Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Непобежденные
... тот, кто меня зарыл во тьму кромешную, спрашивает, по
какому праву меня откопали на волю.
Люш говорил не глядя — он и не видел нас, по-моему. И пошел мимо нас.
— Бог свидетель, мисс Роза, — сказала Филадельфия. — Я удерживала.
Одерживала.
— Не уходи, Филадельфия, — сказала бабушка. — Пойми же, он ведет тебя
на страдания и голод.
Филадельфия заплакала.
— Я знаю. Знаю, не может то быть правдой, что ему насулили. Но он муж
мне. И, значит, надо идти с ним.
Они пошли дальше. Вернулась Лувиния, встала позади нас вместе с Ринго.
Медленно клубился желтый дым, и закат подкрашивал его своей червонной медью
— такой цвет бывает у облачка пыли, взбитой ногами путников, — и дым,
всклубясь дорожной пылью, восходил затем ввысь, повисал, чтоб раствориться
в небе.
- Сволочи, бабушка! — вырвалось у меня. — Сволочи янки!
И мы все трое — бабушка, и я, и Ринго — закричали вместе:
— Сволочи! Сволочи! Сволочи!
РЕЙД
Записку эту бабушка написала красно-лиловым соком лаконоса.
— Ступайте с ней прямо к миссис Компсон и прямо возвращайтесь домой, --
сказала бабушка. — По пути нигде не останавливайтесь.
— Пешком то есть? — сказал Ринго. — Вы хотите, чтоб мы топали пешком
все четыре мили в Джефферсон и потом обратно, а эти две лошади чтоб стояли
даром на дворе?
— Они не наши, — сказала бабушка. — Я их должна сберечь и возвратить.
— Это называется у вас беречь — отправляться на них незнамо куда и на
сколько... — сказал Ринго.
— Чтоб выпорола, захотел? — сказала Лувиния.
— Нет, мэм, — сказал Ринго.
Придя в Джефферсон к миссис Компсон, мы отдали ей записку, взяли
шляпку, зонтик и ручное зеркальце и воротились домой. Днем повозку смазали,
а вечером после ужина бабушка, опять макая перо в ягодный сок, записала на
бумажке: "Полковник Натаниэль Дж. Дик, ...и кавалерийский полк из штата
Огайо", сложила бумажку и булавкой прикрепила к платью изнутри.
— Теперь уж не забуду, — сказала она.
— А забыли б, так эти озорники вам напомнили бы, — сказала Лувиния. --
Уж им-то не забыть, как он вошел как раз вовремя, не дал солдатам выхватить
их из-под вашей юбки и приколотить к конюшенным воротам, как две шкурки
енотовых.
— Да, — сказала бабушка. — А сейчас всем в постель.
Мы жили теперь у Джоби; к потолочной балке прибили одним краем
стеганое красное одеяло, поделив хибару на две комнатки. Рано утром Джоби
подал повозку; бабушка вышла в шляпке миссис Компсон, поднялась на сиденье
и велела Ринго раскрыть над ней зонтик, а сама взяла вожжи. Тут все мы
повернули головы к Джоби; он засовывал в повозку, под одеяла что-то
железное — остаток трофейного ружья, несгоревший ствол, который мы с Ринго
нашли на пепелище.
— Что это? — спросила бабушка. Джоби не поднял глаз.
— Увидят — дуло высунулось, и подумают, ружье чин чином, — сказал
Джоби.
— И что же дальше? — сказала бабушка.
— Я пособляю, как могу, чтоб серебро вернуть и мулов, — сказал Джоби,
ни на кого не глядя.
Лувиния молчала. Они с бабушкой только смотрели на Джоби. Помедлив, он
убрал ружейный ствол из повозки. Бабушка подняла вожжи.
— Возьмите с собой Джоби, — сказала Лувиния. — Хоть кучер будет.
— Нет, — сказала бабушка. — Разве ты не видишь, что у меня и без того
достаточно забот?
— А вы останьтесь, а поеду я, — сказала Лувиния. — И добуду вам их.
