Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Непобежденные
...еревьями теми не стоял. Миновали свежее пепелище,
а когда проезжали мимо другого дома, несгоревшего, то из-за дома, из ворот
конюшни, глядела на нас старая белая лошадь, а в ближнем поле — я увидел --
бегут человек шесть; и тут над тропой, пересекающей дорогу, поднялась
быстрым облаком пыль.
— Видать, здешний народ сам навязывает янкам свою скотину — разве ж
можно ее гонять вот так по дорогам среди бела дня, — сказал Джоби.
Из облака пыли выехали всадники и, не замечая нас, пересекли дорогу, --
десять — двенадцать передних перемахнули уж кювет, напряженно держа
пистолеты в руках (так несешь на ладони тростинку стоймя, оберегая ее на
бегу от падения); но вот задний всадник явился из пыли и пятеро пеших,
бегущих при лошади, — а мы сидим в повозке, и Джоби вожжи натянул,
осаживая, так что мулы почти сели на вальки, и челюсть у Джоби отвисла, а
выпученные белки — как два яйца вареных, и я успел уже с прошлого лета
забыть, как те синие мундиры выглядят.
Надвинулось все это вмиг — дикоглазые потные кони, криколицые люди, --
и бабушка, встав на повозке, лупит пятерых пеших зонтичком по головам и по
плечам, а они рвут с вальков постромки, обрезают карманными ножами упряжь.
Молча действуют — даже не глядят на бабушку, которая их зонтиком колотит;
сдели с обоих мулов хомуты, и застлало их с мулами всех пятерых новым
облаком пыли, а потом из облака из этого взвившимися ястребами вылетели
мулы, и на них верхом двое, а еще двое съезжают, валясь, с крупов, а пятый
бежит уже следом, и те двое, что свалились навзничь, подымаются с земли в
обрывках, клочках упряжи, как распиловщики в черных стружках. Все трое
бегут через поле за мулами, и слышим вдали пистолетные выстрелы, точно
спички зажигают сразу по десятку, а Джоби так и застыл на сиденье с
разинутым ртом и обрезками вожжей в руках, а бабушка стоит в повозке, еще
не опустив погнутого зонтика, и кричит, зовет меня и Ринго, спрыгнувших с
повозки и бегущих за дорогу.
— В конюшню! — кричу ему. — В конюшню!
Взбегая к дому на бугор, мы мельком видели, как наши мулы скачут полем
и те трое за ними бегут. А завернув за дом, к конюшне, и повозку нашу
увидали: Джоби маячит на сиденье над голым дышлом, торчащим впереди, а
бабушка стоит, грозя нам зонтиком, и — знаю — кричит, хоть ее и не слышно.
Наши мулы ускакали уже в лес, но трое пеших бегут еще полем, и старая белая
лошадь тоже смотрит на них из конюшни, а нас не замечает, но вот храпнула,
дернулась назад и опрокинула копытом что-то — ящик с ковочным инструментом.
На лошади веревочный недоуздок, привязанный к лесенке, что ведет на
сеновал, а на земле трубка лежит недокуренная и даже еще не погасла.
Мы взобрались на лесенку, а с нее на лошадь, и когда выехали из
конюшни, то еще видно было тех троих солдат; но у ворот мы замешкались,
пока Ринго слезал и отворял их и опять на коня влезал, — и солдат не видно
стало тоже. Когда мы подрысили к лесу, их уже и след простыл, и не слыхать
ни звука, только конь натужно шумит нутром. Мы пошли тише, потому что
старый этот конь снова на быстрый аллюр перейти уже не мог, и на ходу
прислушивались, — и лишь почти уже к закату выехали на какую-то дорогу.
— Вот тут они прошли, — сказал Ринго, и я увидел следы мулов. — Обоих
наших тут следы — и Тестя, и Стоика. Я их где хочешь признаю. Они сбросили
янков с себя и домой теперь правят.
— А ты уверен? — спросил я.
— А то нет. Я же всю жизнь с этими мулами. Что ж я, по-твоему, следов
не знаю ихних?.. Веселей, коняга!
