда за костром — ножки в сапожках, волосатенькие
руки, заношенная крахмальная рубашка и заляпанное грязью щегольское
пальтецо.
Подписано не одним лишь Г., но и другими,
в частности человеком, менее склонным
щепетильничать с детьми, чем Г. Все же
человек этот желает дать и тебе и Г. еще
один шанс. Воспользуешься им — будешь
жить и вырастешь. Упустишь этот шанс --
простишься с юной жизнью.
Я смотрю на Ринго, он — на меня. Тут раньше на поляне стоял дом. За
поляной дорога опять уходит в гущу деревьев, в серые сумерки.
— Возможно, завтра окончание, — сказал Ринго.
Настало завтра; мы спали эту ночь в стогу, а на заре опять пустились
речной низиной по мглистой дороге. На этот раз шарахнулся мул под Ринго --
так резко шагнул из кустов тот черный в грязных сапожках и пальтеце и с
пистолетом в волосатой ручке, и только глаза и нос виднеются из бороды,
из-под шляпы.
— Ни с места, — говорит. — Вы у меня на мушке.
Мы остановили мулов. Он отошел в кусты, и затем оттуда вышли уже трое:
сам чернобородый и другой с ним рядом — ведут двух заседланных лошадей, а
чуть впереди, убрав руки за спину, идет третий — кряжистый белесоглазый
человек с лицом, поросшим ржавой щетиной. Он в линялой конфедератской
шинели, в сапогах, какие носят янки, и без шляпы; на щеке длинный мазок
засохшей крови; весь бок у шинели покрыт коркой грязи и рукав полуотодран
от плеча, но до нас не сразу дошло, что плечи потому такие
кряжисто-напруженные, что руки за спиной туго связаны. И тут: вдруг поняли,
что наконец-то видим Грамби. Еще перед тем поняли, как чернобородый сказал:
— Вам нужен Грамби. Вот он.
Мы молча смотрим с седел. Потому что те двое теперь действовали, на
нас больше и не глядя.
— Я его накрыл и держу, — сказал черный. — Садись на коня.
Второй сел на одну из лошадей. В руке у него оказался пистолет,
нацеленный в спину Грамби.
— Дай-ка нож твой, — сказал черный.
Не опуская пистолета, второй передал нож черному. Тут Грамби
заговорил, а до тех пор молчал, стоял, напружив плечи и глядя на меня и
Ринго белесыми помаргивающими глазками.
— Ребята, — сказал он, — ребята...
— Закрой пасть, — сказал черный холодно, спокойно, почти любезно. — Ты
свое отговорил. Если бы в тот вечер в декабре меня послушал, то не стоял бы
сейчас скрученный.
Он поднял руку с ножом; у меня, у Ринго и у Грамби мелькнуло в голове,
наверно, одно и то же. Но черный только перерезал веревку на руках Грамби и
отшагнул назад. Грамби крутанулся, но на него уже глядело дуло пистолета в
руке у черного.
— Спокойненько, — сказал черный. — Он на прицеле у тебя, Бриджер?
— Да, — сказал второй. Черный отступил к своей лошади и тоже поднялся
в седло, не опуская пистолета и не сводя взгляда с Грамби. Между шляпой и
иссиня-черной бородой только глаза виднелись да крючковатый носик. Грамби
заворочал головой.
— Ребята, — сказал он, — ребята, не делайте со мной худого.
— Мы ничего с тобой не сделаем, — сказал черный. — А уж как эти
мальцы, не знаю. Раз ты такой щепетильный с детьми, то, может, и они с
тобой пощепетильничают. Но мы тебе все же дадим шанс.
Левая его рука неуловимым движением ушла под пальтецо; и тут же
выхваченный оттуда второй пистолет мелькнул в воздухе и, перевернувшись в
полете, упал вблизи Грамби; тот рванулся поднять, но его опять остановили
дула пистолетов. Сидя невозмутимо в седле и глядя сверху вниз на Грамби,
чернобородый продолжал своим ровным ядовитым голосом, лишенным всякой
горячности, даже нерассерженным:
— Нам в этом крае неплохо работалось. И до сих пор бы так, если б не
ты. А из-за тебя приходится сматывать удочки. Из-за того, что ты сдрейфил,
убил старуху и опять сдрейфил, отказался новыми пулями исправить ошибку.
Заделикатничал. Защепетильничал. Так боялся поднять против себя народ, что
в результате теперь все они, от мала до велика, черные и белые,
высматривают и подстерегают нас. И все из-за того, что ты струсил и убил
старуху, которой до того в глаза не видел. И не ради даже прибыли убил, не
ради хотя б одного паршивого южного доллара. Просто испугался клочка
бумаги, на котором кто-то сделал подпись Бедфорда Форреста. А у самого
такая точно липа лежит в кармане.
Не поворачивая головы к второму, к Бриджеру, он произнес:
— Порядок. Отъезжай. Но держи на прицеле. К такому сердобольному грех
поворачиваться спиной.
Держась бок о бок и нацелив пистолеты на Грамби, на живот его шинели,
они попятили лошадей к подлеску.
