Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Непобежденные
...зажгла проверить, как легли, а после то ли глянул я в окно,
то ли приснилось мне, что глянул и увидел в саду фонарь... Потом мы пошли к
дому — бабушка впереди с фонарем, а за ней, с сундуком, остальные; Ринго и
я тоже помогали тащить. У крыльца Джоби повернул было к повозке.
— В дом несите, — сказала бабушка.
— А мы сразу и погрузим, чтоб утром не возиться, — сказал Джоби. --
Двигайся, парень, — ворчнул он Люшу.
— В дом несите, — сказала бабушка.
И, постояв, Джоби двинулся в дом. Слышно было теперь, как он
отпыхивается: "Хах, хах", — через каждые два-три шага. В кухне он со стуком
опустил передний конец сундука,
— Хах! — выдохнул он. — Слава богу, дотащили.
— Наверх несите, — сказала бабушка.
Джоби повернулся, поглядел на нее. Он еще не выпрямился — глядел
полусогнутый.
— Чего такое? — сказал он.
— Наверх несите, — сказала бабушка. — Ко мне в комнату.
— Это что ж — придется то есть тащить сейчас наверх, чтоб завтра
стаскивать обратно вниз?
— Придется кому-то, — сказала бабушка. — Вы намерены помочь или же нам
с Баярдом вдвоем нести?
Тут вошла Лувиния. Она уже разделась. Она была высокая, как
привидение, в своей ночной рубашке, длинно, узко и плоско висящей на ней;
тихо, как привидение, вошла она босиком, и ноги ее были одного цвета с
сумраком, так что казалось, их у нее нет; а ногти ног белели, точно два
ряда грязновато-белесых чешуек, невесомо и недвижно легших на пол футом
ниже подола рубашки — и совсем отдельных от Лувинии. Подойдя и толкнув
Джоби, она нагнулась к сундуку, чтобы поднять.
— Отойди, негр, — сказала она.
Джоби, кряхтя, оттолкнул Лувинию.
— Отойди, женщина, — сказал он. Поднял передний конец сундука,
оглянулся на Люша — тот как вошел, так и держал задний конец, не опуская. --
Везти мне тебя — так залезай с ногами, — сказал Джоби Люшу.
Мы встащили сундук к бабушке, и Джоби опять уже решил, что кончили, но
бабушка велела ему с Люшем отодвинуть кровать от стены и вдвинуть сундук в
промежуток; Ринго и я снова помогали. И, по-моему, в сундуке том почти
верная была тысяча фунтов.
— А теперь всем идти спать, чтобы можно было выехать с утра пораньше,
— сказала бабушка.
— У вас всегда так, — сказал Джоби. — Всех подымете ни свет ни заря, а
выедем за полдень.
— Не твоя это забота, — сказала Лувиния. — Ты знай выполняй, что велит
мисс Роза.
Мы вышли; бабушка осталась у кровати, отодвинутой так явно и так
неуклюже, что всякий сразу бы догадался — за ней что-то прячут; да и как
спрятать сундучище, в котором весу самое малое тысяча фунтов — и я и Ринго
уже были в том согласны с Джоби. Кровать как бы указывала, что за ней
сундук. Затем бабушка закрыла дверь — и тут Ринго и я остановились в
коридоре как вкопанные и переглянулись. Сколько себя помню, в доме никогда
никаких ключей не бывало ни в наружных, ни во внутренних дверях. А тут оба
мы услыхали, как в бабушкиной двери щелкнул ключ.
— Я и не знал, что в эту дверь ключ можно вставить, — сказал Ринго. --
Да еще и повернуть.
— Вот тоже твоя с Джоби забота, — сказала Лувиния. Она улеглась уже на
свою раскладушку и, прежде чем укрыться стеганым одеялом с головой,
прибавила:
— Сейчас обое чтоб легли.
Мы вошли к себе, стали раздеваться. Лампу Лувиния зажгла и на двух
стульях приготовила наши воскресные одежки, в которых завтра ехать в
Мемфис.