Мы поехали дальше, но конь идти быстро не мог. Потом луна взошла, но
Ринго говорил по-прежнему, что видит следы наших мулов. И мы ехали дальше,
только теперь коняга шел еще тише, и вскоре Ринго задремал и слетел бы
наземь, если б я не поддержал, а чуть погодя уже Ринго меня подхватил — я и
не заметил, как заснул. Который час, мы не знали, и нам все равно было; но
какое-то время спустя конь наш гулко и неторопливо простучал копытами по
доскам, и мы свернули с дороги, привязали недоуздок к деревцу; должно быть,
заползали мы под мост уже спящими, и обоих нас во сне тянуло лезть, бежать
куда-то. Потому что если б до конца лежали неподвижно, то они б нас не
заметили. Я проснулся — снились мне раскаты грома, и сон словно
продолжался. Светло было; даже под мостом, в гущине бурьяна, мне и Ринго
ощутилось, что восходит солнце; но в первый миг мы просто вскинулись от
грохота — над нами густо барабанили подковы по шатучим доскам настила; мы
сели, глядя друг на друга в бледно-желтом свете и не совсем еще очнувшись.
Вот потому-то вышло так — мы, может, еще спали, были врасплох застигнуты во
сне и не успели ни о чем подумать и сообразить, как быть, если над нами
янки, — и выскочили из-под моста, побежали бессознательно, беспамятно; я
оглянулся на бегу (мост и дорога обок футов на пять, на шесть приподняты
над местностью), и мне почудилось, что весь этот горизонт заполнен
движущимися по небосклону лошадьми. Затем все сгустилось, слилось, как
вчера; не чуя под собой бегущих ног и шипов и колючек не чувствуя, мы
нырнули по-кроличьи в ежевичную заросль и легли там ничком, а вокруг
зашумели люди, затрещали ветвями лошади, и чьи-то твердые руки выволокли
нас, царапающихся, брыкающихся, ничего не видящих, из кустов и поставили на
ноги. Тут зрение вернулось к нам, стоящим в кольце конных и спешенных людей
и лошадей, — и на бездыханную, блаженную минуту нас обдало волшебным,
росистым покоем и миром. Я узнал Юпитера, большого, неподвижного в
рассвете, как бледное, недвижно зачарованное пламя, — и тут отец затряс
меня, воскликнул:
— Где твоя бабушка? Где мисс Роза?
И пораженно ахнул Ринго:
— А мы ж про бабушку забыли!
— Как забыли? — вскричал отец. — То есть убежали, бросили ее в повозке
посреди дороги?
— Ой, хозяин Джон, — сказал Ринго. — Да вы же знаете, к ней никакой
янки не сунется, если у него хоть капля мозгу.
Отец выругался.
— И далеко отсюда вы ее оставили?
— Это вчера днем было, часа в три, — сказал я. — Мы и ночью потом
ехали немного.
Отец повернулся к своим.
— Ребята, посадите их кто-нибудь двое к себе за седла, а лошадь
поведем на поводу. — Оглянулся на нас. — Ели вы что-нибудь?
— Ели? — сказал Ринго. — Мой живот уже решил, что у меня глотка
напрочь перехвачена.
Отец достал из седельной сумы кукурузный хлебец, разломил пополам,
протянул нам.
— Где вы взяли этого коня? — спросил он.
Помявшись, я сказал:
— Он одолженный.
— У кого одолженный? — спросил отец.
Мы помолчали, потом Ринго сказал:
— Мы не знаем. Там не было хозяина.
Один из солдат засмеялся. Отец коротко глянул на него, и смех утих. Но
лишь на минуту, потому что все вдруг захохотали, а отец только переводил
взгляд с солдата на солдата, и лицо его краснело все сильнее.
— Не серчай, полковник, — сказал один. — Ур-ра Сарторису!
