Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Непобежденные
...респросил Ринго. — Что знает? — Но вопрос тоже излишний,
и он сам ответил, поморгав своими круглыми глазами и спокойно глядя на
меня: — Вчера. Когда он повалил наш Виксберг. Люш знал уже тогда. Все равно
как знал, что не в Теннесси теперь хозяин Джон. Ну, и про что еще тебе тот
сон был?
— Чтоб мы за ним следили — вот и все. Люшу известно станет раньше нас.
Отец и Лувинии велел следить за ним, хоть Люш ей сын, — велел Лувинии еще
немного побыть белой. Потому что если проследить за ним, то сможем угадать,
когда оно нагрянет.
— Что нагрянет?
— Не знаю.
Ринго коротко вздохнул.
— Тогда так оно и есть, — сказал он. — Если б тебе кто сказал, то,
может, это были б еще враки. Но раз тебе сон был, это уже не враки — некому
было соврать. Придется нам следить за ним.
Мы принялись следить; они впрягли мулов в повозку и спустились за
выгон, к вырубке, возить наготовленные дрова. Два дня мы скрытно следили за
ними. И тут-то почувствовали, под каким всегдашним бдительным надзором
Лувинии сами находимся. Заляжем, смотрим, как Люш и Джоби грузят повозку, --
и слышим тут же, что она надрывается, кличет нас, и приходится отходить
незаметно вбок и бежать потом к Лувинии с другого направления. Иногда у нас
не было времени сделать крюк — она застигала нас на полпути, и Ринго
прятался мне за спину, а она бранила нас:
— Вы что крадетесь? Не иначе, озорство какое затеяли. Признавайтесь,
сатанята.
Но мы не признавались, шли за ней, бранящейся, до кухни, и, когда она
туда скрывалась, снова тихо уходили с глаз долой и бежали следить за Люшем.
И на второй день вечером, засев у хибары, где живут Люш с
Филадельфией, мы увидели, как он вышел оттуда и направился к новому загону.
Прокравшись за ним, услышали в потемках, как он поймал и вывел мула и
поехал верхом прочь. Мы пустились следом, но когда выбежали на дорогу, то
слышен был лишь замирающий топот копыт. А пробежали мы порядочный кусок,
так что даже зычный клич Лувинии донесся до нас слабо, еле-еле. Мы постояли
в звездном свете, глядя в даль дороги.
— На Коринт ускакал, — сказал я.
Вернулся он лишь через сутки, опять в потемках. А я и Ринго
чередовались: один оставался у дома, другой наблюдал у дороги, — чтобы
Лувиния не надсаживалась в крике с утра до ночи, не видя нас обоих. А
наступила уж ночь; Лувиния загнала нас было в спальню, но мы снова
выскользнули из дому и крались мимо Джобиной хибары, как вдруг дверь ее
отворилась — вынырнувший из темноты Люш шагнул туда, в светлый проем. Люш
возник совсем рядом, я почти бы рукой мог дотронуться, но он нас не
заметил; на миг, внезапно, как бы повис в проеме двери на свету, точно из
жести вырезанный силуэт бегущего, и нырнул в хибару, дверь черно
захлопнулась — мы так и застыли. А когда глянули в окошко, он стоял там у
огня — одежа изорвана, в грязи — ему пришлось ведь прятаться в болотах и
низах от патрулей, — а на лице опять это хмельное выражение (хоть он и не
выпил), точно он давно уже без сна и спать не хочет, а Джоби и Филадельфия
подались лицами вперед, в отсветы огня, и смотрят на Люша, и рот у
Филадельфии открыт, и то же у нее бессонное, хмельное выражение. И тут
дверь открылась опять; это Лувиния. Как она шла за нами, мы не слышали, — и
встала, взявшись за дверной косяк и глядя на Люша с порога, а старую отцову
шляпу снова не надела.
— И, говоришь, освободят нас всех? — сказала Филадельфия.
— Да, — сказал Люш, гордо откинув голову.
— Тихо ты! — шикнул Джоби, но Люш и не взглянул на него.