— Как считаешь, который из них ей приснился? — спросил Ринго.
Но я не ответил; я знал, что Ринго и без меня знает.
2
При лампе мы оделись по-воскресному, при лампе ели завтрак; слышно
было, как наверху Лувиния снимает простыни с бабушкиной и моей постелей,
скатывает тюфяк Ринго и несет все это вниз. Развиднялось, когда мы вышли к
повозке; Люш и Джоби уже впрягли мулов, и Джоби стоял около, тоже одетый в
то, что он зовет воскресным, в старый отцовский сюртук и отцову же потертую
касторовую шляпу. Потом на заднюю веранду вышла бабушка (по-прежнему в
черном шелковом платье и в шляпке — точно она так в них и продремала,
простояла всю ночь пряменько у двери, держа руку на ключе, который извлекла
неведомо откуда, чтобы впервые за все время замкнуть дверь); на плечи шаль
накинута, а в руках у нее зонтичек от солнца и ружье, снятое с крюков над
камином. Она протянула ружье Джоби.
— Вот, — сказала бабушка. Джоби взглянул.
— Нам его не надо будет, — сказал Джоби.
— Положи в повозку, — сказала бабушка.
— Нет, мэм. Нам его не надо будет вовсе. Мы до Мемфиса доедем — никто
и узнать не успеет, что мы на дороге. Да и хозяин Джон, надо думать,
расчистил всю мемфисскую дорогу от янков.
Бабушка и отвечать не стала. Молча продолжала протягивать ружье, и
Джоби в конце концов взял его, понес в повозку.
— Теперь сундук снесите, — сказала бабушка.
Джоби еще не кончил укладывать ружье; остановился, повернул слегка
голову.
— Чего? — произнес он. Круче повернул голову, не глядя, однако, на
бабушку, стоящую на ступеньках. — Говорил же я вам, — сказал Джоби
безадресно, ни на кого из нас не глядя.
— Насколько знаю, ты вообще не способен держать свои мысли при себе
долее десяти минут, — сказала бабушка. — Но что именно ты "говорил нам" в
данном случае?
— Неважно что, — ответил Джоби. — Двигайся, Люш. И паренька прихвати.
Идут мимо бабушки. Она не глядит на них, они не только с глаз долой
уходят, но из мыслей ее тоже вон ушли — так показалось (старому-то Джоби
определенно показалось). Они с бабушкой вечно вот так — словно конюх с
породистой кобылой, которая терпит до определенной точки, и конюх знает эту
точку и знает, что должно произойти, когда эта точка достигнута. И вот
произошло: кобыла лягнула его, не жестоко, но достаточно чувствительно; и
он знает, что к этому шло, и рад, что это позади уже, как он думает, — и,
лежа или сидя на земле, он отводит слегка душу руганью, потому что считает,
дело уже кончено; и тут кобыла поворачивает морду — чтобы хватнуть его
зубами. Так и у Джоби с бабушкой, и бабушка вечно его побивает — не
жестоко, но чувствительно, как вот сейчас: он с Люшем уже входят в дом, и
бабушка даже не смотрит вслед, и Джоби ворчит: "Я ж им говорил. Уж это даже
ты, парень, не станешь оспорять", — и тут, глядя по-прежнему куда-то вдаль
за повозку, как будто мы не едем никуда, а Джоби и вовсе нет на свете,
бабушка произнесла, ни бровью не поведя, ни ухом — одними лишь губами
поведя:
— И кровать на место к стене поставьте.
У Джоби не нашлось ответа. Он замер лишь, застыл, не оборачиваясь;
потом Люш сказал спокойно:
— Шевелись, папка. Идем.
Ушли в дом. Нам с бабушкой на веранде было слышно, как они выдвигали
сундук и ставили кровать на место и как медленно, тяжко, с тупым, глухим
стуком сносили сундук, точно гроб.