Мы поскакали назад; езда оказалась недолгой; вскоре открылось перед
нами поле, по которому бежали вчера те люди, и дом с конюшней опять виден,
а на дороге все еще лежат обрезки упряжи. Но повозки нет. Отец сам подвел
конягу к дому, постучал пистолетом о крыльцо, но, хотя дверь была
по-прежнему распахнута, никто не вышел. Мы поставили коня на старое место в
конюшню; трубка так со вчера и валялась у опрокинутого ящика с ковочным
инструментом. Вернулись на дорогу, и отец остановил Юпитера среди обрезков
и обрывков упряжи.
— Ох вы, мальчишки! — сказал он. — Ох, чертовы мальчишки!
Двинулись снова в путь, но уже потише; трое ехали дозором где-то
впереди. Днем вернулся галопом один из дозорных, и, оставив с нами трех
бойцов, отец урысил с остальными; воротились они почти уже к закату на
припотевших лошадях и ведя в поводу еще двух с синими армейскими
подседельниками и с выжженным на бедре клеймом "США".
— Говорю же вам, что янкам бабушку не остановить, — сказал Ринго. — На
спор иду, она уже в Мемфисе.
— Ваше счастье, если это так, — сказал отец. — Садитесь с Баярдом вот
на этих, — указал он на новых лошадей. Ринго пошел садиться. — Погоди, --
сказал отец. — Твой вон тот.
— Он, значит, мой собственный?
— Нет, — сказал отец. — Одолженный.
Мы все, остановясь, глядели, как Ринго садится на своего коня. Тот
стоит сперва не шевелясь, но, ощутив на левом стремени тяжесть Ринго, тут
же как крутанется — и встает к Ринго правым боком; первый такой круговой
поворот кончился тем, что Ринго растянулся на дороге.
— Ты садись на него справа, — подсказал отец, смеясь.
Ринго посмотрел на лошадь, на отца.
— А почему не слева, как на всякого коня? Что янки не люди, я знал, но
не знал, что у них и лошади не лошади.
— Садись давай, — сказал отец. — Конь слеп на левый глаз.
Уже стемнело, а мы все едем, потом я вдруг очнулся — кто-то
придерживает меня в седле, и стоим под деревьями, горит костер, но какая уж
там еда — мы с Ринго уснули тут же, — и снова утро, и все уже уехали, кроме
отца и еще одиннадцати человек; мы так и простояли в том леске весь день.
— А теперь что? — спросил я.
— Теперь доставлю вас, чертят, домой, а оттуда придется мне в Мемфис --
бабушку твою искать, — сказал отец.
Темнело, когда мы тронулись в путь; понаблюдали, как, зря попрыгав
слева, Ринго садится в седло, и поехали. Остановились, когда начало
светать. На этот раз не стали разводить костер; даже коней расседлали не
сразу; залегли, затаились в лесу, а потом отец разбудил меня тихо рукой.
Солнце уже поднялось; мы лежали и слушали, как по дороге идет пехотная
колонна янки, и после я опять заснул. Проснулся в полдень. Горел костер, и
поросенка пекли на огне, и мы поели.
— К полуночи дома будем, — сказал отец.
Юпитер отдохнул. Он не сразу дался взнуздать и поиграл, не позволяя
отцу сесть, а когда тронулись, все порывался в полный ход; отцу пришлось
его придерживать. Я ехал слева от Юпитера, Ринго справа.
— Поменяйся с Баярдом позициями, — сказал ему отец. — Пусть твой конь
видит, что у него рядом.
— Да он идет спокойно, — сказал Ринго. — Ему так нравится. Он же по
запаху слышит, что Юпитер тоже лошадь, и не станет, значит, на него верхом
садиться.
— Ладно, — сказал отец. — Но будь поосторожней на своем бельмастом.
Мы шли быстро. Подо мной и Ринго кони тоже были резвые; я оглянулся --
остальные порядком отстали, их даже не пылило нашей пылью. Солнце клонилось
к закату.
— Знать бы хоть, что бабушка цела и невредима, — сказал отец.
— Ой, хозяин Джон, — сказал Ринго. — Что вы все волнуетесь за бабушку?
Я ее знаю всю жизнь; я за нее спокоен.