— Да! — сказал Люш еще громче. — Генерал Шерман идет и все перед собой
сметает и сделает свободным весь народ наш! {17}
Лувиния в два быстрых шага подошла к нему и ладонью крепко хлопнула по
голове.
— Дурак ты черный! — сказала она. — По-твоему, на свете наберется
столько янки, чтоб побили белых?
Мы пустились домой, не дожидаясь голоса Лувинии и опять не зная, что
она следует за нами. Вбежали в кабинет, к бабушке — она сидит у лампы с
раскрытой на коленях Библией и глядит на нас поверх очков, нагнувши голову.
— Они идут сюда! — крикнул я. — Идут освобождать нас!
— Что, что? — произнесла она.
— Люш их видел! Они на дороге уже. Генерал Шерман идет всех нас делать
свободными!
И смотрим — ждем, за кем она прикажет нам бежать, чтобы ружье снял, --
за Джоби, как старшим, или же за Люшем, поскольку он их видел и знает, в
кого стрелять. Но тут бабушка крикнула тоже — голосом громким и звучным,
как у Лувинии:
— Это что такое, Баярд Сарторис! Почему ты еще не в постели?..
Лувиния! — позвала она. Вошла Лувиния. — Проводи детей в постель, и если
только зашумят еще сего дня, то позволяю и прямо приказываю выпороть их
обоих.
Мы тут же поднялись, легли. Но, лежа порознь, нельзя было
переговариваться, потому что Лувиния поставила себе раскладную койку в
коридоре. А лезть на кровать ко мне Ринго опасался, так что я лег к нему на
тюфяк.
— Нам надо будет стеречь дорогу, — сказал я.
Ринго вздохнул, как всхлипнул.
— Видно, больше некому, — сказал он.
— Ты боишься?
— Да не очень, — сказал он. — Но лучше бы хозяин Джон был здесь.
— Что ж делать, раз его нет, — сказал я. — Придется самим.
Два дня мы стерегли дорогу, затаясь в можжевеловой рощице. Время от
времени Лувиния звала нас, но мы сказали ей, куда ходим и что, мол,
устраиваем там новое поле битвы, и к тому же из кухни рощица видна. Там
было тенисто, прохладно и тихо, и Ринго большей частью спал, и я тоже
немного. И приснилось мне, будто гляжу на усадьбу нашу, и вдруг дом и
конюшня, хибары, деревья исчезли, и место гладким стало и пустым, как наш
буфет, и сумерки сгущаются, темнеют, и вот уже не сбоку я гляжу, а сам я
там, в испуганной толпе движущихся крохотных фигурок, где отец, и бабушка,
и Джоби, Лувиния, Люш, Филадельфия, Ринго, — и тут Ринго словно
поперхнулся, и я глянул на дорогу, просыпаясь, а там, посреди нее, встал на
каурой лошади и смотрит в бинокль на наш дом — северянин, янки.
А мы продолжаем лежать и глядеть на него. А зачем — не знаю; ведь кто
он такой, мы поняли сразу же; помню, у меня мелькнуло: "Выглядит как все
люди"; потом мы с Ринго переглянулись ошалело и стали отползать с бугра --
вышло это у нас само собою, бессознательно, — и вот уже бежим выгоном к
дому, а когда перешли на бег, тоже не помню. Казалось, бежим и бежим
нескончаемо, закинув голову, сжав кулаки, и добежали до забора наконец,
кувырнулись через и вбежали в дом. Бабушки в кресле нет, а шитье рядом, на
столе.
— Быстрей! — сказал я. — Придвигай к камину!
Но Ринго застыл на месте, и глаза — как блюдца; я подтащил кресло,
вскочил и стал снимать ружье. Весу в нем фунтов пятнадцать, но не так еще
вес, как длина несусветная; кончилось тем, что снял с крюков и вместе с ним
и креслом загремел на пол. И услышали мы, как бабушка вскинулась наверху в
постели и вскрикнула:
— Кто там?
— Быстрей! — сказал я. — Берись же!