— Поди помоги им, — сказала бабушка, не поворачивая головы. — Надо
помнить, Джоби уже стар становится.
Мы подняли сундук в повозку, установили рядом с ружьем, корзинкой, где
еда, и свернутыми одеялами и влезли сами, а бабушка поместилась на сиденье
рядом с Джоби, — шляпка на макушке у нее строго вертикально, и зонтичек
раскрыт, хотя даже роса еще не выпала. И поехали со двора. Люша не видно
стало, но Лувиния все стоит с краю веранды в отцовой старой шляпе поверх
косынки. Потом я перестал оглядываться, но Ринго, сидя со мной на сундуке,
то и дело ерзал, оборачивался, хотя мы уже выехали за ворота на дорогу.
Миновали поворот, где прошлым летом увидели того сержанта-янки на каурой
лошади.
— Вот и расстались, — сказал Ринго. — До свиданья, усадьба;
здравствуй, Мемфис!
Солнце слегка лишь поднялось, когда вдали замаячил Джефферсон; а у
дороги на лугу занята была завтраком рота солдат. Форма у них из серой
стала уже почти цвета жухлой листвы, а кое на ком и формы уже не было; один
— в синих трофейных штанах с желтым кавалерийским лампасом, как у отца
прошлым летом, — помахал нам сковородой и крикнул:
— Эй, миссисипские! Да здравствует Арканзас!
У дома Компсонов бабушка сошла — проститься с миссис Компсон и
попросить, чтобы та наезжала иногда в Сарторис, на усадьбу нашу,
приглядывала за цветами. А Ринго и я поехали к лавке, и когда вышли оттуда
с мешком соли, то увидели, что через площадь ковыляет дядя Бак
Маккаслин{18}, машет нам палкой и кричит, а за ним идет капитан, командир
той роты, что расположилась на лугу. Их у нас двое — я не про капитана, а
про Маккаслинов говорю, — Амодей и Теофил, только все, кроме них самих,
зовут их Бак и Бадди. Они братья-близнецы, застарелые холостяки, у них
большая плантация на пойменной земле, милях в пятнадцати от Джефферсона.
Отец их возвел там большой барский дом в колониальном стиле, один из самых
пышных в крае. Но дом захирел, ибо дядя Бак и дядя Бадди не стали в нем
жить. Ушли из него, как только умер их отец, и поселились в двухкомнатном
бревенчатом домишке вместе с дюжиной собак, а в барском доме поместили
своих негров. Он так и стоит без окон, и в дверях замки такие, что любой
ребенок шпилькой отомкнет, но У Маккаслинов было заведено, чтоб каждый
вечер, как негры придут с поля, один из братьев загонял их в дом и запирал
переднюю дверь ключом почти с седельный пистолет размерами; он еще возится
с тем ключом, а в это время уже, может, последний негр ушел из дома черным
ходом. В округе говорят, что Бак и Бадди сами всегда это знали, и негры
знали, что они знают, но только это как игра с твердыми правилами: ни один
из близнецов не должен засматривать на черный ход в то время, как второй
близнец запирает переднюю дверь; а из негров ни один не должен хотя б
ненароком попасться, убегая, на глаза и не должен убегать после того, как
дверь кончили запирать; и говорят, что те, кто не успел за это время выйти,
сами отрешали себя от ночных прогулок до следующего вечера. Ключ вешали
затем на гвоздь у двери, и братья возвращались в свой густо населенный
собаками домишко, ужинали и садились за покер; говорят, что никто в штате,
да и на всей Миссисипи, не рискнул бы сесть с ними играть, даже с уговором,
чтоб не плутовали; а между собой они играли так — бестрепетно ставя на
карту негров и возы хлопка, — что сам Господь Бог еще бы смог продержаться
против каждого из них в отдельности, но против обоих даже он бы не выстоял
и был бы ободран как липка.