— Нет, — сказала бабушка. — Ничего со мною не случится. Я выспрошу,
где полковник Дик, найду его, затем сундук в повозку, а Люш при мулах — и
вернемся все домой.
Тут Лувиния повела себя точь-в-точь как дядя Бак Маккаслин в то утро
нашего отъезда в Мемфис. Держась за колесо и глядя на бабушку из-под полей
отцовой старой шляпы, она закричала:
— Не тратьте вы время на всяких полковников! Велите неграм, чтоб
прислали Люша к вам, да велите ему отыскать сундук и мулов, да отколотите
его после! — Повозка тронулась; Лувиния сняла руку с колеса и пошла рядом,
крича бабушке: — Зонтиком! Обломайте об него весь зонтик!
— Хорошо, — сказала бабушка.
Едем по двору, миновали пепелище с торчащими трубами; мы с Ринго нашли
там и механизм от наших высоких стоячих часов. Солнце восходит, отсвечивая
от труб, и между ними виднеется Лувиния — стоит у хибары, глядит на нас
из-под руки. Позади нее Джоби и держит ствол ружья. Янки снесли ворота
начисто; а вот мы уже на дороге.
— Хотите, сяду править? — сказал я.
— Править буду я, — сказала бабушка. — Лошади не наши.
— Да на них последний янки глянет и поймет, что им невмоготу и при
пехоте тащиться, — сказал Ринго. — И хотел бы я знать, какой кучер может
этим клячам повредить — разве такой, что уж не сможет их и на ногах
удержать, и лягут посередь дороги, чтоб собственная переехала повозка.
Ехали дотемна; свернувши в сторону, заночевали. На заре опять
тронулись в путь.
— Дайте-ка сменю вас, — сказал я.
— Править буду я, — сказала бабушка. — Лошади мной взяты.
— Если устал без дела, можешь зонтик подержать, — сказал Ринго. — Моя
рука роздыха просит.
Я взял зонтик, и Ринго лег на дно повозки, надвинул шляпу на глаза.
— Разбуди, когда подъезжать станем к Хокхерсту, — сказал он. — Чтоб
издаля мне разглядеть железную дорогу, про какую рассказываешь.
Так он и ехал все последующие шесть дней — спал в повозке, лежа на
спине и прикрыв шляпой глаза, или в очередь со мной держал зонтик над
бабушкой, не давая мне уснуть своими разговорами о железной дороге, которую
сам он ни разу не видал и которую я видел в то Рождество, когда гостил в
Хокхерсте. У нас с ним вечно состязание. Мы почти в точности ровесники, и,
по мнению отца, Ринго сообразительней меня, — но для нас это так же мало
имеет значения, как и разница в цвете нашей кожи. Значение имеет для нас
то, что один из нас сделал или повидал такого, чего другому еще не
привелось, — и с того Рождества я обогнал Ринго, поскольку повидал железную
дорогу, паровоз. Поздней, однако, я уразумел, что не только в том был смысл
железной дороги для Ринго: она была как символ общего порыва (увиденного
нами лишь под конец пути и понятого не сразу). Самого Ринго тоже словно бы
влекло, тянуло что-то, и железная дорога, мчащийся паровоз олицетворяли эту
тягу, уже бурно охватившую его народ, — этот порыв безотчетный и темный --
темней, чем кожа негритянская, — и влекущий вослед за иллюзией, грезой,
яркой и расплывчато-неясной, ибо не было в наследии народа, в памяти даже
старых стариков ничего такого, что бы позволило им четко сказать людям:
вот, мол, что мы там обрящем; и Ринго и других влекло что-то неведомое им,
но осязаемое — гнал один из тех импульсов, необъяснимых и неодолимых, какие
возникают у народов временами и заставляют сняться с места, отринуть
привычность и обжитость дома, земли, — налегке и слепо устремясь куда-то на
свет надежды и фатума.
