Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Непобежденные
...ли бумагу, глядим на четкий почерк:
Полевой штаб
...ого армейского корпуса,
Теннессийский военный округ,
14 августа 1863 г.
Всем бригадным, полковым и прочим
командирам.
Вам надлежит обеспечить подателю сего
полный возврат нижепоименованного
имущества, в которое входят: десять (10)
сундуков, перевязанных пеньковой веревкой
и содержащих серебро. Сто десять (110)
лишившихся призора мулов, пойманных
близ Филадельфии, штат Миссисипи.
Сто десять (110) негров обоего пола,
прибившихся к корпусу, проживающих в
вышеуказанной местности.
Вам надлежит также обеспечить подателя
сего провиантом и фуражом, необходимым
для следования к месту назначения.
По приказу командира корпуса
(подпись).
Смотрим друг на друга в сером свете.
— Теперь небось погоните их возвращать, — сказал Ринго.
Бабушка поглядела на меня.
— У нас же будет еда для них и корм, — сказал я.
— Да, — сказала бабушка. — Я ведь не лгала, не путала. Ты и Ринго
слышали. Это рука Господня.
Мы сделали привал, проспали до полудня. Днем доехали до брода. Стали
уже спускаться с кручи — и вдруг увидели, что там внизу расположился конный
эскадрон. А назад поворачивать поздно.
— Они хватились и вдогонку — и загородили переправу, — сказал Ринго.
Поворачивать поздно; уже к нам едут офицер с двумя солдатами.
— Я скажу им все как было, — говорит бабушка. — Мы тут неповинны.
Она сидит, опять уже прижав руку к груди, подавшись слегка назад, а
другой рукой протягивая бумагу навстречу подъехавшим. Офицер плотный такой,
краснолицый; оглядел нас, взял бумагу, прочел и принялся ругаться. Сидит на
лошади, ругается, а мы смотрим на него.
— Сколько у вас не хватает? — говорит.
— Сколько у нас чего?.. — переспрашивает бабушка.
— Мулов! — кричит офицер. — Мулов! Мулов!
Сундуки я, что ли, с серебром вожу или негров, перевязанных пеньковой
веревкой?
— Сколько у нас... — лепечет бабушка, прижимая руку к груди и глядя на
него; Ринго, пожалуй, первый понял, о чем спрашивает офицер.
— Пятьдесят недохвату, — сказал Ринго.
— Ничего себе, — сказал офицер. Опять выругался; повернулся с руганью
к солдату. — Пересчитай! — говорит. — Так я и поверю им на слово!
Солдат считает наших мулов; мы сидим не шевелясь; даже не дышим,
по-моему.
— Шестьдесят три, — говорит солдат.
Офицер смотрит на нас.
— Сто десять минус шестьдесят три — это будет сорок семь, — говорит.
Выругался. — Подгони сюда сорок семь мулов! Живей! — Смотрит опять на нас.
— Трех мулов захотели выжулить?
— Нам и сорок семь достаточно, — говорит Ринго. — Только вот кушать
нам надо — в бумаге указано.
Мы переправились. Мешкать не стали; как только подогнали нам
эскадронных мулов и на них сели женщины из числа пеших, тут же мы двинулись
дальше. Солнце закатилось, но мы ехали без остановки.
— Ха! — сказал Ринго. — А теперь чья была рука?
Только в полночь остановились на ночлег. Бабушка, строго глядя — на
этотграз не на меня, — сказала:
— Ринго.
— Я ж ничего не говорил сверх того, что в бумаге, — сказал Ринго. --
Это ж бумага, а не я. Я просто сказал, сколько там недохвату до ста десяти.
Я ж не сказал, что это нам их не хватает. Да и чего загодя молиться? Надо
сперва домой довести их в целости. Теперь не отмаливаться главное, а вот
чего делать со всеми вот этими неграми.
— Это так, — сказала бабушка.
Мы сварили и поели из того, что дал кавалерийский офицер; потом
бабушка велела всем алабамским выйти вперед. Их оказалось примерно
половина.