Но не одним лишь этим отличались дядя Бак и дядя Бадди. По словам
отца, они опередили свое время: по его словам, у них насчет общественных
отношений свои идеи, которым сыщется ученое название разве что через
полвека после смерти обоих Маккаслинов и которые притом проведены
Маккаслинами в жизнь. Идеи эти — о земле. Маккаслины считают, что не земля
принадлежит людям, а люди — земле и что земля терпит их на себе и питает,
покуда они ведут себя как должно; а нет — так земля стряхнет их прочь, как
собака блох. Маккаслины придумали систему хозяйственных расчетов, еще,
наверно, более запутанную, чем их взаимные карточные счеты, и нацеленную на
то, чтоб все их негры обрели свободу — не бесплатно получили и не выкупили
у Маккаслинов за деньги, а заработали у земли своим трудом. Но не только
негров касались их идеи — и потому-то именно дядя Бак ковылял через площадь
сейчас и махал мне палкой, окликая; вернее, потому-то ковылял один, а не
вместе с дядей Бадди. Отец как-то сказал, что если в округе возникнут между
избирателями споры или вооруженные свары, то ни одно семейство не сможет
тягаться с Маккаслинами, потому что (в округе внезапно это осознали) у всех
одна поддержка — от родни, а за Бака и Бадди встанет целая армия фермеров.
Этих мелких фермеров негры зовут белой швалью — рабами шваль не владеет и
сама живет порою хуже, чем рабы на крупных плантациях. Земельные идеи
Маккаслинов, пока что не имеющие, по словам отца, ученого названия,
коснулись и этих белых фермеров: дядя Бак и Бадди убедили их возделывать
свои "клочки тощей холмяной земли не врозь, а объединив силы с неграми, с
плантацией Маккаслинов; никому не известно в точности, что они тем фермерам
взамен пообещали, но только жены и детишки фермеров стали ходить обутые (а
прежде было им не привыкать и босиком), и даже в школу многие дети пошли.
Как бы то ни было, белая шваль теперь боготворила обоих Маккаслинов, так
что, когда отец стал набирать свой первый полк для похода в Виргинию и дядя
Бак и Бадди приехали в город записываться и решено было, что они слишком
стары (им перевалило уже за семьдесят), то чуть было не пришлось отцовскому
полку принимать свой первый бой у нас на выгоне. Братья Маккаслины
погрозились создать собственную роту из своих фермеров, отнявши их всех у
отца. Но тут же поняли, что этим отца не проймешь, и тогда нажали
по-другому, по-настоящему. Заявили отцу, что если не примет их в полк, то
они объединенными солдатскими голосами белой швали принудят отца тут же на
выгоне провести дополнительные выборы офицеров, причем сместят отца,
понизив из полковников в майоры или даже в капитаны. Отцу-то все равно, как
его будут величать, полковником или капралом, только бы слушали его
команду, а уж Господь Бог может его и в рядовые понизить; но отца коробило
при мысли, что сами люди, которых он ведет, вольны его сместить и даже,
чего доброго, способны на такое оскорбление. Так что кончили компромиссом --
согласились взять на войну одного из братьев. На том отец с Маккаслинами по
рукам ударили и помирились; когда на следующее лето, после второй битвы под
Манассасом, солдаты сместили отца, то маккаслиновцы все голосовали против
смещения, и ушли за отцом из полка, и, вернувшись в Миссисипи, составили
его иррегулярный конный отряд. Так что одному из братьев предстояло
оставаться дома, а кому именно, они решили сами — решили тем единственно
возможным способом, при котором победивший знает, что победил по праву, а
проигравший — что побежден сильнейшим, чем он сам; дядя Бадди взглянул на
дядю Бака и сказал:
— Ладно, Фил, слабачина ты косорукий. Вынимай карты.