На Юпитера любо было глядеть — голову гордо поднял, косится на мою
лошадь и на лошадь Ринго, и слегка скучает, и чуть пробует убыстрить ход.
— Я его сейчас пущу слегка, — сказал отец. — А ты и Ринго держитесь
крепче.
Юпитер жиманул ракетой, чуть пластаясь, и я подумал, только мы Юпитера
и видели. Но зря подумал: мог бы видеть, что Юпитер все еще скучает
капельку и, значит, пущен не вполне. А вдоль дороги шла жердяная изгородь,
и жерди начали сплываться вдруг в глазах, и тут я понял, что Юпитер с отцом
не ушли от нас, что мы все трое, пластаясь, несемся на гребень холма, за
которым дорога идет резко вниз, — несемся, как три ласточки, и у меня
мелькнуло: "Мы держимся вровень, мы держимся вровень", — но тут отец
оглянулся, блеснув глазами, и блеснули его зубы в бороде, и я понял, что
Юпитер все еще не пущен полным ходом.
— Теперь держись! — сказал отец, и Юпитер рванулся от нас — так на
моих глазах однажды сокол взреял над забором из полынной пустоши.
Они вынеслись на гребень, и под ними я увидел небо и верхи деревьев за
холмом — точно отец с конем летят, взмывают ввысь по-соколиному, чтоб
камнем пасть за гребень. Но нет — отец как бы среди полета вдруг остановил
Юпитера там наверху; я видел, как он встал на стременах, вскинув руку со
сдернутой шляпой, и тут Ринго и я выскакали к нему на гребень, не успев и
подумать- что надо осаживать, а круто остановленный Юпитер вздыбился, а
отец хлестнул шляпой коня Ринго по слепому глазу, конь шарахнулся,
перемахнул через изгородь под ошеломленные крики Ринго, а я скакать еще не
кончил, а за спиной отец палит из пистолета и кричит:
— Окружай их, ребята! Чтоб ни один не ушел!
Есть предел тому, что могут воспринять, принять в себя дети;
поверить-то они могут чему угодно, если только дать достаточное время; но
есть физический предел для восприятия в единицу времени — того самого
времени, что поощряет в детях веру в невероятное. А я был все еще ребенком
в тот момент, когда лошади, отцова и моя, вынеслись на гребень и, как бы на
скаку остановясь, воспарили — верней, повисли, взвешенные, в пространстве,
где исчезло время; и отец рукой держит за повод мою лошадь, а полуслепой
конь Ринго, круша ветки, скачет вправо меж деревьями под вопли Ринго. И я
гляжу спокойно на то, что перед нами — верней, под нами: сумерки, костер,
ручей струится мирно под мостом, ружья аккуратно составлены в сторонке,
шагах в двадцати пяти от солдат, а сами солдаты, в синих североармейских
мундирах и брюках, присели вокруг огня с кружками в руках и обернули к
гребню холма лица — и на всех лицах нарисовано одно и то же мирное
выражение, точно на полсотне одинаковых кукол. Отец насадил уже шляпу опять
на голову себе, оскалился в улыбке, и глаза светятся, как у кошки.
— Лейтенант, — сказал он громко, рывком повертывая мою лошадь, — езжай
за холм и своим эскадроном замкни окружение слева... Скачи! — шепнул он,
шлепая мою лошадь ладонью по крупу. — Шуму побольше! Ори во всю глотку --
как Ринго!.. Я — Джон Сарторис, — объявил он тем, глядящим на него снизу и
еще не опустившим даже кружек. — И думаю, братцы, ваша песня спета.
Один только Ринго никак не мог допеть свою песню. Одиннадцать
отцовских конников взъехали все сразу на холм, остановили лошадей, и,
наверно, в первую минуту У них на лицах было то же выражение, что у тех
янки, — а я когда переставал продираться с шумом и треском по кустам, то
слышал справа крики, охи и опять крики Ринго: "Хозяин Джон! Ой, хозяин
Джон! Скорей сюда!" — и снова громкие призывы: "Полковник! Хозяин Джон!
