Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Непобежденные
...-- Мы их обклали по макушку, — сказал Ринго,
Спохватился, но поздно. Бабушка тут же приказала:
— Ступай бери мыло.
Он повиновался. Пробежал выгоном, скрылся в хибаре, затем вышел,
спустился к роднику. Мы тоже почти уже дошли домой; когда, оставив бабушку
у порога, я сбежал к роднику, он выполаскивал рот, держа в руке жестянку с
вязким мылом, а в другой — тыквенный ковш. Выплюнул воду, прополоскал снова
рот, выплюнул; на щеке длинный мыльный мазок; по ветру бесшумно летят
легкой пеной цветные пузырики.
— А опять повторю, по макушку мы их обклали, — сказал Ринго.
4
Мы ее удерживали — оба отговаривали ее. Ринго ей открыл глаза на
Сноупса, и ей и мне открыл. Да мы и так все трое должны бы понять были
Сноупса с самого начала. Правда, я не думаю, чтобы Сноупс знал, что так с
этим получится. Но думаю, что если б даже знал, то все равно бы подбивал
бабушку на это. А мы отговаривали ее, удерживали, но бабушка сидела у огня
— в хибаре было теперь холодно, — сложив руки под шалью, не споря и не
слушая уже, с лицом совсем каким-то глухим, и только твердила свое, что это
ведь один последний раз и что даже подлец за приличную плату способен вести
себя честно. Было уже Рождество; мы как раз получили письмо от тети Луизы,
из Хокхерста, с вестями о Друзилле, почти год как пропавшей из дому; тетя
Луиза наконец-то узнала, что Друзилла воюет в Каролине — простым солдатом в
отцовском эскадроне, как и мечтала.
Ринго и я как раз вернулись из Джефферсона с этим письмом — а в хибаре
у нас стоит Эб Сноупс и убеждает бабушку, и та слушает, верит ему — потому
что она все еще верила, что раз Эб Сноупс за нас, а наше дело правое, то,
значит, он не окончательный подлец. А ведь она знала, на что идет; слышала
же она про них своими ушами; весь округ знал про эту банду, вселявшую
ярость в мужчин и ужас в женщин. Каждый знал того негра здешнего, которого
они убили и сожгли вместе с лачугой. Они именовали себя "Отдельный отряд
Грамби", их было человек пятьдесят — шестьдесят общей численностью, формы
они не носили, а появились неизвестно откуда, как только ушел последний
полк северян; они налетали на коптильни и конюшни, а когда знали, что не
встретят мужчин, то врывались в дома, потрошили матрацы, взламывали полы,
разбивали стены — искали деньги и серебро, пугая белых женщин пытками,
истязая негров.
Как-то они попались, и один из них, назвавший себя Грамби, предъявил
рваный приказ, подписанный генералом Форрестом и дающий полномочия на рейды
в неприятельском тылу; но даны ль те полномочия Грамби или кому другому,
прочесть, разобрать было уже нельзя. Бумагой этой они все же обморочили
стариков, которым тогда попались; и женщины, три года невредимо прожившие с
детьми под вражеской грозой, теперь боялись ночью оставаться в доме, а
потерявшие хозяев негры ушли на холмы, прятались там по-звериному в дальних
пещерах.
Об этой-то банде толковал Эб Сноупс, кинув шляпу на пол, взмахивая
руками и тряся волосами, встопорщенными на затылке после "дрыханья". У
банды жеребец, мол, есть породистых кровей и три кобылы — откуда Сноупсу
известно, он не сказал, — и все эти лошади краденые; а откуда знает, что
краденые, тоже не сказал. Бабушке, дескать, нужно лишь написать бумагу, как
те прежние, и дать подпись Форреста; а уж он, Эб, гарантирует, что возьмет
потом за лошадей две тысячи долларов. Он клялся перед бабушкой, а бабушка,
убрав руки под шаль, сидела с этим выраженьем на лице, и Сноупсова тень
прыгала, дергалась на стене, он взмахивал руками, убеждая бабушку, что дела
тут всего ничего; янков, мол, врагов она и то обставляла, а это ж южане, и
значит, тут и вовсе риска нет, потому что южанин женщину не тронет, даже
если бумага не подействует.