Мы ехали; ехали медленно. Или, может быть, так нам казалось оттого,
что местность пошла словно совсем необитаемая; во весь тот день мы и жилья
не видели ни одного. Но я молчал, не задавал вопросов, и бабушка молча
сидела под зонтиком, в шляпке миссис Компсон, и лошади шли нога за ногу,
так что даже поднятая нами пыль опережала нас; наконец, и Ринго привстал,
сел, огляделся.
— Мы не на той дороге, — сказал он. — Никто тут и не ездиет и не
живет.
Но немного погодя холмы кончились, дорога легла ровно, прямо; и Ринго
вдруг воскликнул:
— Глянь-ка! Вон они опять — едут отымать наших кляч!
Тут и мы увидели вдали на западе это облако пыли — но ползущее
медленно и, значит, не конницей поднятое, — а затем дорогу нашу под прямым
углом пересекла дорога большая, широкая, протянувшаяся на восток струной,
как железная дорога в Хокхерсте, где мы с бабушкой гостили в то довоенное
Рождество; и я внезапно вспомнил.
— Эта дорога — на Хокхерст, — сказал я. Но Ринго не слушает, глядит на
дальнее облако пыли, и лошади встали, понурив головы, и наша пыль снова
опередила нас, а пыльное облако медленно движется с запада.
— Вы что, не видите — это ж они! — кричит Ринго. — Съезжайте с дороги
скорей!
— Это не янки, — отвечает бабушка. — Янки уже здесь побывали.
Тут и мы с Ринго увидели пепелище, такое ж, как наше, и три трубы
стоят над пеплом, а за сгоревшим домом из хибары смотрят на нас белая
женщина и ребенок. Бабушка поглядела на облако пыли, затем на пустынную
широкую дорогу, легшую на восток.
— Да, нам сюда ехать, — произнесла бабушка.
И мы поехали этой дорогой. Казалось, едем еще медленней, чем раньше, а
за нами, на западе, движется пыльное облако, а по обе стороны от нас --
сожженные дома, и хлопкосклады, и обрушенные заборы, и белые женщины с
детьми (негров мы ни одного за все дни не увидели) глядят на нас из
негритянских хибар, где живут теперь, как и мы сами; и мы проезжаем, не
остановившись. И бабушка говорит:
— Бедные. У нас так мало, что нечем и поделиться с ними.
На закате мы съехали с дороги на ночлег; Ринго оглянулся.
— А пыли той не видно, — сказал он. — От конных она или от пеших, а
осталась назади.
Мы все трое спали эту ночь в повозке. Не знаю, в котором часу, но я
проснулся отчего-то неожиданно. Бабушка не спит, сидит уже. Голова ее видна
мне на фоне звезд и веток. И вот мы уже все трое сидим в повозке,
насторожив уши. А по ночной дороге идут люди. На слух, человек пятьдесят
их; шаг тороплив, и какой-то бормоток прерывистый. Не то чтобы песня; песня
звучала бы громче. Просто как бы напевно-бормотливый шум и частое дыхание,
и шаги спешат, шуршат по толстому ковру пыли. И женские голоса различимы
средь них, и вдруг я почуял их запах.
— Негры, — зашептал я. — Тссс.
Нам их не видно, а им — нас; может, они и не смотрят, спешат во тьме
мимо под этот частый, напряженный бормоток. А потом взошло солнце, и мы
тоже тронулись по широкой и пустой большой дороге между пепелищами домов,
хлопковых складов и оград. Раньше мы ехали по местности, словно от века
необитаемой; теперь же — словно по обезлюдевшей внезапно и совсем. А ночью
мы просыпались в темноте три раза и, сев на повозке, слушали, как по дороге
идут негры. Напоследок (рассвело когда, и мы лошадей попасли уже) прошла
целая толпа их, протопотала, точно убегая от дневного света. Ушли уже;
Ринго и я стали запрягать, но бабушка сказала:
— Погодите. Тихо.
Шел один кто-то, женщина, задыхаясь и всхлипывая, и потом — глухой
звук.
— Она упала. — сказала бабушка, слезая с повозки. — Запрягите и
подъезжайте.