Баярд! Бабушка!" — так что казалось, целый эскадрон шумит, — и крики
"Тпру!", а конь его не слушает и мечется; и, видно, опять забыл Ринго, что
надо справа садиться. И вот отец сказал:
— Ладно, ребята. Теперь спускайся к пленным.
Почти уже смерклось. В костер подбросили хвороста; янки по-прежнему
сидят вокруг огня под пистолетами отца и его конников, а двое бойцов
разувают янки и стаскивают с них штаны. А Ринго все еще орет в лесу.
— Езжай-ка, вызволи там лейтенанта Маренго, — сказал отец.
Но тут из леса вымахнул конь Ринго, ширя незрячий глаз до тарелочных
размеров, и понесся заново по кругу, вскидывая коленки к самой морде. А
затем и Ринго выскочил — с видом еще более шальным, чем у коня, и со
словами: "Я бабушке скажу, как вы мою лош..." — и увидел тех янки. Он так и
присел, раскрыв рот и таращась на них. И заорал:
— Держи! Лови! Хватайте их, хозяин Джон! Они украли Тестя и Стоика!
Ужинали все разом — отец с нами и солдатами и те янки в нижнем белье.
— Полковник, — заговорил их офицер. — Вы, сдается мне, нас одурачили.
Не верю, чтоб у вас имелись еще люди сверх этих, которые здесь.
— А вы проверьте делом свое предположение, попытайтесь уйти от нас, --
сказал отец.
— Уйти? Белея подштанниками и сорочками, как привидения? Чтоб на всей
дороге в Мемфис каждый негр и каждая старуха палили в нас со страху из
дробовиков?.. Одеяла-то хоть наши вы у нас не отберете на ночь?
— Ну что вы, капитан, — сказал отец. — А сейчас, с вашего позволения,
я удалюсь, а вас оставлю устраиваться на ночлег.
Мы отошли в темноту. Видно было, как они вокруг огня стелют на землю
одеяла.
— На кой тебе дьявол шесть десятков пленных, Джон? — сказал один из
бойцов.
— Мне они незачем, — сказал отец. Взглянул на меня и Ринго. — Это вы,
мальцы, их взяли. Что будете с ними делать?
— Расстреляем, — сказал Ринго. — Нам с Баярдом не впервой стрелять
янки.
— Нет, — сказал отец. — У меня есть получше план. За который Джо
Джонстон{21} скажет нам спасибо. — Он повернулся к своим. — Ружья и
боеприпасы у них взяли?
— Да, полковник.
— Еду, одежду, обувь взяли всю?
— Все, кроме одеял, полковник.
— Одеяла утром соберем, — сказал отец. — Теперь посидим, подождем.
Сидим в темноте. Янки ложатся спать. Один подошел к костру, поднял
ветку — подбросить в огонь. Но не подбросил. Постоял, не озираясь, молча;
другие янки лежат, не шелохнутся. Положил ветку на землю, вернулся к своему
одеялу.
— Ждем дальше, — прошептал отец.
Спустя время костер погас.
— Теперь слушайте, — шепчет отец. И мы сидим в потемках, слушаем, как
раздетые янки крадутся в кусты. Один раз всплеск раздался, и выругался
кто-то, а затем такой звук, точно ему ладонью рот зашлепнули.
Вслух отец не рассмеялся, только затрясся тихо.
— Змей берегись, босячье, — шепнул один из наших.
Часа два у них заняло это прокрадыванье, пока все не ушли. Потом отец
сказал:
— Бери по одеялу каждый и ложимся спать.
Солнце стояло уже высоко, когда он разбудил нас.
— К обеду будем дома, — сказал он.
И вскоре мы с отцом и Ринго выехали к нашей речке; миновали
котловинку, где я и Ринго учились плавать, и, обогнув поля, проехали то
место, где мы залегли прошлым летом, где первого в жизни увидали янки, а
отсюда и дом видно, и Ринго сказал:
— Усадьба, вот мы в тебя и воротились, а кому Мемфис нравится, тот
бери его хоть насовсем.