— Ну как, накупались уже в реках, набегались за янки? — спросила их
бабушка. Стоят, переступают с ноги на ногу в пыли. — Или есть еще желающие
бегать за их армией? — Стоят, молчат. — Так кого будете впредь слушаться?
Помолчали; один сказал:
— Вас, мисси.
— Ладно же, — говорит бабушка. — Так слушайте мои слова. Идите по
домам. И не дай бог если услышу, что опять бродяжничаете. А теперь
выстройтесь в очередь и подходите по одному за своей долей продовольствия.
Пока распределили и пока ушел последний алабамец, миновало полночи;
когда мы двинулись в путь утром, то в основном уже на мулах, но были все ж
и пешие; и теперь четверней правил Ринго. Он без всяких слов сел рядом с
бабушкой и взял вожжи; и один только раз она сказала ему ехать потише. А
позади на сундуках сидел теперь я и спал сидя; и днем проснулся оттого, что
повозка стала. Мы как раз съезжали с холма на равнину, и я увидел их за
полем — синемундирных конников числом до дюжины. Они нас не видят еще и
рысят спокойно, а бабушка и Ринго глядят на них.
— Почти что не стоит возиться с такой мелочью, — говорит Ринго. — Одно
только, что лошади получше будут мулов.
— У нас уже сполна сто десять, — говорит бабушка. — Сверх этой цифры
бумага не требует.
— Что ж, — говорит Ринго. — Так едем дальше, значит?
Сидит, не отвечает бабушка, опять подалась как бы слегка назад, и рука
на груди.
— Так чего будем делать? Решайте- быстро, а то ж уедут, — говорит
Ринго и смотрит на бабушку; та молчит. Ринго привстал с сиденья, крикнул: --
Эй!
Всадники оглянулись разом, увидали нас и резко повернули лошадей.
— Бабушка велит — сюда езжайте! — кричит Ринго.
— Не смей, Ринго, — шепчет бабушка.
— Что ж, — говорит Ринго. — Хотите, крикну, чтоб дальше себе ехали?
Она молчит, глядит не на Ринго, а мимо него — на двух янки, едущих к
нам через поле, — и вся сжалась как бы, подалась назад, и рука прижата к
платью на груди. Едут лейтенант вдвоем с сержантом; лейтенант по виду не
намного старше меня с Ринго. Увидел бабушку, снял форменную шляпу. И она
вдруг отняла руку от сердца — а в руке та бумага — и протянула лейтенанту
молча. Лейтенант развернул, сержант через плечо в нее заглядывает. Потом
сержант поднял на нас глаза, сказал:
— Тут пишется про мулов, а не лошадей.
— Мулов там до первой сотни, а последние двенадцать — лошади, — сказал
Ринго.
— Проклятие! — выругался лейтенант по-девичьи. — Говорил же я капитану
Боуэну, что не надо нас сажать на трофейных лошадей.
— Вы что же, отдаете им коней? — сказал сержант.
— А что еще мне делать? — сказал лейтенант с таким видом, будто
вот-вот заплачет. — Сам ведь генерал наш подписал!
Так что теперь у нас пешком шло только человек пятнадцать — двадцать,
а остальные все верхом. Поехали мы дальше. А солдаты стоят у дороги под
деревом, и седла их с уздечками лежат рядом на земле. А сам лейтенант со
шляпой в руке бежит рядом с повозкой, глядит на бабушку и чуть не плачет.
— Вам, — говорит, — встретятся войска, непременно встретятся.
Пожалуйста, передайте им, где мы, и пусть пришлют нам что-нибудь — верховых
лошадей или фуры. Не забудете?
— Тут назади, миль двадцать или тридцать, стояли ваши и хвалились, что
у них три мула лишние, — говорит Ринго. — Но мы про вас скажем, если еще
кого увидим.