— Мы в Техас едем. Если унесешь отсюда ноги, то и тебе советую уносить
их на дистанцию не ближе Техаса. Но намотай на ус, что Техас местность
обширная, и нам не попадайся. За мной! — крикнул он Бриджеру.
Резко повернул, послал в кусты кобылу, а Бриджер — своего коня. Тут же
Грамби метнулся, схватил пистолет с земли и с криком, с руганью бросился к
кустам, пригибаясь. Три раза выстрелил вслед глохнущему топоту копыт, потом
крутнулся к нам. Не помню когда и почему, но мы соскочили уже с седел; и
помню, глянув коротко на Ринго, я встал с пистолетом дяди Бака в руке,
тяжелым, как утюг. И вижу, Грамби не пригибается уже; стоит, опустив
пистолет к правому колену, и смотрит на меня; и неожиданно он улыбнулся.
— Ну, мальчики, — говорит, — я, кажется, попался. Надо ж быть таким
дурилой — пойматься Мэту Боудену на удочку и расстрелять по нему все
заряды.
В ответ я произнес каким-то сдавленным, далеким голосом, как у той
алабамскои женщины, — так что усомнился даже, услышит ли Грамби меня:
Ты дал три выстрела. Там еще осталось два заряда.
Грамби не изменился в лице, или я не заметил изменения. Он только
опустил голову, глаза на свой пистолет и погасил улыбку.
— Осталось — в этом пистолете? — сказал Грамби.
Он точно в первый раз увидел пистолет — так медленно и осторожно взял
его из правой руки в левую и снова опустил к колену, дулом вниз. — Ну и ну.
Неужель я не только стрелять, а и считать разучился?
Все время слышно было птицу — дятла — в ветвях где-то; даже три
выстрела не спугнули ее. И еще я слышал, как дышит Ринго, словно
всхлипывая, — и, казалось, я не столько старался следить за Грамби, сколько
напрягал волю, чтоб не оглянуться на Ринго.
— Какой уж от зарядов прок, раз я даже правой мажу, — усмехнулся
Грамби.
И тут оно произошло, случилось. Но как, в каком порядке — я и сейчас
не знаю. Грамби был крупнотел, коренаст, как медведь. Но он был приведен к
нам связанный — и потому даже сейчас напоминал скорее большой пень, чем
стремительного зверя, хотя мы видели уже, как он метнулся, подхватил
пистолет и кинулся, стреляя, вслед за теми двумя. Не знаю; знаю лишь, что
мгновенье назад он стоял в грязной конфедератской шинели и улыбался нам,
слегка выказывая щербатые зубы из ржавой щетины, и бледное солнце светило
на щетину эту, на плечи и обшлага, на темные следы от сорванного галуна; а
в следующий миг на сером фоне, посреди шинели блеснули одна за другой две
ярко-оранжевые вспышки, и шинель стала надвигаться на меня, распухая, как
воздушный шар, виденный бабушкой в Сент-Луисе и снившийся нам после ее
рассказов.
Я, надо думать, услыхал выстрелы, услышал пули, ощутил, как Грамби
меня ударил, — но не помню ничего этого. Помню только две яркие вспышки,
серую надвинувшуюся шинель и удар падения на землю. И запах — дух мужского
пота; и шинель терла, колола мне лицо и пахла конским потом, дымом костра,
сковородным салом; и сипло дышал Грамби. Затем я почувствовал, как моя рука
вывертывается в суставе, и подумал: "Сейчас начнут ломаться пальцы, но
отдавать нельзя", и затем — то ли над плечом Грамби, то ли из-под руки или
ноги его — я увидел Ринго в воздухе, в прыжке совершенно лягушином, и даже
глаза выпучены лягушино и рот раскрыт, а в руке раскрытый складной нож.
И хватка ослабла, я вырвался. Увидел Ринго верхом на Грамби, и Грамби
встает с четверенек, а я хочу поднять, нацелить пистолет, но рука не
действует. Вот Грамби по-бычьи сбросил Ринго с хребта и крутнулся опять к
Вам, собравшись для прыжка и тоже раскрыв рот, но тут стала подниматься с
пистолетом моя рука, и он повернулся, побежал. Но убегать от нас в этих
сапогах ему не следовало бы. А впрочем, все равно уж, в сапогах или без,
потому что рука поднялась и совместила мушку со спиною Грамби (он не издал
ни крика, ни звука), и наведенный пистолет был недвижен и тверд, как скала.
Весь остаток дня и часть ночи ушли у нас на то, чтобы доехать до
старого хлопкохранилища. Но возвращение затем домой отняло не так уж много
времени, потому что, меняя мулов под седлом, ехали мы быстро, а ноша, что
завернута была в лоскут, откромсанный от шинели Грамби, весила очень мало.
Уже почти стемнело и опять лил дождь, когда мы проезжали через
Джефферсон, — мимо груд кирпича и закоптелых стен, не успевших обвалиться,
и через то, что было раньше площадью. В можжевеловой роще привязали мулов,
и Ринго стал искать подходящую доску, но тут мы увидели, что надгробная
доска уже вкопана — миссис Томпсон позаботилась, должно
...Закладка в соц.сетях