Глядим на дом наш — и точно снова тот день вернулся, когда бежали к
нему выгоном и никак не могли добежать. А повозку и не замечаем; отец
первый завидел ее, едущую к нам по джефферсонской дороге, и на сиденье --
бабушка, худенькая, пряменькая, и держит взятые у миссис Компсон черенки
роз, обернутые заново в бумагу; а Джоби криком и хлыстом понукает лошадей --
чужих чьих-то; и отец остановил нас у ворот и, приподняв шляпу, пропустил
сперва повозку. Бабушка ни слова не промолвила. Лишь, проезжая, поглядела
на меня и Ринго, и мы поехали следом. Не остановясь у дома, повозка
проехала в сад, к яме, которая осталась от вырытого сундука, а бабушка все
молчит; и спешился отец, вскочил на повозку, взялся за край сундука, сказал
нам через плечо:
— А ну-ка сюда, мальчики.
Мы зарыли сундук снова и пошли вслед за повозкой к дому. Вошли в
кабинет, отец опять поместил ружье на крюки над камином, а бабушка положила
черенки, сняла шляпку, взглянула на меня и Ринго.
— Мыло возьмите, — сказала она.
— Мы не ругались, — сказал я. — Спроси папу.
— Они хорошо вели себя, мисс Роза, — сказал отец.
Бабушка поглядела на нас. Подошла, положила руку па плечо сперва мне,
затем Ринго.
— Идите наверх... — сказала она.
— Но как вы с Джоби этих лошадей достали? — спросил отец.
— Мне одолжили их, — сказала бабушка, по-прежнему глядя на нас. --
Идите наверх и снимите...
— Кто одолжил? — спросил отец.
Бабушка взглянула бегло на него, опять на нас глядит.
— Не знаю. Там никого не было... и снимите свою воскресную одежду.
Назавтра день был жаркий, и мы трудились только до обеда, подновляли
изгородь внизу в загоне. Из-за жары еще и не катались на трофейных наших
лошадях. Даже в шесть часов солнце жгло еще, топя смолу из досок парадного
крыльца. Отец, подняв ноги на перила, сидел без мундира и сапог, а я и
Ринго — на ступеньках, в ожидании, когда станет прохладнее и сможем
прокатиться, и тут вдруг увидели, что в ворота въезжают человек пятьдесят,
быстрой рысью, и, помню, подумалось: "Жарко им как в этих синих мундирах".
— Папа, — произнес я. — Папа!
— Только не бежать, — сказал отец. — Ринго — в конюшню, выводи
Юпитера. Баярд — в дом, скажи Лувинии, пусть несет мне сапоги и пистолеты
на черный ход; а сам затем в конюшню, к Ринго на подмогу. Но не бегом отсюда.
Шагом.
Лувиния лущила горох в кухне. Она вскочила — миска на пол и разбилась.
— О господи, — сказала Лувиния. — О господи. Опять?
Я пустился из кухни бегом. Ринго как раз обогнул угол дома — и побежал
тоже. Юпитер стоял, жуя, в стойле. Он взбрыкнул, не подпуская нас, — как из
двух пистолетов грянул в стенку копытами в дюйме от моей головы. Ринго с
кормушки прыгнул к нему взнуздывать, и узду мы надели, но заседлать не
смогли.
— Подведи своего коня слепым боком! — крикнул я Ринго; но уже вбежал
отец с сапогами в руке, и глядим — из-за дома, сверху, едет сюда янки и в
руке короткий карабин держит, как фонарь.
— В сторонку, мальчики, — сказал отец. Птицей взлетел Юпитеру на
незаседланную спину и, прежде чем тронуть коня, взглянул на нас. И произнес
негромко, неторопливо даже: — Берегите бабушку.
И приказал Юпитеру:
— Давай, Юп. Пошел.
Юпитер был уже повернут к задним закрытым решетчатым дверцам, что в
конце прохода между стойлами; опять, как вчера, он рванулся от нас, и отец
его поднял уже, а у меня мелькнуло: "Он же не пройдет в просвет
наддверный!" Но Юпитер грудью прошиб дверцы — они, казалось, разлетелись
прежде, чем он их коснулся, и опять Юпитер с отцом взреяли — и унеслись из
ералаша сломанных и падающих планок. И тут в конюшню въехал янки и,
намахнув, направив карабин одной рукой, как пистолет, пальнул по нас чуть
не в упор и крикнул:
— Куда он выскочил, сукин этот мятежник?