— Боюсь, — сказал Ринго.
— Что ты там, Баярд? — донесся голос бабушки. — Лувиния!
Вдвоем мы взялись за приклад и дуло, как берутся за бревно.
— Или освобождаться хочешь? — сказал я. — Чтоб тебя свободным делали?
Мы бегом потащили ружье, как бревно. Пробежали рощицей, упали у опушки
за куст жимолости — и тут из-за поворота вышла эта лошадь. А больше мы уж
ничего не слышали — потому, быть может, что дышали шумно или что не ожидали
больше ничего услышать. Мы и не глядели больше; были заняты тем, что
взводили курок. Мы уже взводили его раньше раза два, когда бабушки в
кабинете не было и Джоби входил, снимал ружье для проверки, для смены
пистона. Ринго поставил ружье стоймя, я взялся повыше за ствол обеими
руками, подтянулся, обхватил ложе ногами и сполз вниз, давя телом на курок,
пока не щелкнуло. Так что глядеть нам было некогда; Ринго нагнулся, уперев
руки в колени, подставляя спину под ружье, и выдохнул:
— Стреляй сволочугу! Стреляй!
Мушка совпала с прорезью, и, закрывая от выстрела глаза, я успел
увидеть, как янки вместе с лошадью застлало дымом. Грянуло, как гром, дыму
сделалось как на лесном пожаре, и ничего не вижу кроме, только лошадь
ржанула, визгнула пронзительно, и ахнул Ринго:
— Ой, Баярд! Да их целая армия!
4
Мы словно никак не могли достичь дома; он висел перед нами, как во
сне, парил, медленно вырастая, но не приближаясь; Ринго несся за мной
следом, постанывая от испуга, а позади, поодаль — крики и топот копыт. Но
наконец добежали; в дверях — Лувиния, на этот раз в отцовой шляпе, рот
открыт, но мы не останавливаемся. Вбежали в кабинет — бабушка стоит у
поднятого уже кресла, приложив руку к груди.
— Мы застрелили его, бабушка! — выкрикнул я. — Мы застрелили
сволочугу!
— Что такое? — Смотрит на меня, лицо стало почти того же цвета, что и
волосы, а поднятые выше лба очки блестят среди седин. — Баярд Сарторис, что
ты сказал?
— Насмерть застрелили, бабушка! На въезде! Но там их вся армия, а мы
не видели, и теперь они скачут за нами.
Она села, опустилась в кресло как подкошенная, держа руку у сердца. Но
голос ее и теперь был внятен и четок:
— Что это значит? Отвечай, Маренго! Что вы сделали?
— Мы застрелили сволочугу, бабушка! — сказал Ринго. — Насмерть!
Тут вошла Лувиния — рот все так же открыт, а лицо точно пеплом
присыпали. Но и без этого, но и самим нам слышно, как на скаку
оскальзываются в грязи подковы и один кто-то кричит: "Часть солдат — за
дом, на черный ход!" — и они пронеслись в окне мимо — в синих мундирах, с
карабинами. А на крыльце топот сапог, звон шпор.
— Бабушка! — проговорил я. — Бабушка!
У всех у нас словно отнялась способность двигаться; застывши, мы
глядим, как бабушка жмет руку к сердцу, и лицо у нее как у мертвой и голос
как у мертвой:
— Лувиния! Что ж это? Что они мне говорят такое?
Все происходило разом, скопом — точно ружье наше, грянув, взвихрило и
втянуло в свой выстрел все последующее. В ушах моих еще звенело от
выстрела, так что голоса бабушки и Ринго и мой собственный доносились как
бы издалека. И тут бабушка произнесла: "Быстро! Сюда!" — и вот уже Ринго и
я сидим на корточках, съеженно прижавшись к ее ногам справа и слева, и в
спину нам уперты кончики полозьев кресла, а пышный подол бабушкин накрыл
нас, как шатер, — и тяжелые шаги, и (Лувиния рассказывала после)
сержант-янки трясет нашим ружьем перед бабушкой.