О, знал Сноупс, чем бабушку взять. Теперь я понимаю, что мы с Ринго
были полностью бессильны перед ним, разливавшимся насчет того, что дела с
янки оборвались так нежданно и она, мол, не успела сама нажить денег, а
почти все другим пораздавала, рассчитывая себя после обеспечить, а теперь
получается, что обеспечила чуть не всех в округе, кроме только себя и
своих; что скоро, мол, отец домой вернется на разоренную, почти вконец
обезлюдевшую плантацию и глянет на свое безрадостное будущее, а тут-то она
и вынет из кармана пятнадцать сотен долларов наличными и скажет: "Вот.
Начни на эти деньги снанова" — на полторы эти тысячи, прямо как с неба
упавшие. Он, Сноупс, возьмет себе одну кобылешку за труды, а ей полторы
тыщи гарантирует за трех остальных лошадей.
О, мы были перед ним бессильны. Мы упрашивали ее дать нам прежде
посоветоваться с дядей Баком или с кем-либо другим — с кем ей угодно. Но
она сидела с этим глухим выражением лица и твердила, что лошади не
принадлежат Грамби, что они краденые, что ей достаточно лишь напугать его
приказом, — хотя мы в свои пятнадцать и то знали, что Грамби — трус и что
пугать допустимо людей храбрых, а труса пугать упаси бог; но бабушка сидит
как каменная и твердит лишь, что лошади не его, лошади краденые. А мы ей:
"Но и не наши ведь они". А бабушка нам: "Но он украл их".
Но мы не унимались; весь тот день (Эб Сноупс знал, где залег Грамби --
в заброшенном хлопкохранилище на реке Тэллахетчи{35}, милях в шестидесяти
от нас), едучи под дождем в повозке, которую достал Сноупс, мы пытались ее
отговорить. Но бабушка молча сидела между нами, везя в жестянке на груди
под платьем приказ, подписанный Ринго за генерала Форреста, и сунув ноги в
мешок, на горячие кирпичи; через каждые десять миль мы останавливались,
разжигали под дождем костер и снова грели эти кирпичи, пока не доехали до
перепутья, откуда (сказал Эб Сноупс) надо пешком. И бабушка не разрешила
мне и Ринго идти с ней.
— Вас могут принять за взрослых, — сказала она. — А женщину они не
тронут.
Весь день лил дождь, падал на нас, неторопливый, упорный, холодный,
серый, и сумерки теперь как бы сгустили его, но оставили тем же
промозгло-серым. Поперечная дорога не была уже дорогой; это был бледный
шрам, уходящий под заросли в низину, точно под свод пещеры. Следы копыт
виднелись, но не колес.
— Тогда и ты не пойдешь, — сказал я. — Я сильней тебя; я не пущу.
Я схватил ее за руку; предплечье было тонкое, сухое, легкое, как
щепка. Но что из того; ее щуплость и вид не меняли дела (как не меняли его
в бабушкиных столкновениях с янки); она только повернулась, поглядела на
меня, и я заплакал. В наступающем году мне уже исполнялось шестнадцать, и
все ж я сидел на повозке и плакал. Она высвободила руку — я и не
почувствовал когда. И вот уже спустилась наземь и стоит в сером дожде, в
сером меркнущем свете.
— Это для всех нас, — сказала она. — Для Джона, для тебя, для Ринго,
Джоби, Лувинии. Чтобы у нас было что-то, когда Джон вернется домой. Ты ведь
никогда не плакал, провожая отца в бой. А я вне опасности, я женщина. Даже
янки не трогают старух. Ждите здесь, пока не позову.