Когда мы выехали из леска, то у дороги увидели негритянку на корточках
— присела, съежась и держа что-то в руках. Младенчика; она прижимала его к
себе, как бы боясь, что отнимет стоящая рядом бабушка.
— Я захворала, не смогла держаться вровень, — сказала негритянка. --
Они ушли, а меня оставили.
— И твой муж с ними? — спросила бабушка.
— Да, мэм, — сказала негритянка. — Все там идут.
— Вы чьи? — спросила бабушка. Та не ответила.
Молчит, присев в пыли, прикрыв собой младенца. — Если я дам тебе
поесть, то повернешь назад, пойдешь домой? — спросила бабушка.
Та молчит. Застыла на корточках.
— Сама видишь, что не можешь идти с ними вровень, а ждать тебя они не
будут, — сказала бабушка. — Ты что же, хочешь умереть здесь на дороге,
чтобы расклевали стервятники?
Но та и не взглянула на бабушку, не шевельнулась.
— Мы идем на реку Иордан, — сказала она. — Исус доведет меня.
— Садись в повозку, — сказала бабушка.
Женщина влезла; опять, как у дороги, опустилась на корточки, держа
младенца и не глядя никуда — лишь покачиваясь от толчков и тряски. Солнце
подымалось в небе; дорога пошла под изволок, в низину, к ручью.
— Я здесь сойду, — сказала женщина. Бабушка, остановила лошадей;
женщина слезла. Кругом была густая кипарисовая и стираксовая поросль и
густой кустарник, еще полный ночной тени.
— Домой иди, молодка, — сказала бабушка.
Та стоит молча.
— Подай мне корзину, — сказала бабушка. Я подал, она раскрыла, дала
негритянке ломоть хлеба с мясом.
Мы поехали через мосток, в гору. Я оглянулся — женщина все еще стоит с
младенцем, держит хлеб и мясо, что дала ей бабушка. На нас не смотрит.
— Там и другие, в той низине? — спросила Ринго бабушка.
— Да, мэм, — ответил Ринго. — Нашла она их. А ночью будущей, считай,
обратно потеряет.
Поехали дальше; выехали на гору. Когда я оглянулся сверху, дорога уже
опустела. Было утро шестого дня.
К исходу дня дорога снова пошла вниз; повозка повернула в предвечерних
длинных тенях, в медленной своей пыли, и я увидел кладбище на взгорке,
узкий мраморный обелиск на могиле дяди Деннисона; где-то в можжевеловых
деревьях ворковала горлица. Ринго опять спал, прикрыв лицо шляпой, но
проснулся тотчас, стоило лишь мне сказать: "Вот и Хокхерст", — хотя говорил
я негромко и не обращаясь к нему.
— Хокхерст? — сказал он, приподнявшись. — А где железная дорога? --
продолжал он, встав уже на коленки и взглядом ища ее, столь необходимую,
чтобы поравняться со мной, и знакомую лишь понаслышке, так что надо еще
прежде распознать эту дорогу. — Где ж она? Где?
— Отсюда не видно. Обожди, — сказал я.
— Я всю жизнь уже, кажется, жду ее, — сказал Ринго. — Сейчас ты еще
мне скажешь, что янки и дорогу тоже увели.
Солнце садилось. И я увидел вдруг, что снизившийся его диск сияет там,
где должен быть дом, а дома нету. И помню, я не удивился; только огорчился
за Ринго, поскольку — четырнадцатилетний — решил тут же, что раз дома нет,
то и железная дорога отнята: ведь она ценнее дома. Мы не остановились; лишь
посмотрели тихо на то же пепелище, что у нас, на те же четыре тощие трубы,
чернеющие копотью на солнце. Подъехали к воротам — кузен Денни уже бежит к
нам аллеей. Ему десять лет; он подбежал к повозке, заранее кругля глаза и
рот для криков.
— Денни, — сказала бабушка, — узнаешь нас?
— Да, мэм, — ответил кузен Денни. И заорал мне: — Бежим, поглядишь...
— Где мама твоя? — спросила бабушка.