Отец рассказывал, зрелище это было редкостное по холодному, не
ведающему пощады артистизму игры. Играть условились три партии покера;
сдавать карты по очереди, а в третьей партии сдавать тому, кто выиграет
вторую. Им постелили на земле попону, и весь полк смотрел, как они уселись
друг против друга, а старые их лица были как одно лицо, не сразу, но
всплывающее в памяти — лицо со старинного портрета, на который поглядишь и
скажешь, что изображен пуританин-проповедник, живший где-нибудь в Новой
Англии сотню лет назад; они сидели, даже как будто не взглядывая на рубашку
сдаваемой карты и тут же называя ее без ошибки, так что приходилось по
десятку раз пересдавать, прежде чем судьи могли быть уверены, что партнеры
не знают друг у друга все карты. И дядя Бак проиграл — и теперь дядя Бадди
служил в бригаде Теннанта сержантом, воевал в Виргинии, а дядя Бак ковылял
через площадь, махал мне палкой и кричал:
— Да это же он, как бог свят! Сын Джона Сарториса!
Капитан тоже подошел, поглядел на меня.
— Слыхал, слыхал про твоего отца, — сказал он.
— Еще бы не слыхал! — продолжал кричать дядя Бак. Идущие улицей люди
стали уже останавливаться и слушать, пряча улыбку, как всегда, когда дядя
Бак разойдется. — Кто же про него не слыхал в нашем крае! Янки могут про
него порассказать всем желающим. Да он же первым в Миссисипи собрал полк,
причем на собственные деньги, и повел в Виргинию, и крушил янки встречных и
поперечных, пока не обнаружил, что набрал не полк солдат, а драную
ассамблею политиканов и дураков. Именно дураков! — прокричал он, потрясая
палкой и пучась на меня свирепо-водянистыми, как у старого ястреба,
глазами, а собравшийся народ слушал и украдкой улыбался, а капитан смотрел
на дядю Бака чуть недоуменно, потому что не жил раньше здесь и впервые
слышал дядю Бака; а мне вспомнилось, как Лувиния в старой отцовой шляпе
стояла на веранде, и захотелось, чтобы дядя Бак кончил поскорее, замолчал и
можно было ехать дальше.
— Именно дураков, скажу еще раз! — кричал он. — И пусть иные из
стоящих здесь считают до сих пор своей родней тех, что выбрали его
полковником и шли за ним и Джексоном Каменная Стена, и дошли до самого
города Вашингтона{19} — доплюнуть можно было, — и почти ни одного бойца не
потеряли, а годом позже — верть! — понизили Джона в майоры, а командира
вместо него выбрала такого, что заряжать ружье с которого конца не знал,
пока Джон Сарторис ему не показал. — Он сбавил голос, кончил крик с такою
же легкостью, как начал, но чувствовалось: дай только новый повод ---и крик
возобновится. — Я не стану тебе, мальчик, говорить: "Господь храни тебя и
твою бабушку в пути", потому что, как бог свят, вам хранителей не надо;
достаточно сказать: "Я сын Джона Сарториса. Брысь, мелкота, в тростники!" --
и эти сучьи зайцы синебрюхие брызнут кто куда.
— А они что, уезжают? — спросил капитан.
И тут же дядя Бак опять перешел на крик — с прежней легкостью, даже
дыхания не переведя:
— Уезжают? А как иначе, если их тут некому оборонить? Джон Сарторис --
дурила чертов; ему доброе дело сделали, скинули с собственного полка, чтоб
он мог вернуться домой и о семье заботиться, раз никто другой за него тут
не почешется. Но Джону Сарторису это не подходит, потому что он отъявленный
шкурник и трус и оставаться дома не желает, чтобы янки не сцапали. Да уж.
До того ими напуган, что собрал заново отряд бойцов, чтоб защищали его
всякий раз, как подкрадется к очередной бригаде янки. По всему краю рыщет,
выискивает янки, чтоб затем от них увертываться; а только я б на его месте
подался обратно в Виргинию и показал бы новоизбранному полковнику, как люди
воюют. Но Джон Сарторис не уходит в Виргинию. Он дуралей и трус. Только и
способен рыскать да увертываться от янки, и вынудил их объявить за его
голову награду, и теперь приходится ему усылать семью из края. В Мемфис
отправлять; может, там вражеская армия о них будет печься, раз не хотят
собственное наше правительство и сограждане...