— Говори, старушка! Где они? Мы видели — они сюда вбежали!
Нам сержанта не видно; упершись подбородком себе в колени, мы сидим в
сером сумраке и в бабушкином запахе, которым пахнет и одежда, и постель ее,
и комната, — и глаза у Ринго точно блюдца с шоколадным пудингом, и мысль у
нас одна, наверно, у обоих: что бабушка ни разу в жизни не секла нас ни за
что другое, кроме как за ложь, пусть даже и не сказанную, пусть состоящую
лишь в умолчанье правды, — высечет, а затем поставит на колени и сама рядом
опустится и просит Господа простить нас.
— Вы ошибаетесь, — сказала бабушка. — В доме и на всей усадьбе нет
детей. Никого здесь нет, кроме моей служанки и меня и негров в их домиках.
— И этого ружья вы тоже знать не знаете?
— Да. — Спокойно так сказала, сидя прямо и неподвижно в кресле, на
самом краю, чтобы подол скрывал нас совершенно. — Если не верите, можете
обыскать дом.
— Не беспокойтесь, обыщем... Пошли ребят на верх, — распорядился он. --
Если там двери где заперты, отворяй прикладом. А тем, кто во дворе, скажи,
чтоб прочесали сарай и домишки.
— Вы не найдете запертых дверей, — сказала бабушка. — И позвольте мне
спросить хоть...
— Без вопросов, старушка. Сидеть смирно. Надо было задавать вопросы
раньше, чем высылать навстречу этих чертенят с ружьем.
— Жив ли... — Речь угасла было, но бабушка точно розгой заставила
собственный голос продолжить: — Тот... в кого...
— Жив? Как бы не так! Перебило спину, и пришлось тут же пристрелить!
— При... пришлось... при... стрелить...
Что такое изумленный ужас, я тоже не знал еще; но Ринго, бабушка и я в
этот миг его все втроем воплощали.
— Да, пришлось! Пристрелить! Лучшего коня в целой армии! Весь наш полк
поставил на него — на то, что в воскресенье он обскачет...
Он продолжал, но мы уже не слушали. Мы, не дыша, глядели друг на друга
в сером полумраке — и я чуть сам не выкрикнул, но бабушка уже произнесла:
— И, значит... они не... О, слава Господу! Благодаренье Господу!
— Мы не... — зашептал Ринго.
— Тсс! — прервал я его. Потому что без слов стало ясно, и стало
возможно дышать наконец, и мы задышали. -И потому, наверно, не услышали,
как вошел тот, второй, — Лувиния нам описала его после, — полковник с рыжей
бородкой и твердым взглядом блестящих серых глаз; он взглянул на бабушку в
кресле, на руку ее, прижатую к груди, и снял свою форменную шляпу. Но
обратился он к сержанту:
— Это что тут? Что происходит, Гаррисон?
— Они сюда вбежали, — сказал сержант. — Я обыскиваю дом.
— Так, — сказал полковник. Не сердито — просто холодно, властно и
вежливо. — А по чьему распоряжению?
— Да кто-то из здешних стрелял по войскам Соединенных Штатов.
Распорядился вот из этой штуки. — И тут лязгнуло, стукнуло; Лувиния после
сказала, что он потряс ружьем и резко опустил приклад на пол.
— И свалил одну лошадь, — сказал полковник.
— Строевую собственность Соединенных Штатов. Я сам слышал, генерал
сказал, что были бы кони, а конники найдутся. А тут едем по дороге мирно,
никого пока еще не трогаем, а эти двое чертенят... Лучшего коня в армии;
весь полк на него поставил...
— Так, — сказал полковник. — Ясно. Ну и что? Нашли вы их?
— Нет еще. Эти мятежники прячутся юрко, как крысы. Она говорит, здесь
вообще детей нету.
— Так, — сказал полковник.
Лувиния после рассказывала, как он впервые оглядел тут бабушку. Взгляд
его спустился с бабушкиного лица на широко раскинутый подол платья, и целую
минуту смотрел он на этот подол, а затем поднял опять глаза. И бабушка
встретила его взгляд своим — и продолжала лгать, глядя в глаза ему.