Мы старались удержать ее. Я повторяю это потому, что теперь знаю --
плохо я старался. Я мог бы не пустить ее, повернуть мулов назад, силой
увезти ее домой. Мне было пятнадцать, и с младенчества я, просыпаясь, видел
над собою лицо бабушки и видел его, засыпая; но удержать ее я все же мог --
и не удержал. Я остался в повозке под холодным дождем, а ей дал уйти в
промозглый сумрак — и она не вернулась оттуда. Сколько их там встретило ее
в хлопкохранилище, не знаю; как и отчего обуял их страх, погнавший затем
прочь, — не знаю.
Мы сидели, сидели в повозке, окутанные этим дождевым декабрьским
мороком, и наконец мне стало невмоготу больше ждать. Я соскочил и побежал,
и Ринго тоже, увязая по щиколотку на этой старой слякотной дороге, рябой от
копыт, уводящих в низину, — и зная, что слишком долго мы ее прождали и не
сможем ни помочь, ни разделить с ней поражение. Потому что ни звука нигде,
ни признака жизни; лишь промозгло умирает, догасает мутный день на
трухлявой громаде хранилища, и там, в конце коридора, под дверью — тусклая
полоска света.
Кажется, я не коснулся рукой двери, — в комнате был настлан деревянный
пол, поднятый над землей фута на два, и я споткнулся о порог, распахнул
дверь собою и влетел туда, упал на четвереньки — глядя на бабушку. Сальная
свеча горит на ящике, но еще сильнее запаха свечки запах пороха. Он мне
забил дыханье; я смотрю на бабушку. Она и живая была маленькой, но сейчас
точно вся спалась, съежилась — точно была сделана из тонких сухих легких
палочек, слаженных вместе и скрепленных веревочками, и теперь веревочки
порвались, и палочки осели всей тихой кучкой на пол, и кто-то прикрыл их
сверху чистым выцветшим ситцевым платьем.
Когда мы хоронили бабушку, все они собрались снова, брат Фортинбрайд и
остальные: старики, женщины, дети, а также негры — те двенадцать, что
спускались с холмов при вести об очередном возвращении Эба Сноупса из
Мемфиса, и еще человек сто, уходивших вслед за армией северян и теперь
вернувшихся в округ, где ни семей уже не нашли они своих, ни хозяев и
разбрелись по холмам, затаились в пещерах и дуплах — и некому о них теперь
заботиться, а главное, им не о ком заботиться, некого порадовать собою,
своим возвратом; а ведь в этом, по-моему, горчайшая беда осиротелости,
острейшее жало утраты. Все они спустились с холмов под дождем. Но теперь
янки ушли из Джефферсона, так что можно уже не пешком являться, — и за ямой
могилы, за надгробьями и памятниками вся каплющая можжевеловая роща полна
была мулов с длинными черными палеными следами на бедре от клейма "США",
которое сводили бабушка и Ринго.
Были тут и почти что все джефферсонцы, и был известный проповедник,
беженец из Мемфиса или откуда-то еще, — он, мне сказали, приглашен миссис
Компсон и другими для надгробного слова. Но брат Фортинбрайд не дал ему и
начать это слово. Не то чтоб запретил — он ничего не сказал проповеднику;
но, как взрослый входит в комнату, где собрались для игры дети, и дает им
понять, что игра дело хорошее, да только комната со всею мебелью теперь на
часок нужна взрослым, — так брат Фортинбрайд, костляволицый, в сюртуке,
пегом от брезентовой и кожаной заплат, вышел быстрым шагом из рощи, где
привязал мула, и вошел в скопление горожан под зонтиками. Посредине там
лежала бабушка, и проповедник раскрыл уже свою книгу, а один из
компсоновских негров держал над ним зонтик, и дождь неторопливо, промозгло,
серо шлепал по зонтику, шлепал по желтым доскам гроба и беззвучно поливал
темно-красную землю у могильной красной ямы. Брат Фортинбрайд молча глянул
на зонтики, затем на холмяной народ, одетый в мешковину и дерюгу и зонтов
лишенный, подошел к гробу и сказал:
— Ну-ка, мужчины, берись.