— У Джингуса в хибаре, — сказал Денни, не отводя от меня глаз. — Они
дом сожгли! — заорал он. — Бежим, поглядишь, что они сделали с железной
дорогой!
Мы побежали все втроем. Бабушка крикнула нам вслед, и я, вернувшись,
положил зонтик в повозку, сказал: "Да, мэм!" — и припустил за Денни и за
Ринго по дороге, мы взбежали вместе на бугор, и оттуда стало уже видно.
Когда мы с бабушкой гостили здесь, железную дорогу мне показывал именно
кузен Денни, а он был еще мал совсем, и Джингусу пришлось нести его. Я в
жизни не видал ничего прямей, чем эта железная дорога, — она шла ровно,
тихо, чисто длинным-длинным просветом, просеченным через лес и грунт, и
была вся полна солнцем, как река водой, — только прямей любой реки, и с
обровненными, стройными, гладкими шпалами, и солнце блестело на рельсах,
как на двух паутинных нитях, протянутых вдаль за предел видимости. Она была
опрятная и чистая, как двор за хибарой Лувинии, когда та подметет его утром
в субботу, и эти две нити-струнки (слишком хрупкие, казалось, не способные
нести на себе груз) бежали прямо, быстро и легко, словно бы разгоняясь для
прыжка куда-то за край света.
Джингус знал, когда проходит поезд; он привел меня за руку, а кузена
Денни принес на плече, мы постояли между рельсами, Джингус указал нам,
откуда придет поезд, а затем показал, где вбил в землю колышек, — и как
доползет до него тень от сухой сосны, так и гудок загудит. Отойдя туда, мы
следили за тенью и вот услыхали гудок; прогудев, зашумело все громче и
громче, а Джингус подошел близко к рельсам, снял шляпу с головы и вытянул
руку со шляпой, повернув к нам лицо и крича: "Глядите! Глядите теперь!" — и
без звука шевеля губами, когда голос заглушило поездом. И поезд прогрохотал
мимо. Просека заполнилась вся дымом, шумом, искрами, взблесками пляшущей
меди — и снова опустела, и лишь старая Джингусова шляпа катилась вдоль
пустой колеи вслед за составом, подпрыгивая, как живая.
Теперь же я увидел что-то, издали похожее на черные соломины,
собранные частыми кучками, и, сбежав на просеку, мы увидели, что это шпалы
вынуты из колеи, сложены в кучи и сожжены. А кузен Денни опять закричал:
— Бежим глядеть, что они сделали с рельсами!
Янки отнесли их в лес; должно быть, человек четверо-пятеро брали там
каждый рельс и гнули вокруг дерева, как зеленый кукурузный стебель вяжут на
тележный стоячок. И тут Ринго тоже заорал:
— Это чего? Это чего такое?
— По этим рейкам идет поезд, — орет Денни в ответ.
— Идет то есть сюда и вертится кругом деревьев, как белка? — не
понимает Ринго.
Но тут мы услыхали конский топот и, обернувшись, успели увидеть, как
из леса выскакал Боболинк и махнул через дорогу снова в лес, точно птица, --
а в седле, мужской посадкой, кузина Друзилла{23} — прямая, легкая, как
ивовая ветка на ветру. Она слывет лучшей наездницей в крае.
— Это Дру! — заорал кузен Денни. — Бежим домой!
Она ездила к реке — глядеть на негров! Бежим!
И понесся, а за ним Ринго. Я еще торчащих труб не миновал, а они уже у
конюшни. Я вбежал туда — кузина Друзилла расседлала Боболинка и обтирает
его мешковиной. А кузен Денни опять орет:
— Ну и чего ты видела? Что они там делают?
— Дома расскажу, — ответила Друзилла. И тут увидела меня. Ростом она
невысока; это осанка и походка делают ее выше. На ней мужские брюки. Лучше
ее нет наездницы в крае. Когда мы гостили здесь в то предвоенное Рождество,
Гэвин Брекбридж только что подарил Друзилле Боболинка, и на Гэвина с
Друзиллой любо было смотреть; Джингус говорил, что другой такой пары не
найти ни в Алабаме, ни в Миссисипи; да мы и без Джингуса знали. Но они так
и не поженились — Гэвин был убит в сражении при Шайло{24}.