— Прикажете так понимать, сударыня, что в доме и при доме нет детей?
— Детей нет, сударь, — отвечала бабушка.
Лувиния рассказывала — он повернулся к сержанту.
— Здесь нет детей, сержант. Очевидно, стреляли не здешние. Соберите
людей — и по коням.
— Но, полковник, мы же видели, сюда вбежало двое мальчуганов! Мы все
их видели!
— Вы ведь слышали, как эта леди только что заверила, что в доме нет
детей. Где ваши уши, сержант? И вы что — действительно хотите, чтобы нас
догнала артиллерия, когда милях в трех отсюда предстоит болотистая
переправа через речку?
— Что ж, сэр, воля ваша. Но если бы полковником был я...
— Тогда, несомненно, я был бы сержантом Гаррисоном. И полагаю, в этом
случае я озаботился бы проблемой, какую теперь лошадь выставлять в будущее
воскресенье, и оставил бы в покое пожилую леди, начисто лишенную внуков...
— тут его глаза (вспоминала Лувиния) бегло скользнули по бабушке, — и
одиноко сидящую в доме, куда, по всей вероятности, я больше никогда не
загляну — к ее, увы, великой радости и удовольствию. По коням же и едем
дальше.
Мы сидели затаив дыхание и слушали, как они покидают дом, как сержант
сзывает во дворе солдат, как едут со двора. Но мы не вставали с корточек,
потому что бабушка по-прежнему была напряжена вся — и, значит, полковник
еще не ушел. И вот раздался снова его голос — властный, энергично-жесткий и
со скрытым смехом где-то в глубине:
— Итак, у вас нет внуков. А жаль — какое бы раздолье здесь двум
мальчикам — уженье, охота, да еще на самую, пожалуй, заманчивую дичь, и тем
лишь заманчивей, что возле дома эта дичь не так уж часто попадается. Охота
с ружьем — и весьма внушительным, я вижу. (Сержант поставил наше ружье в
углу, и полковник, по словам Лувинии, кинул туда взгляд. А мы опять не
дышим.) Но, как я понимаю, ружье это вам не принадлежит. И тем лучше. Ибо
принадлежи оно, допустим на секунду, вам, и будь у вас два внука или,
допустим, внук и его сверстник-негр, и продолжай, допустим, ружье палить,
то в следующий раз могло бы дело и не обойтись без жертв. Но что это я
разболтался? Испытываю ваше терпение, держу вас в этом неудобном кресле и
читаю вам нотацию, которая может быть адресована лишь даме, имеющей внуков
— или, скажем, внука и негритенка, товарища его забав.
И он тоже повернулся уходить — мы ощутили это даже в своем укрытии под
юбкой; но тут бабушка сказала:
— Мне почти нечем угостить вас, сударь. Но если стакан холодного
молока после утомительной дороги...
Он молчал, молчал, не отвечая, только глядя (вспоминала Лувиния) на
бабушку твердым взглядом своих ярких глаз, и за твердостью, за яркой
тишиной таился смех.
— Нет, нет, — сказал он. — Благодарю вас. Вы слишком себя не жалеете --
учтивость ваша переходит уже в бравированье храбростью.
— Лувиния, — сказала бабушка. — Проводи джентльмена в столовую и
угости, чем можем.
Мы поняли, теперь он вышел, — потому что бабушку стало трясти, бить
уже несдерживаемой дрожью; но напряжено тело ее было по-прежнему, и слышно,
как прерывисто бабушка дышит. Мы тоже задышали опять, переглянулись.
— Мы его совсем не застрелили! — шепнул я. — Мы никого не застрелили
вовсе!
И снова тело бабушки сказало нам, что он вошел; но теперь я почти
зримо ощутил, как смотрит он на бабушкино платье, прикрывающее нас. Он
поблагодарил ее за молоко, назвал себя, свой полк.