Поколебавшись, горожане тоже зашевелились. Но всех — и городских и
холмяных — опередил дядя Бак Маккаслин. К Рождеству у него ревматизм так
разыгрывается, что ему трудно двинуть рукой; но теперь он, опираясь на свою
палку из окоренного стволика орешины, стал проталкиваться вперед, и ему
давали дорогу и фермеры в мешках, накинутых на голову и плечи, и горожане
под зонтами; а потом я и Ринго стояли, смотрели, как бабушку опускают в яму
и дождь тихо плещет по желтым доскам, как бы разжижая их, обращая в подобие
бледно пронизанной солнцем воды, и впитывается в землю. И мокрая красная
земля стала падать в могилу с лопат, задвигавшихся, заработавших медленно и
мерно, и холмяные фермеры сменялись, чередуясь, но дядя Бак никому не
позволил себя сменить.
Времени заняло это немного, и проповедник-беженец все же опять бы,
наверно, сунулся с надгробным словом, да только брат Фортинбрайд не дал. Не
положив и лопаты, опершись на нее, он встал, как стоит работник в поле, и
заговорил, как в церкви в дни распределения денег — спокойным, негромким,
сильным голосом:
— Не думаю я, чтоб Роза Миллард или те, кто ее хоть мало-мальски знал,
нуждались в указании места, куда ее взял Господь. И не думаю, чтоб
кто-нибудь, знавший ее хоть мало-мальски, захотел оскорбить ее пожеланием
спокойного сна в том уготованном ей месте. И думаю, что Господь уже
уготовал ей и народ со старыми, сирыми, малыми — черный, белый, желтый или
краснокожий, о ком ей печься и над кем хлопотать. Так что езжайте-ка, люди,
домой. Иным из вас ехать недалеко, и притом в крытых экипажах. Но у большей
части экипажей нет, и это спасибо Розе Миллард, что вы не пешком шли.
Вас-то я имею в виду. Вам еще дров наколоть-нащепать для топки, да мало ли
дел. И что бы, по-вашему, сказала Роза Миллард, увидавши, как вы стоите тут
и держите под дождем детей и стариков?
Миссис Компсон предложила мне и Ринго жить у них, пока не вернется
отец; приглашали к себе и другие, уж не помню кто, а потом я думал, все уже
уехали, но оглянулся и увидел дядю Бака. Он подошел — рука скрючена,
прижата локтем к боку, и борода криво торчит, точно еще одна рука, а глаза
красные, сердитые, как от недосыпа, и палку держит так, будто сейчас ударит
первого, кто подвернется.
— Что порешили делать, парни? — спросил он.
Темно-красную землю дождь пропитал и разрыхлил и уже не плескал, не
хлестал бабушку — просто серо и тихо уходил в темно-красный холмик, и вот
уже и холмик начал как бы тускло разжижаться, сохраняя свое очертание, --
точно неярко-желтый цвет досок, растворясь, подкрасил землю доверху и слил
могилу, гроб и дождь в одну красновато-серую тающую муть.
— Мне нужен пистолет на время, — сказал я.
Дядя Бак заорал на меня, но спокойно. Он ведь старше нас; вот так и
бабушка в тот вечер у хлопкохранилища была сильней меня.
— Хочешь ты, не хочешь ты, — орал он, — а все равно, как бог свят, еду
с вами! Попробуй воспрети мне! Да ты что, не желаешь, чтоб я с вами?
— Мне все равно, — сказал я. — Но мне нужен пистолет. Или ружье. Наше
сгорело вместе с домом.
— Так выбирай же! — орет он. — Втроем со мной и пистолетом или вдвоем
с этим черномазым конокрадом и с жердиной заместо оружия. У тебя ж дома и
кочерги нет!
— У нас остался ствол от ружья, — Ринго ему в ответ. — На Эба Сноупса
и ствола хватит.
— На Эба Сноупса? — орет дядя Бак. — Да разве Баярд всего только о
Сноупсе думает?.. А? — оранул он мне. — Ведь не о Сноупсе только речь?