Тут дыхание у дяди Бака кончилось — по крайней мере, кончились слова,
и только тряслась еще запачканная жевательным табаком борода, и табачная
струйка виднелась в углу рта, и палкой он размахивать не кончил. Я поднял
вожжи; но заговорил капитан, по-прежнему глядевший на меня:
— Сколько у твоего отца теперь в полку?
— У него не полк, сэр, — сказал я. — Сабель пятьдесят, по-моему.
— Пятьдесят? — удивился капитан. — Пятьдесят? Неделю назад мы взяли
одного янки в плен; он говорил, там больше тысячи. И что полковник Сарторис
боя не завязывает, а угоняет лошадей.
Дядя Бак закатился смешком — немного отдышался уже, видно. Закудахтал,
как наседка, хлопая себя по бедру, а другой рукой держась за колесо
повозки, точно у него нет сил стоять.
— Вот, вот! Узнаю Джона Сарториса! Он добывает лошадей. А добыть самих
янки — дело попроще; каждый дурак может. Вот эти двое сорванцов прошлым
летом вышли из дому к воротам — и вернулись с целым полком янки, а лет им
всего — сколько тебе, малец?
— Четырнадцать, — ответил я.
— Нам еще не исполнилось, — уточнил Ринго. — В сентябре исполнится,
если будем живы-здоровы... Наверно, бабушка заждалась нас, Баярд.
Дядя Бак оборвал смех. Шагнул в сторону от колеса.
— Трогай, — сказал он. — Дорога у вас дальняя.
Я повернул мулов.
— И береги бабушку, малец, не то Джон Сарторис шкуру с тебя спустит. А
не он — так я спущу! — Повозка двинулась вперед, и дядя Бак заковылял
рядом. — Увидишь Джона — передай, пусть оставит лошадей на время и займется
стервецами синебрюхими. Пусть бьет их без пощады!
— Передам, сэр, — сказал я. Мы поехали дальше.
— Счастье его, что бабушка не слышит, а то заставила бы вымывать рот
мылом, — сказал Ринго.
Бабушка и Джоби ждали нас у компсоновских ворот. У ног Джоби стояла
еще одна корзинка, прикрытая салфеткой; оттуда высовывалось бутылочное
горлышко и черенки роз. Ринго и я пересели назад, на сундук, и Ринго снова
то и дело стал оглядываться, приговаривая:
— До свиданья, Джефферсон! Здравствуй, Мемфис!
А когда выехали на первый загородный взгорок, он оглянулся и сказал
тихо:
— А что, как никогда не кончат воевать?
— Не кончат — ну и не кончат, — сказал я. И не оглянулся.
В полдень остановились у родника, и бабушка открыла корзинку, достала
розовые черенки, подала их Ринго.
— Когда напьетесь там, смочишь корни в роднике, — сказала она.
Корешки были увернуты в тряпку, на них налипла земля; когда Ринго
нагнулся с черенками к воде, я заметил, что он снял с них комок земли,
чтобы сунуть в карман. Но поднял глаза, увидал, что я смотрю, и мотнул
рукой, будто выбрасывая. Однако не выбросил.
— Захочу вот и оставлю себе эту землю, — сказал он.
— Но она не с нашей усадьбы, — сказал я.
— Знаю, что не с нашей, — сказал он. — Но все же миссисипская. У тебя
и такой нет.
— А спорим? — сказал я. Он смотрит на меня. — Что дашь взамен? --
сказал я. Он смотрит.
— Взамен за что? — спрашивает.
— Сам знаешь, — сказал я. Он сунул руку в карман, достал пряжку, что
мы отстрелили от седла у янки прошлым летом, когда попали в лошадь.