Едем дальше. Впереди городок показался, но мы объехали его; Ринго даже
не хотел исполнить просьбу лейтенанта, но бабушка велела остановить мулов и
отрядила в город одного из негров передать про тех обезлошаженных солдат.
— Что ж, хоть одним едоком у нас меньше осталось, — сказал Ринго.
Поехали дальше. Ехали теперь быстро, меняя упряжку через каждые
несколько миль; встречная женщина сказала нам, что мы уже в штате
Миссисипи, и под вечер мы выехали на бугор, и вот они, печные наши трубы,
торчат под косым солнцем, а за ними — хибара, и Лувиния нагнулась над
корытом, а на веревке ветер колышет постиранное — яркое, мирное.
— Останови, — сказала бабушка.
Мы остановились — повозка, сто двадцать два мула и коня и так и не
сосчитанные негры.
Бабушка медленно сошла, повернулась к Ринго.
— Слезай, — сказала бабушка; взглянула на меня. — И ты тоже. Потому
что ты молча лгал.
Мы слезли с повозки.
— Мы лгали, — глядя на нас, сказала бабушка.
— Это бумага, а не мы, — сказал Ринго.
— В бумаге обозначено сто десять. А у нас здесь сто двадцать два, --
сказала бабушка. — На колени.
— Но янки сами, еще до нас, украли их, — сказал Ринго.
— Но мы лгали, — сказала бабушка. — На колени. — И опустилась первая.
Мы стояли у дороги на коленях все втроем, пока она молилась. Развешанная на
веревке стирка мирно, ярко поколыхивалась на ветру. Лувиния уже нас
увидала; бабушка еще не поднялась с колен, а та уже пустилась к нам по
выгону бегом.
УДАР ИЗ-ПОД РУКИ
Когда Эб Сноупс погнал в Мемфис ту девятку мулов, Ринго, Джоби и я
были заняты новой изгородью. Потом Ринго уехал на своем муле, и
догораживать остались мы с Джоби. Бабушка спустилась один раз к нам в
низину и оглядела новые звенья изгороди; они расширяли загон почти на два
акра. Это было через день после отъезда Ринго. А вечером, когда я с
бабушкой сидели у огня, вернулся Эб Сноупс. Он сказал, что выручил за мулов
только четыреста пятьдесят долларов. То есть он просто достал из кармана
деньги и подал бабушке, а та сочла их и сказала:
— Это выходит лишь по пятьдесят долларов за мула.
— Выходит так, — сказал Эб. — А если вы способны больше выручить, то
милости прошу — следующую партию сами продавайте. Я уже признал, что в
подметки не гожусь вам как добытчик мулов; возможно, я слаб тягаться с вами
даже и как сбытчик мулов.
Он все время жевал что-то — табак либо ивовую кору, когда не мог
достать табак, — и рубашку носил вечно без воротничка, а в военной форме
его отроду никто не видел, хотя в отсутствие отца Сноупс любил
распространяться о том, как он служил у отца в полку и какие дела они с
отцом вершили. Но я как-то спросил отца об этом, и он удивился: "Кто? Эб
Сноупс?" — и рассмеялся. И все же сам отец велел Эбу приглядывать за
бабушкой в свое отсутствие, но одновременно велел мне и Ринго приглядывать
за Эбом Сноупсом: Эб, дескать, все равно что мул — по-своему неплох, но,
пока он в упряжке, за ним гляди в оба. В общем, однако, бабушка ладила с
Эбом, хотя каждый раз, когда Эб сбывал в Мемфисе мулов и возвращался с
деньгами, он заводил одну и ту же песню:
— Да уж. Легко вам говорить, мэм, сидя тут в безопасности. А я гони
эту чертову скотину в Мемфис, без малого за сотню миль, и причем незаметно
чтоб, а тут кругом Форрест со Смитом колошматятся{27}, и того гляди
напорюсь на патруль янки или наш, и всю скотину конфискуют к бесу вместе с
недоуздками. А пригнал в Мемфис, в самую сердцевину вражьей армии, и веди
продавай к итинданту, который каждую минуту может разглядеть, что тех же
самых мулов купил у меня неполных тому две недели. Да уж. Легко говорить
тому, кто, сидя тут на месте, богатеет и ничем не рискует.