Могила на глазах меняется под серым дождем, неторопливо, холодно, серо
проницающим красную землю, но все же очертание не меняется. Холмик осядет
еще не сейчас; дни пройдут, недели и месяцы, прежде чем он сгладится,
сровняется, смирится.
Дядя Бак повернулся к Ринго.
— Приведи моего мула, — сказал он уже потише. — Пистолет при мне, за
пояс вправлен.
Эб Сноупс тоже холмяной житель. Дядя Бак знал, где он живет; ближе к
вечеру мы подымались туда на красный холм длинным изволоком между сосен, но
тут дядя Бак остановился. У него мешок был накинут на голову и завязан на
шее; у Ринго тоже. Палка, стертая, отполированная от употребления, торчала
из-под мешка у дяди Бака и лоснилась под дождем, как длинная восковая
свеча.
— Погодите, — сказал он. — У меня мыслишка есть одна.
Мы свернули с дороги, спустились в низину, к ручью, увидели там
малозаметную тропу. Под деревьями было сумрачно, и дождь не мочил нас;
голые деревья точно сами растворялись медленно, промозгло, неуклонно в
декабрьском вечереющем дне. Мы ехали гуськом, в намокшей от дождя одежде;
от мулов подымался сырой, пахнущий аммиаком пар.
Загон оказался в точности как тот, что мы с Джоби, Ринго и Сноупсом
огородили дома, только поменьше и упрятан похитрей; Сноупс, должно быть, у
нас и позаимствовал всю идею. Мы подъехали к мокрым жердям огорожи; они
были новые, срубы у них еще желтели соком; а в глубине загона что-то
виднелось во мгле желтым облачком; вот шевельнулось — и мы увидели, что это
изжелта-соловый жеребец и три кобылы.
— Так я и думал, — сказал дядя Бак.
А у меня в голове путалось. Может, оттого, что Ринго и я устали, мало
спали в последнее время; дни мешались с ночами. И вот ехали сюда, а я сижу
в седле и все думаю, что крепко нам достанется дома от бабушки за то, что
уехали в дождь, не спросясь. А сейчас, при взгляде на этих лошадей, мне на
минуту показалось, что Эб Сноупс и есть Грамби. Но дядя Бак заорал:
— Сноупс — Грамби? Эб Сноупс? Да если б он оказался Грамби, если бы
бабушку твою застрелил Эб Сноупс, то — как бог свят — мне стыдно было б на
людей глядеть. Я постыдился б ловить такого Грамби. Нет, мальчики. Сноупс --
не Грамби; Сноупс будет нам указателем Грамби. — Дядя Бак повернулся,
скособочился на своем муле, и борода его торчала из накинутого на голову
мешка, дергаясь и мотаясь в такт словам. — Указывать будет, куда нам за
Грамби ехать. Они ведь почему спрятали тут этих лошадей? Да просто
посчитали, что тут уж вам никак не догадаться их искать. А сам Сноупс
поехал добывать новых уже с Грамби, поскольку бабушка из дела Сноупсова,
так сказать, вышла. И слава богу, что поехал. Пока Сноупс с ними, он не
минует ни дома, ни лачуги, чтоб не оставить собственноручной подписи — чтоб
не уворовать хотя б курчонка или часы-ходики. Сноупса-то нам поймать теперь
было бы как раз и невыгодно.
И мы не поймали его в тот вечер. Поднявшись на дорогу, мы направились
к его дому. Завидев тот домишко, я подъехал к дяде Баку.
— Пистолет вы дайте мне, — сказал я.
— Пистолет нам не понадобится, — сказал дядя Бак. — Его и дома нет,
говорю тебе. Ты и Ринго держитесь сзади, действовать тут буду я. Разнюхаю,
в какую сторону направить поиск. А ты осади назад.
— Нет, — сказал я. — Я хочу...
Глаза его кольнули меня из-под мешка.