— Возможно, это и к лучшему, что у вас нет внуков, — сказал он. — Ведь
вы, несомненно, желаете себе спокойной жизни. У меня у самого трое
мальчиков. А дедом я еще не успел стать. — В голосе его не было уже
скрытого смеха; он стоял в дверях (рассказывала Лувиния) со шляпой в руке,
поблескивая медью полковничьих знаков на синем мундире, рыжея головой и
бородкой; не было смеха и в глазах, направленных на бабушку. — Приносить
извинения не стану; лишь глупцы обижаются на ураган или пожар. Позвольте
только пожелать, чтобы у вас за всю войну не осталось о нас воспоминаний
худших, чем эти.
Он ушел. Мы услышали звон его шпор в холле и на крыльце, затем звук
копыт, затихающий, стихший, — и тут силы оставили бабушку. Она откинулась в
кресле, держась за сердце, закрыв глаза, и на лице ее крупными каплями
проступил пот; у меня вырвалось:
— Лувиния! Лувиния!
Но бабушка открыла глаза — и, открываясь, они уже нацелены были на
меня. Потом взгляд их переместился на Ринго — и снова на меня.
— Баярд, — сказала бабушка, прерывисто дыша, — что за слово ты
употребил?
— Слово? Когда это, бабушка? — Но тут я вспомнил, опустил глаза; а она
лежит в кресле, изнеможенно дышит и смотрит на меня.
— Не повторяй его. Ты выругался. Употребил непристойную брань, Баярд.
Ринго стоит рядом. Мне видны его ноги.
— Ринго тоже употребил, — сказал я, не поднимая глаз. Она не отвечает,
но, чувствую, смотрит на меня. И я проговорил вдруг:
— А ты солгала. Сказала, что нас нету здесь.
— Знаю, — ответила бабушка. Приподнялась. — Помогите мне.
Встала с кресла с нашей помощью. А зачем — неясно. Оперлась о нас, о
кресло — и опустилась на колени. Ринго опустился рядом первый. А потом и я,
и слушаем, как она просит Господа, чтобы простил ей сказанную ложь. Затем
поднялась; мы не успели и помочь ей.
— Подите в кухню, вынесите таз воды, возьмите жестянку с мылом, --
сказала она. — Новую.
Вечерело уже, — время как бы незамеченно настигло нас, позабывших о
нем, втянутых в грохот и переполох выстрела; солнце снизилось почти вровень
с нами, а мы стоим за домом, у веранды и вымываем, выполаскиваем от мыла
рот, поочередно зачерпывая воду тыквенным ковшиком и выплевывая ее прямо в
солнце. Выдохнешь воздух затем — и вылетает мыльный пузырь, но вскоре
пузыри у нас кончились и остался только мыльный вкус. Потом и вкус начал
иссякать, но сплевывать еще хотелось; а в северной дали виднелась гряда
облаков — голубая, смутно-тающая снизу и медно тронутая солнцем по верхам.
Когда отец весною приезжал, мы старались понять, что такое горы. В конце
концов он указал вдаль на облачную гряду — вот, мол, на что они похожи. И с
тех пор Ринго считает, что это Теннесси маячит облачной грядой.
— Вон они, горы, — сказал он, выплевывая воду. — Вон там Теннесси. Где
хозяин Джон воюет с явками. А далеко как.
— И такие дальние походы совершать всего-то из-за янки, — сказал я,
тоже выплюнув, выдохнув. Но все уже ушло — и пена, и невесомая стеклянная
радужность пузырей, и даже мыльный привкус.
Днем Люш подал повозку к заднему крыльцу и выпряг мулов; к ужину мы
погрузили уже в нее все, кроме одеял, под которыми проспим эту последнюю
перед дорогой ночь. Затем бабушка пошла наверх и вернулась в черном
шелковом воскресном платье и в шляпке, и лицо у бабушки порумянело, в
глазах появился блеск.
— Разве едем сейчас, вечером? — спросил Ринго. — Я думал, только утром
выедем.
— Да, утром, — ответила бабушка. — Но я три года никуда но выезжала;
уж Господь мне простит, что я принарядилась загодя.