— Вы считаете, что, добывая мулов у янки, чтобы снова снабдить вас
товаром, я ничем не рискую, — говорит бабушка.
— Почему ж. Рискуете все форменные бланки израсходовать, — говорит Эб.
— Если вам мало отхватывать по пять-шесть сотен долларов за раз, так чего ж
вы у них больше мулов не ри-кви-зи-руете за один за ход? А то написали бы
приказ за генерала Смита, что бы весь итиндантский обоз вам передал, с
четырьмя, скажем, фурами новых ботинок. Или еще лучше — выбрали бы день,
когда казначей к ним наезжает, и сочинили бы требованье на весь денежный
фургон; тогда не надо бы и возиться нам после, искать покупателя.
Деньги были все новыми бумажками. Бабушка свернула их аккуратно и
вложила в жестянку, висящую на шее на шнурке, но не стала прятать ту
жестянку в вырез платья (а уж под кровать, под оторванную половицу бабушка
при Сноупсе и тем более никогда ее не прятала). Она сидела, глядя на огонь,
с жестянкой в руке и со шнурком на шее. Она вроде и не похудела и не
постарела. И не то чтобы больной у нее был вид. Просто полностью бессонный.
— У нас есть ведь и еще мулы, — сказала бабушка, — да только вы не
берете их. Есть больше сотни тех, которых вы отказываетесь...
— Именно отказываюсь, — повысил Эб голос до крика. — Нет уж! Конечно,
я дурак, что вообще втесался в это дело. Но я еще не спятил, чтоб погнать
тех мулов к янкам и объяснять там офицеру, что паленые места на стегнах --
где вы с этим черномазым сводили клейма "США", — что это, мол, от постромок
натертости. Да будь я прок...
— Достаточно, — сказала бабушка. — Вы ужинали?
— Ужи... — Эб смолк. Опять зажевал что-то. — Да, мэм, — сказал уже
нормальным голосом. — Я поел.
— Тогда идите-ка домой, отдохните, — сказала бабушка. — В Мотстаун
прибыл новый полк на смену. Ринго позавчера отправился туда разведать. Так
что надо кончать изгородь — вскоре может понадобиться.
Эб перестал жевать.
— Прибыл? Хм. Из Мемфиса, наверно. И девятка эта мулов, наверно, с
ними, только-только сбагренная.
Бабушка взглянула на него.
— Значит, продали вы их не три дня тому назад, а раньше, — сказала
бабушка. Эб открыл было рот возразить, но бабушка продолжала: — Ступайте
домой, отдыхайте. Вероятно, завтра вернется Ринго, и тогда сможете
выяснить, тот ли это полк и те ли мулы. А я, возможно, даже выясню, сколько
вам за них уплатили в полку.
В дверях Эб остановился, обернулся к бабушке.
— Ловки вы, что и говорить. Да уж. Снимаю перед вами шляпу. Самого
Джона Сарториса за пояс заткнули. Он день и ночь мотается по округу с
сотней бойцов вооруженных — и то еле-еле достает им кляч под седло. А вы
сидите тут в хибаре с пачечкой паршивых бланков — и приходится вам уширять
загон для помещенья одних только тех мулов, что не годятся покамест в
продажу. А сколько вы уже продали янкам обратно?
— Сто пять, — сказала бабушка.
— Сто пять, — повторил Эб. — А за какую кругленькую сумму? — И, не
дожидаясь ответа, отчеканил: — За шесть ты-сяч семь-сот два-дцать два
доллара шесть-де-сят пять центов — это с вычетом доллара тридцати пяти
центов, что я потратил на виски, на леченье того мула, что ужалила змея.