Она подошла, положила руку на плечо мне.
— Здравствуй, — сказала. — Здравствуй, юный Джон Сарторис. — Поглядела
на Ринго. — А это Ринго? — спросила.
— Так меня вроде кличут люди, — сказал Ринго. — А что с железной
дорогой сталось?
— Здравствуй, как поживаешь? — сказала Друзилла.
— Скрипим помаленьку, — сказал Ринго. — Так что с дорогой сталось?
— Расскажу и об этом, — сказала Друзилла.
— Давай дочищу Боболинка, — сказал я.
— Дочистишь? А ты постоишь, Боб? — спросила она, приблизив лицо к
голове Боболинка. — Дашься кузену Баярду обтереть? Ну, увидимся в комнате.
— И ушла.
— Вам, я думаю, крепко пришлось прятать этого коня, когда здесь янки
были, — сказал Ринго.
— Коня? — сказал кузен Денни, не переходя еще на крик. — К коню
Друзиллиному никакой янки больше не полезет. Когда они пришли дом жечь, Дру
схватила пистолет и как была, в воскресном платье, кинулась сюда, в
конюшню, а они за ней. Вбежала, вскочила на Боболинка незаседланного, и
даже узду не успела надеть, а янки загородил выход и кричит: "Стой!" — а
Дру ему: "Прочь с дороги — затопчу", — а тот: "Стой! Стой!" — и тоже
пистолет выхватил, — кузен Денни перешел уже на крик, — а Дру нагнулась к
уху Боболинка: "Стопчи его, Боб!" — и янки еле отшарахнулся. Но и весь двор
был полон янки, и Дру остановила Боболинка, спрыгнула в своем воскресном
платье, пистолет вложила дулом Боболинку в ухо и говорит: "Всех вас тут
перестрелять у меня пуль не хватит, да и не помогло бы все равно; но для
коня достанет одной пули. Стрелять, значит?" И они сожгли дом и ушли! --
Денни орал уже вовсю, а Ринго таращился на него восхищенно. — Бежим! --
горланил кузен Денни. — Бежим про негров слушать на реке!
— Про негров я и так наслушался за свою жизнь, — сказал Ринго. — Мне
про железную дорогу надо вот.
Мы вошли в хибару — Друзилла уже начала для бабушки рассказ, но не про
железную дорогу. Волосы у Друзиллы обрезаны коротко; вот так они бывают у
отца обкорнаны — он бабушке рассказывал, как в отряде подстригают волосы
друг другу клинком штыка. Лицо у Друзиллы покрыто загаром, руки жесткие, в
царапинах, как у рабочего человека. Она говорила, обращаясь к бабушке:
— Дом еще догорал, а они уже начали проходить вон там по дороге. Их не
счесть было; шли мужчины, женщины, малышей неся, таща стариков и старух,
которым дома бы лежать и смерти ждать. Идут и поют на ходу, а по сторонам и
не глядят. Два дня стояла над дорогой пыль — они и всю ту ночь шли, а мы не
спали, слушали, как идут; а утром там и сям вдоль всей дороги обессилевшие
старые лежали и сидели и ползком ползли, призывая молодых и сильных помочь,
но те шли не останавливаясь, даже не оглядываясь — и, по-моему, не видя и
не слыша. "На Иордан идем, — был их ответ мне. — Через реку Иордан
переходить".
— Вот то же и Люш мне, — сказала бабушка. — Что генерал Шерман ведет
их к реке Иордану.