Она повернулась (мы сидели в столовой, за ужином) к Лувинии:
— Скажи Джоби и Люшу, чтобы, как только поужинают, приготовили фонарь
и лопаты.
Разложив кукурузные хлебцы на столе, Лувиния пошла было к дверям, но
остановилась, взглянула на бабушку:
— Вы то есть хочете этот тяжелый сундук везти с собой аж в Мемфис?
Лежит себе с прошлого лета в сохранности, а вы хочете выкопать и тащить аж
в Мемфис?
— Да, — сказала бабушка, занявшись едой и не оборачиваясь уже к
Лувинии. — Я следую распоряжениям полковника Сарториса, как я их понимаю.
Лувиния стояла в дверях буфетной, глядя бабушке в затылок.
— Пусть бы оставался зарытый и целый, и я бы стерегла его. Кто его там
найдет, даже если опять сюда заявятся? Они ж не за сундук назначили
награду, а за хозяина Джо...
— У меня есть причины, — прервала ее бабушка. — Выполняй, что я тебе
велела.
— Хорошо. Но для чего вы хочете выкапывать сейчас, когда выезжаете
ут...
— Делай, что велела.
— Слушаю, мэм, — сказала Лувиния. Вышла. Я смотрел, как бабушка
ужинает — в шляпке, пряменько надетой на макушку, — а Ринго, за спиной у
бабушки, косил на меня зрачками.
— А почему б не оставить зарытым? — сказал я. — Зачем еще такая
тяжесть лишняя повозке. Джоби говорит, в сундуке весу тысяча фунтов.
— Вздор! — сказала бабушка. — И пусть даже десять тысяч...
Вошла Лувиния.
— Они приготовят, — сказала Лувиния. — А я хотела бы все ж таки знать,
для чего выкапывать с вечера?
Бабушка поглядела на нее.
— Мне сон приснился прошлой ночью.
— А-а, — сказала Лувиния с тем же выражением лица, что и у Ринго;
только Лувиния меньше вращает зрачками.
— Мне снилось, будто вижу из моего окна, как некто входит в сад, идет
под яблоню и рукой указывает, где зарыто, — сказала бабушка, глядя на
Лувинию. — Темнокожий некто.
— Негр? — спросила Лувиния.
- Да.
Лувиния помолчала. Затем спросила:
— А вы того некта признали?
— Да, — ответила бабушка.
— Кто ж он такой, не скажете?
— Нет, — ответила бабушка.
Лувиния повернулась к Ринго
— Иди скажи дедушке и Люшу, чтоб с фонарем и заступами шли на задний
ход.
Джоби с Люшем сидели в кухне. Джоби ужинал в углу за плитой, поставив
тарелку себе на колени. Люш молча сидел на ящике для дров, держа оба
заступа между колен, и сразу я его не заметил — его закрывала тень Ринго.
Лампа светила на столе, отбрасывая тень от наклоненной головы Ринго и от
руки его, трущей стекло фонаря, ходящей вверх-вниз, а Лувиния встала между
нами и лампой, уперев руки в бока и затеняя собою полкухни.
— Протри его как следует, — сказала она.
С фонарем шел Джоби, за ним — бабушка, за нею — Люш; мне видна была ее
шляпка, и голова Люша, и сталь двух заступов над его плечом. Мне в шею
дышал Ринго.
— Как считаешь, который из них ей приснился? — сказал он.
— А ты у нее спроси, — сказал я. Мы шли уже садом.
— Ага, — сказал Ринго. — Поди спроси у нее. Спорим, если б она тут
осталась, то ни янки бы, никто б другие не посмели полезть к сундуку, и сам
даже хозяин Джон поостерегся бы соваться.
Они остановились — Джоби с бабушкой, — и бабушка стала светить взятым
у Джоби фонарем, подняв руку, а Джоби и Люш вырыли сундук, закопанный в
летний приезд отца, в ту ночь, когда Лувиния привела меня и Ринго в спальню
и даже лампу не
...Закладка в соц.сетях