(Цифры и впрямь катились у него кругло, как цельные дубовые колеса по
сырому песку.) Год назад вы начинали с двумя мулами. Теперь их у вас сорок
с лишним в загоне и вдвое столько же сдано в аренду под расписку. Да еще,
считай, полсотни с гаком продано обратно янкам сто пять раз, на общую
круглую сумму в шесть тысяч семьсот двадцать два доллара шестьдесят пять
центов наличными, а завтра-послезавтра, как я понимаю, вы опять нацелились
обратно ри-кви-зировать у них десяточек-другой.
Сноупс взглянул на меня.
— Малец, — сказал он, — когда вырастешь и сам захочешь зарабатывать,
то не трать ты время, не учись ты на юриста или там кого. Скопи лишь мелочи
немного и купи стопочку печатных бланков, все равно каких, и вручи твоей
бабушке — вот ей, — и попроси у ней должность кассира, чтоб денежки
считать, которые посыплются.
Сноупс перевел глаза опять на бабушку.
— Полковник Сарторис когда уезжал, то велел мне приглядывать, чтоб не
обидел вас генерал Грант с прочими янками. А по-моему, не худо бы Эйбу
Линкольну приглядывать, чтобы мисс Роза Миллард не обидела генерала Гранта.
Наше вам всем почтенье и спокойной ночи.
Он ушел. Бабушка глядела на огонь, держа в руке жестянку. Но никаких
шести тысяч долларов там не было. Там и тысячи не было даже. И Сноупс это
знал, хотя поверить, я думаю, был не способен. Затем бабушка встала,
посмотрела на меня спокойно. Нет, вид у нее не больной, а другой какой-то.
— Пожалуй, спать пора, — сказала она. Ушла за одеяло; колыхнувшись,
оно опять повисло неподвижно с потолочной балки, и я услышал, как поднялась
половица — это бабушка прячет жестянку, а затем скрипнула кровать — это
бабушка, держась за спинку, опустилась на колени около. Когда бабушка
подымется с молитвы, спинка опять скрипнет — и скрипнула, а к тому времени
я разделся и лежал на тюфяке, и даже согреваться уже начал под холодным
одеялом.
Назавтра пришел Эб Сноупс и помог нам с Джоби догораживать загон, и к
обеду мы кончили, и я пошел домой в хибару. Уже почти входя, увидел, что
Ринго на муле въезжает в аллею. Бабушка тоже его увидела — когда я вошел за
одеяло, она уже, присев на корточки в углу, доставала из-под той половицы
бумажную штору, скатанную трубкой. Развернула эту трубку на кровати; было
слышно, как Ринго, спрыгнув с мула, орет на него во дворе, привязывает к
бельевой веревке.
Бабушка выпрямилась, ждет, глядит на одеяло — и вот, колыхнув его
вбок, вошел Ринго. И они с бабушкой заговорили, как два участника
шифрованной игры-загадки.
— ...и Иллинойский пехотный, — сказал Ринго. Подошел к развернутой на
кровати карте. — Полковник Дж. У. Ньюбери. Восемь дней как из Мемфиса.
— Сколько голов? — спросила бабушка, глядя на него.
— Девятнадцать, — сказал Ринго. — Причем пятнадцать без.
Бабушка поглядела молча вопросительно, и он сказал:
— Двенадцать. Из той оксфордской партии.
Бабушка посмотрела на карту; Ринго тоже нагнулся над кроватью.
— Двадцать второго июля, — сказала бабушка.
— Да, мэм, — сказал Ринго.
Бабушка присела перед картой на чурбак. Оконная эта шторка одна только
и нашлась у Лувинии; карту на ней нарисовал Ринго. Отец прав: Ринго
смышленей меня — он даже рисовать наловчился, хотя в тот давний раз, когда
Люш учил меня писать свое имя печатными буквами, Ринго и не сел к нам,
отмахнулся; но рисовать стал моментально, стоило ему лишь взять перо в
руки, — а ведь, как он сам признает, к рисованию у него нет склонности; но
кому-то ж надо было сделать эту карту. А где врисовать города, показала ему
бабушка. Она же и записывала меленько, как в нашу поваренную книгу, своим
бисерным почерком у каждого города: полковник, или майор, или капитан
такой-то; полк или эскадрон такой-то. И пониже: 12, или 9, или, скажем, 20
мулов. А четыре города вместе с записями она кругло обвела красно-лиловым
соком лаконоса и в каждом таком круге написала дату и слово "Исчерпано"
крупными четкими буквами.