— Хочешь чего? Хочешь своими руками схватить убийцу Розы Миллард.
Верно говорю? — Смотрит на меня, сидящего в седле под серым холодным дождем
в гаснущем свете дня. И, может, виною холод. Я холода не чувствую, но тело
мое сотрясает, бьет дрожь. — И что же твои руки сделают тогда с ним,
парень? — перешел дядя Бак почти на шепот. — А, парень? Что?
— Да, — сказал я. — Да.
— Вот то-то же. А теперь ты и Ринго не притесь вперед. Действую тут я.
Подъехали к домишке. Наверно, по холмам у нас разбросана тысяча таких
лачуг, и возле каждой тот же перевернутый плуг под деревом, и те же на
плуге грязные куры уселись, и тот же серый сумрак растекается по серым
дранкам крыши. Приотворилась дверь, в щели мелькнул отсвет, огня и глянуло
на нас лицо женщины.
— Если вам мистера Сноупса, то его нету, — сказала она. — Поехал в
гости в Алабаму.
— Ясно, понятно, — сказал дядя Бак. — В Алабаму. А когда ждать его из
гостей, не говорил?
— Не говорил, — сказала женщина.
— Ясно, понятно, — сказал дядя Бак. — Так что, пожалуй, чем мокнуть
под дождем, лучше будет нам домой вернуться.
— Лучше будет, — сказала женщина. И дверь закрылась.
Мы поехали обратно. Поехали домой. И, как у хлопкохранилища тогда,
сумрак сгущался, оставаясь промозгло-серым.
— Так, так, — произнес дядя Бак. — Она сказала — в Алабаму; значит,
они не в Алабаму подались. И не в Мемфис, потому что оттуда еще янки не
ушли. Так что первым делом надо нам, думается, взять южней, к Гренаде{36}. И
ставлю этого мула против вон того складного ножика у Ринго, что не проедем
и двух дней, как повстречаем при дороге разозленную какую-нибудь фермершу с
пучком куриных перышек в руке и с проклятьями на языке в адрес бандюг
ускакавших. Вы теперь меня слушайте. Как бог свят, мы их бандитскую лавочку
кончим. Но, как бог свят, кончим по всем правилам.
Так что в тот день мы Сноупса не поймали. Немало еще до поимки прошло
и дней и ночей — немало еще дней мы втроем, меняя, чередуя под седлом
мулов, добытых у янки бабушкой и Ринго, проездили по дорогам знакомым и
тропкам неведомым (а порой без тропы) в дожди и в морозную стужу; немало
ночей проночевали в дождь и в стужу (а один раз на снегу) под любым
подобием крова там, где застигала ночь. Дни были безымянны и без чисел. Они
тянулись от того декабрьского заката почти по конец февраля, и однажды
услыхали мы, как летят на север гуси, утки, и отдали себе отчет, что уже не
первый вечер слышим их в весеннем перелете. Ринго приспособил было сосновую
палочку под календарь и на каждом ночлеге делал на ней новую зарубку,
отмечая воскресенья зарубкой поглубже, а Рождество и Новый год обозначив
двумя длинными. Но когда скопилось уже почти сорок зарубок, нам как-то на
ночном привале под дождем пришлось, из-за дяди-Баковой руки, употребить эту
палочку на розжиг костра. А когда, проезжая лесом, отломили опять
подходящий сучок, то уже не помнили, сколько дней прошло с того ночлега --
пять, или шесть, или десять, — и Ринго бросил вести счет. Сказал, что
зарубки сделает в тот день, когда добудем Грамби, и что потребуется сделать
только две, одною обозначив день, когда убита была бабушка, а другою — день
расчета с Грамби.
У каждого из нас было по два мула под седло — мы их меняли ежедневно в
полдень. Нам вернули этих мулов холмяные фермеры; мы могли бы навербовать
там целый конный полк холмяного народа — со стариками, женщинами и детьми,
если бы надо, — одетый в мешковину и дерюгу вместо формы, вооружившийся
мотыгами и топорами и севший на трофейных бабушкиных мулов. Но дядя Бак
сказал им, что с Грамби управимся мы сами, что троих на Грамби достаточно.