Потом мы убегали и, оглядываясь, видели, как из нижних окон дома
начинает выползать дым, а Лувиния все принималась на бегу рассказывать:
— Сидит хозяин Джон на крыльце, а янки подъехали по клумбам и: "Скажи
нам, браток, где тут мятежник Джон Сарторис живет". А хозяин Джон: "Чего?"
— и руку к уху приставил, и лицо такое сделал, как у дурачка, у дядюшки Фью
Митчелла, а янки: "Сарторис, Джон Сарторис", а хозяин Джон: "Который? Чего
который?" — а когда уже видит, что у янки кончается терпеж, тогда: "А-а,
Джон Сарторис. Так бы сразу и сказали". А янки ему: "Ах ты, олух
тупорожденный!" — а хозяин Джон: "Ты чего? Ты чего?" — а янки: "Ничего!
Показывай, где Джон Сарторис, пока самому тебе петлю на шею не накинул!" А
хозяин Джон: "Сейчас, дай лишь обуюсь", — и уходит в дом вприхромку, и
бегом ко мне по холлу: "Лувиния — сапоги и пистолеты. Береги мисс Розу и
детей", и потом я на крыльцо иду, но я ж только негритянка. И янки: "Врет
эта женщина. По-моему, то Сарторис и был. Езжай-ка глянь по-быстрому в
конюшню — не стоит ли там соловый жеребец"...
Но тут бабушка остановилась, повернулась, затрясла Лувинию за плечи:
— Да замолчи! Замолчи! Ведь ясно же, что Люш им показал, где серебро
зарыто. Зови Джоби. Быстрей!
Повернула Лувинию лицом к хибарам и шлепнула по спине — в точности как
отец повернул и шлепнул мою лошадь, когда, выскакав на холм, мы наткнулись
на янки; а сама бабушка хотела кинуться обратно к дому, но тут уж Лувиния
вцепилась и держит ее, а бабушка рвется бежать.
— Нельзя ж туда, мисс Роза! — Лувиния ей. — Баярд, держи ее; помоги,
Баярд! Они ж ее убьют!
— Пустите меня! — говорит бабушка. — Зови Джоби! Люш показал им, где
зарыто серебро!
Но мы держит ее; она сухонькая, легкая и крепкая, как кошка, но мы
держим. Дым пошел теперь клубами, и шумит что-то или кто-то, а может, это
общий звук от янки и пожара. И тут я увидел Люша. Идет из своей хибары — за
плечом пожитки, увязанные в пестрый платок, — а за Люшем Филадельфия, и на
лице у Люша то же выражение, что прошлым летом, когда он вернулся ночью от
янки и мы с Ринго смотрели на него в окно хибары. Бабушка перестала
вырываться.
— Люш, — проговорила бабушка.
Он остановился, как во сне; глянул глазами, нас не видящими — или
видящими что-то недоступное для нас. Но Филадельфия-то нас увидела и
спряталась за спину Люша.
— Я его удерживала, мисс Роза, — сказала она, взглядывая на бабушку. --
Бог мне свидетель, удерживала.
— Люш, — сказала бабушка. — И ты с ними уходишь?
— Да, — сказал Люш, — ухожу. Меня освободили; сам Господень ангел
провозгласил меня свободным и генерала дал, что поведет через реку
Иордан{22}. Я больше не принадлежу Джону Сарторису; я принадлежу себе и
Богу.
— Но серебро ведь принадлежит Джону Сарторису, — сказала бабушка. — По
какому же праву ты отдал его?
— Вы право спрашиваете? — ответил Люш. — Где Джон Сарторис? Он пускай
приходит спрашивает. А Бог его спросит, кто ему давал право меня
подневолить. Пускай
...Закладка в соц.сетях