— Да, — сказала Друзилла. — К реке. У реки они встают — будто новая
река, запруженная. Янки выдвинули им навстречу конную бригаду, чтоб
оттеснять их, чтобы дали достроить мост для перевода на другой берег пехоты
и артиллерии. До реки негры идут спокойно — пока не увидят или не учуют
воду. А тогда безумеют. Нет, не дерутся; они словно бы не замечают даже
конников, которые теснят их лошадьми, бьют ножнами; словно бы видят лишь
одно — воду и другой берег. Они не свирепеют, не дерутся; только все --
мужчины, женщины и дети — с пеньем напирают, рвутся к недостроенному мосту
и даже просто в воду, а конница отбивает их напор ножнами сабель. Не знаю,
когда они в последний раз поели; кто знает, какую даль
прошагали иные из них. Идут, забыв о пище, обо всем, — дух или голос
поднял их в дорогу, и они тут же бросили все и пошли, в чем и как были.
Днем у них передышка в лесу, а ночами снова движутся. Вы услышите потом — я
вас разбужу, — как они топочут по дороге, пока конница не остановит. Там
один офицер был, майор, он все же разглядел наконец, что я не из его
бойцов, и говорит: "Подействуйте как-то на них! Пообещайте что угодно --
чтоб они домой пошли!" Но они точно слепы все были и глухи к моим словам;
лишь воду видят и тот берег. Да вы сами убедитесь завтра, когда поедем
туда.
— Друзилла, — сказала тетя Луиза, — ни завтра, ни в иной день ты туда
не поедешь.
— Мост будет заминирован и взорван, когда армия перейдет на тот берег,
— сказала Друзилла. — Никто не знает, что тогда сделается с неграми.
— Мы тут не ответчики, — сказала тетя Луиза. — Янки навлекли это на
себя — пусть и расплачиваются.
— Но эти негры ведь не янки, мама, — сказала Друзилла. — А завтра там
будет еще по крайней мере одна южанка. — Взглянула на бабушку. — Целых
четверо южан, считая Баярда и Ринго.
Тетя Луиза перевела взгляд на бабушку.
— Роза, ты не поедешь. Я запрещаю. Кузен Джон будет мне благодарен,
что я удержала тебя.
— Пожалуй, поеду, — сказала бабушка. — Надо ведь серебро вернуть.
— И мулов, — сказал Ринго. — Про мулов не забудем. А за бабушку не
беспокойтесь. Она как надумает сделать чего-нибудь, так на колени станет на
десять секунд и скажет Богу, чего надумала, а после встанет и делает. А
кому не нравится, те пусть в сторонку, пока с ног не сбиты. Но вот железную
дорогу...
— А теперь спать надо, — сказала бабушка.
Но мы не легли. Мне тоже нужно было услыхать про железную дорогу;
возможно, понуждало меня скорей стремление держаться вровень с Ринго
(вернее, даже впереди него: ведь я-то видел железную дорогу еще живую, а он
нет), чем мальчишеская тяга к дыму, грому, ярости и быстроте. Мы сидели в
негритянской хибаре, что — как у нас дома хибара Лувинии — разделена на две
комнатки подвешенным к потолку одеялом, за которым уже легли в постель тетя
Луиза и бабушка и где кузену Денни тоже бы лежать уже, если б не дано ему
разрешенье посидеть с нами один этот вечер, послушать рассказ Друзиллы,
хоть ему и не надо — ведь Денни был на месте и видел сам. Мы сидели, я и
Ринго, слушали Друзиллу, переглядываясь немо, изумленно, вопрошающе: {"А
где ж мы в тот миг были? Что ж мы такое делали — пускай за сотню миль
отсюда, — что не почувствовали, не почуяли, не замерли, не обменялись
гордым и ошеломленным взглядом в тот высокий миг?"} Ведь суть-то в чем для
меня и для Ринго? Мы с ним повидали уже янки; мы дали выстрел по одному из
них; прячась по-крысьи, скорченно, мы слышали, как бабушка, безоружная и
даже с кресла в кабинете не вставая, одолела целый полк их. И мы слышали о
битвах и сражениях и видели участников сражений — не только отца, когда он
раз или два в году являлся неожиданно домой на сильном костлявом коне,
прибывал из-за той облачной дальней гряды, которую Ринго путал с Теннесси,
— но и других видали, вернувшихся притом же без руки или ноги. Но ведь и на
лесопилках отр
...Закладка в соц.сетях