Отыскивать след банды было нетрудно. Однажды — на зарубке примерно
двадцатой — мы подъехали к сожженному дому, и зола еще дымилась, и в
конюшне еще не пришел в сознание паренек чуть моложе Ринго и меня, и даже
рубашка вся на нем иссечена — плеть, видно, была снабжена витою проволокой
на конце, — а у женщины изо рта текла еще струйка крови, и голос звучал
слабо, еле-еле, как отдаленный кузнечик на лугу, и она сказала нам, сколько
их было и в какую сторону уехали, и закончила:
— Убейте их. Убейте.
Некраток был наш путь, но территорию он покрыл небольшую. На
географической карте в учебнике она вся бы уместилась под серебряным
долларом; мы не выезжали из-под долларового кружка с центром в Джефферсоне.
И, сами того не зная, шли у них вплотную по пятам; однажды ночь застигла
нас вдали от жилья или сарая, и, когда остановились, Ринго сказал, что
пойдет поразведает окрестность — ведь еды у нас осталась только, мол,
необглоданная кость ветчинная; но скорее всего Ринго попросту не хотелось
собирать хворост для костра. Так что мы вдвоем с дядей Баком устилали
ночлег сосновыми ветками — и услышали вдруг выстрел, а затем такой звук,
точно кирпичная труба рухнула на гнилую драночную крышу, и топот лошадей
скачущих — ускакавших, — а потом донесся голос Ринго. Он набрел-таки на дом
и сперва подумал, что никто там не живет, но слишком темно, по его словам,
было там, подозрительно тихо. И он влез на пристроенный к задней стене
навес, увидел светлую щелку в ставне и хотел осторожно его приоткрыть, но
ставень оторвался, грохнув, точно выстрел, — а за ставнем оказалась комната
и свеча горит, вставлена в бутылку, и не то трое человек, не то тринадцать
пялятся на Ринго; и один крикнул: "Это они!", другой выхватил пистолет, а
третий кто-то хвать его за руку в момент выстрела, и тут навес обрушился
под Ринго, и он, выкарабкиваясь с криком из-под сломанных досок, услыхал,
как они скачут прочь.
— Так что по тебе стрелять не стали, — сказал дядя Бак.
— Он бы по мне, если бы прицел чья-то рука не сбила, — сказал Ринго.
— Так или этак, а не стали, — сказал дядя Бак. Но не велел ехать
тотчас в погоню. — Они от нас не оторвутся, — сказал он. — Они тоже не
железные. И при том они боятся, а мы нет.
Так что дождались рассвета и тронулись вдогон по следам копыт. Еще две
зарубки прибавилось вечерних, и на третий вечер Ринго сделал последнюю
зарубку, хоть мы того еще не знали. Мы сидели у какого-то хлопкового сарая,
где собрались заночевать, и ели поросенка, которого поймал Ринго. И тут
услышали копыта лошади. Всадник закричал нам издали: "Эгей! Привет!" — и
подъехал на ладной, с коротким туловом, гнедой кобыле. На нем щегольские
сапожки, крахмальная рубашка без воротничка, пальтецо потрепанное, но тоже
щеголевато шитое, и широкополая шляпа надвинута низко — только глаза
блестят из-под нее да нос виднеется из черной бороды.
— Здорово, друзья, — говорит.
— Здорово, — отвечает дядя Бак. Он объедал ребрышко и теперь, переняв
это ребрышко левой рукой, правую сунул неглубоко под куртку; там за пояс
впущен пистолет, который у него на кожаном нашейном ремешке, как часики у
дамы. Но подъехавший не следил за его рукой; только скользнул по каждому из
нас глазами, сидя на своей лошади и обе руки положив на переднюю луку
седла.
— Не возражаете, я слезу обогреюсь? — сказал он.
— Не возражаем, — сказал
...Закладка в соц.сетях