Смотрят на карту; свет из окна падает на седую бабушкину голову; Ринго
наклонился, смотрит сверху. За прошедшее лето он вырос, он теперь выше меня
— возможно, от развивающих тело разъездов по краю; все время он ездит
верхом, выведывает о прибытии свежих полков с мулами; а на меня теперь
смотрит снисходительно, как бабушка, — точно он не мне, а ей ровесник.
— Мы тех двенадцать продали всего только в июле, — говорит бабушка. --
Итого остается лишь семь. И на четырех, ты сказал, клейма.
— Июль давно прошел, — говорит Ринго. — Теперь октябрь. Они уже не
помнят. Да вы глядите сами... — Он ткнул пальцем в карту. — Мы этих вот
четырнадцать взяли двенадцатого апреля в Мэдисоне, отправили в Мемфис и
продали, а третьего мая вон тут в Каледонии{28} снова взяли всех
четырнадцать плюс еще троих.
— Но Каледония и Мэдисон разделены четырьмя округами, — говорит
бабушка. — А Моттстаун{29} от Оксфорда всего в нескольких милях.
— Ну и что, — Ринго ей. — Эти янки так заняты завоеванием, что не
станут и присматриваться к плевому десятку или дюжине каких-то мулов. А
если и признают этих мулов в Мемфисе, так уж это Эба Сноупса забота.
— Мистера Сноупса, — поправила бабушка.
— Ладно, — сказал Ринго. Посмотрел на карту. — Девятнадцать голов, и
меньше двух суток пути. Всего сорок восемь часов — и они у нас в загоне.
Бабушка поглядела на карту.
— По-моему, так рисковать нам не следует. До сих пор мы были удачливы.
Чересчур удачливы, быть может.
— Девятнадцать голов, — сказал Ринго. — Четырех в загон, а пятнадцать
снанова продать янкам. Чтоб уж ровно двести сорок восемь конфедератских
мулов вернуть с процентами и денежной лихвой.
— Не знаю, как и быть, — сказала бабушка. — Надо подумать.
Бабушка сидит тихо у карты, а Ринго не то чтобы нетерпеливо или
терпеливо, а просто ждет, стоит на свету из окна, худой и выше меня ростом,
и почесывается. Потом ногтем правого мизинца ковырнул у себя в передних
зубах, поглядел на ноготь, цыкнул сквозь зубы и сказал:
- Пять минут уже продумали.
Повернул чуть голову ко мне:
— Доставай перо с чернилам.
Бланки хранятся у них под той уке половицей, где и карта и жестянка.
Не знаю, как и где Ринго раздобыл их. Но однажды вечером привез около сотни
служебных бланков, и сверху на них напечатано: "Вооруженные силы
Соединенных Штатов, Теннессийский военный округ". И тогда же привез эти
чернила и ручку; я подал ему их, и теперь на чурбак сел уже он, а стояла
над ним бабушка. У бабушки так и остался тот первый документ — приказ,
оформленный для нас полковником Диком в прошлом году в Алабаме, — она
хранит его в той же самой жестянке, и Ринго теперь до того навострился
копировать писарской почерк, что сам полковник Дик, по-моему, не смог бы
распознать подделку. Остается только вписывать нужный полк и то или иное
число мулов, заранее высмотренных и одобренных Ринго, и ставить подходящую
генеральскую подпись. Сперва Ринго непременно порывался давать подпись
главнокомандующего Гранта — или президента Линкольна, коль скоро бабушка
уже не разрешает Гранта. Она не сразу уяснила себе, что, на взгляд Ринго,
нам, сарторисовцам, вести дела с кем-либо пониже главнокомандующего значит
ронять себя перед янки. Но и Ринго понял наконец, что бабушка права, что
надо всякий раз подумать, подпись какого генерала ставить и каких
реквизировать мулов. Теперь у нас в ходу генерал Смит, с которым Форрест
каждый день сражается на мемфисской дороге; и Ринго никогда не забывает
вставить про недоуздки, про веревку.