— Ладно, давай сюда, — сказал он.
Я вынул из кармана табакерку и отсыпал ему на ладонь половину земли
(она не просто усадебная, она с нашего поля виксбергской битвы — и в ней
победный клич, осажденная крепость, изможденно-железные, несокрушимые
воины).
— Я знаю, откуда она, — сказал он. — За коптильней взятая. А ты
запасся будь спокоен.
— Да, — сказал я. — Чтоб до конца хватило.
Мы увлажняли черенки всякий раз, когда делали привал и открывали
корзинку с едой; она еще и на четвертый день не вовсе опустела, потому что
по крайней мере раз в день мы останавливались у дороги в знакомых домах и
ели с хозяевами, а на вторые сутки ужин и завтрак у нас был в одном и том
же доме. Но даже и тут бабушка не ушла в дом ночевать. Постлала себе на
дворе в повозке, сбоку сундука, а Джоби лег под повозкой и рядом положил
ружье, как и в те ночи, что мы на дороге ночевали. Верней, не на самой
дороге, а отъехав слегка в лес. На третью ночь, когда бабушка лежала у
сундука, а Джоби, Ринго и я — под повозкой, подъехали конные, и бабушка
сказала: "Джоби! Ружье!" — и кто-то спешился, отнял ружье у Джоби, и зажгли
пучок смолистых веток, и мы увидели, что форма на кавалеристах серая.
— В Мемфис? — сказал офицер. — Туда вам не добраться. Вчера под
Кокрамом{20} был бой, и дороги кишат патрулями янки. Как эти сволочи...
прошу прощенья, мэм (за спиной у меня Ринго шепнул: "Неси мыло")... как они
вам дали доехать сюда невредимо, понять не могу. На вашем месте я и
возвращаться не рискнул бы, а остановился в первом придорожном доме и
переждал бы там.
— Пожалуй, мы поедем дальше, — сказала бабушка, — как велел нам Джон --
полковник Сарторис. В Мемфисе живет моя сестра; мы направляемся к ней.
— Полковник Сарторис? — переспросил офицер. — Вам велел полковник
Сарторис?
— Я его теща, — сказала бабушка. — А вот его сын.
— Господи боже. Вам и шагу нельзя дальше, мэм. Поймите, что, захватив
вас и мальчика, они почти наверняка принудят полковника к сдаче.
Бабушка — она сидела пряменько и уже надела свою шляпку — поглядела на
него с повозки:
— Очевидно, у нас с вами разный опыт встреч с северянами. У меня нет
причин думать, будто их офицеры — а полагаю, среди них и посейчас есть
офицеры — станут обижать женщину и детей. Благодарю вас, но мой зять
предписал нам ехать в Мемфис. Если вы располагаете сведениями относительно
дороги, которые полезно знать моему вознице, то я буду признательна за
сообщение их ему.
— Тогда я дам вам провожатых. Или нет, лучше всего поверните сейчас
назад, в миле отсюда есть дом; подождите там. Вчера полковник Сарторис был
у Кокрама; завтра к ночи я его наверняка найду и приведу к вам.
— Благодарю вас, — сказала бабушка. — Где бы ни был полковник
Сарторис, ему, без сомнения, хватает собственных дел. Мы, пожалуй,
продолжим поездку, как он нам велел.
И кавалеристы уехали, а Джоби вернулся под кузов и ружье положил между
собой и мной; но каждый раз, повертываясь на бок, я натыкался на это ружье
и сказал, чтоб он убрал его; Джоби хотел его положить в повозку бабушке, но
она не позволила, тогда он прислонил к деревцу, и мы доспали ночь и
двинулись дальше, поев, и Ринго с Джоби опасливо глядели за каждое
остающееся позади придорожное дерево.
— За деревом, которое проехали, янки уже стоять не будут, — сказал я.
И верно — никто за д
...Закладка в соц.сетях