Он вписал дату, город, штаб; вписал полковника Ньюбери, написал первую
строку. Приостановился, не подымая пера от бумаги.
— Под какой вас фамилией писать? — спросил он.
— Сомневаюсь я, — сказала бабушка. — Не надо бы нам рисковать.
— Прошлый раз на "Ф" писали. Теперь нужно на "Г". Придумайте фамилию
на "Г".
— Миссис Мери Гаррис, — сказала бабушка.
— Мери мы уже использовали, — сказал Ринго. — Дать, что ли, Плюрелла
Гаррис?
— Неспокойна я на этот раз, — сказала бабушка.
— Миссис Плюрелла Гаррис, — записал Ринго. — Теперь, значит, и "П"
использовали. Запоминайте. Как буквы кончатся, надо будет перейти на числа,
что ли. Тогда спокойно нумеруй себе до девятьсот девяноста девяти.
Он дописал и подписался "Генерал Смит", дав росчерк в точности как на
первом, диковском приказе; только число мулов теперь другое. Бабушка
повернулась ко мне:
— Передай мистеру Сноупсу, чтобы на рассвете был готов.
Мы поехали в повозке, а сзади Эб Сноупс с двумя помощниками на двух
мулах из тех, что мы добыли. Ехали не слишком торопясь, чтобы прибыть в
расположение полка перед самым ужином; бабушку и Ринго опыт научил, что нет
времени лучше для нас: мулы все под рукой, а люди проголодались, спать
хотят и соображать будут медленно или вообще не будут — и дадут нам мулов,
и дадут уйти, а тут и стемнеет как раз. Если тогда и пустятся в погоню, то
пока разыщут и настигнут нас в потемках, на дороге останется лишь повозка
со мной и бабушкой.
Так мы и на этот раз сделали; и хорошо, что сделали. Эб Сноупс с
подручными остался в лесу около, а бабушка, Ринго и я точно в час ужина
подъехали к палатке полковника Ньюбери, и бабушка прошла в палатку мимо
часового — худенькая, пряменькая, на плечах шаль, на голове шляпка миссис
Компсон, в руке зонтичек, а в другой наш приказ от генерала Смита, — а
Ринго и я сидим в повозке и смотрим на костры, где ужин варят-жарят по
всему леску, и пахнет кофе и мясом. А ход событий всегда один и тот же.
Бабушка скрывается в палатке или в доме, и через минуту оттуда орет кто-то
приказание часовому, а часовой — сержанту какому-нибудь, и тот (а иногда и
офицер даже, но не старше лейтенанта) спешит туда, и слышим чью-то ругань,
и затем все появляются оттуда: бабушка идет прямая, подобравшись вся и
ростом чуть разве побольше кузена Денни, а за ней трое-четверо разозленных
офицеров-янки, и все разозленней они с каждым шагом. А тут и мулов нам
пригоняют, сгуртованных общей веревкой; у бабушки с Ринго рассчитано все до
секунды — свету лишь ровно настолько осталось, чтобы увидеть, что пригнали
именно мулов, и бабушка садится в повозку, а Ринго, свесив ноги с задка
повозки, держит в руке ту общую веревку, и мы отъезжаем — не торопясь, так
что когда доезжаем до места, где Сноупс и его люди ждут нас в лесу, то уже
не разобрать, что за повозкой идут мулы. А там Ринго садится на головного
мула, и они всем скопом сворачивают в лес, а бабушка и я едем домой.
Так и сейчас мы сделали; только на этот раз чего опасались, то вышло.
Уже и упряжку не р
...Закладка в соц.сетях
