Жанр: Электронное издание
Nastya09
... и который немедленно доложит ему,
если она будет слишком часто подолгу задерживаться в одной и той же палате.
Значит, Обориным должен заниматься кто-то другой. Но кто? Выбор-то не
особенно велик. Понятно, что это должен быть кто-то из "своих". А круг
этих людей очень узок. Главный врач клиники, патологоанатом, трое фармацевтов,
две медсестры, Бороданков и сама Ольга Решина. Главный врач, патологоанатом,
Бороданков и Ольга отпадают. Фармацевтов тоже трогать
нельзя, они работают очень напряженно, да и трудно придумать повод интенсивно
общаться с одним из пациентов, если учесть постоянные напоминания
об анонимности пребывания в отделении и о нежелательности контактов
пациентов с кем-либо, кроме врачей и медсестер. Остаются, стало быть,
медсестры, потому как никаких других врачей, кроме Александра Иннокентьевича,
в отделении нет.
Ольга понимала, что и с медсестрой дело вряд ли выгорит. Для того
чтобы ее визиты к Оборину выглядели естественно, нужно, чтобы между ними
сложилось хотя бы подобие близких отношений, а это, учитывая его роман с
Ольгой, вряд ли возможно. Обе медсестры были из числа тех самых "своих":
одна - жена фармацевта, другая - сестра главного врача. У них не было
никакого медицинского образования, даже среднего, жена фармацевта вообще
не имела за плечами ничего, кроме десяти классов средней школы, и раньше
работала машинисткой в каком-то учреждении, а сестра главного врача была
по образованию педагогом, учителем младших классов. Для работы в отделении
они вполне годились, потому что никакие специальные навыки здесь не
были нужны, уколов и прочих процедур никому не делали, а для того, чтобы
разносить в белоснежном халатике еду и микстуру, особая профессиональная
подготовка не требовалась. Для решения всех медицинских вопросов вполне
хватало самого Бороданкова и Ольги.
Конечно, медсестры - люди надежные, проверенные, заинтересованные в
деле, но на контакт с ними Оборин не пойдет. Значит, нужен новый человек.
Нужен мужчина.
Ольга вошла в парк, окружающий клинику, обошла вокруг центрального
корпуса и подошла к небольшому аккуратному двухэтажному зданию. На двери
стоял кодовый замок, но в последние полгода он работал только по сигналу
изнутри, из отделения. Нажатием кнопок снаружи открыть его было нельзя.
Такое правило ввел Александр Иннокентьевич. Она нажала несколько раз на
звонок.
- Кто? - послышался голос дежурного фармацевта.
- Это я, Ольга.
Замок зажужжал и щелкнул. Она толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь.
В глубине, между двумя колоннами, виднелась лифтовая шахта. Ольга услышала,
как загудел лифт. Через несколько секунд решетчатая дверь распахнулась,
в лифте стоял тот самый фармацевт, который открыл ей дверь.
Лестницы в корпусе не было, вернее, она, конечно; была, но находилась за
потайными дверьми, здание было спроектировано таким образом, что даже
если кто-то из посторонних и проникнет через входную дверь на первый
этаж, то на второй без ведома персонала он подняться не сможет. Дверь
лифта запиралась на ключ на первом этаже изнутри, на втором - снаружи.
Конечно, пациентам об этом не сообщали. К приходу каждого нового человека
готовились заранее, и, когда Александр Иннокентьевич приводил очередного
подопытного кролика, дверь корпуса была открыта, а лифт с распахнутой
дверью стоял на первом этаже. Это делалось ровно за три секунды до
их появления и столь же быстро приводилось в первоначальный вид, как
только за пациентом закрывалась дверь его персональной палаты.
Ольга прошла в комнату медсестер, повесила в шкаф плащ и весело кивнула
сестре главврача, закончившей ночную смену.
- Что у нас происходит? - спросила она, надевая халат и шапочку. -
Есть новости?
- Все спокойно, - ответила та. - Практически без изменений. Поэту
стало немножко хуже, он совсем ослабел, я его перед завтраком еле добудилась.
Режиссер пока творит, аппетит пропал несколько дней назад, но других
ухудшений нет.
- А юрист? Как он себя чувствует?
- Не жалуется, - пожала плечами сестра главврача. - Ест много. Вчера
работал почти до часу ночи, в половине первого попросил чаю и перекусить.
Я зашла к нему - бумаги по всей комнате, а он что-то на калькуляторе
считает. Труженик!
Она быстро переоделась, подкрасила губы, схватила сумку.
- Все, Оля, я побежала.
- Счастливо, - пробормотала Ольга машинально, не глядя на нее.
Через час после начала смены она зашла в палату к Оборину.
- Оленька! - радостно кинулся к ней Юрий. - Наконец-то! Я соскучился.
Он ласково обнял ее, заглядывая глаза и целуя. Ольга осторожно высвободилась
из его рук.
- Тише, Бороданков в коридоре, - сказала она вполголоса. - Как твои
дела?
- Отлично! Просто отлично.
- Работа двигается?
- Семимильными шагами. Ты даже не представляешь; как много я успел
сделать за эти дни. У меня такое ощущение, что если я пробуду здесь еще
две недели, то напишу полностью первый вариант диссертации. Правда, здорово?
- Здорово, - согласилась она. - А как ты себя чувствуешь?
- Ты знаешь, Олюшка, оказывается, не зря говорят, что работа - лучший
лекарь. Я никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. Голова не
болит, тахикардии и след простыл. Вот что значит регулярно питаться,
много спать и вести размеренный образ жизни.
- А что, раньше тебя беспокоили головные боли? - встревоженно спросила
Ольга.
- Постоянно. Каждый день к вечеру начинала болеть голова, а иногда и
днем. А здесь за четыре дня - ни разу. Просто удивительно.
- Я рада. Но ты не вздумай сказать об этом Александру Иннокентьевичу.
- Почему? - удивился Оборин.
- Он сразу же тебя выпишет. Раз у тебя все в порядке, то тебе нечего
здесь делать, понимаешь? Ты же пришел сюда потому, что плохо себя
чувствуешь и это мешает тебе работать над диссертацией. Мы с тобой его
обманули, теперь нельзя отыгрывать назад.
- Ладно, - согласился он. - Ты меня проинструктируй, что я должен ему
говорить, чтобы он меня не выпер отсюда.
- Жалуйся на слабость, головокружение, отсутствие аппетита.
- Ничего себе! - фыркнул Оборин. - Отсутствие аппетита! Да ему медсестра
скажет, что я все съел подчистую. У меня аппетит зверский, я даже
сегодня ночью просил сестричку принести что-нибудь поесть.
- А ты скажи ему, что силком заставляешь себя все съедать, потому что
понимаешь, как важно для поддержания сил нормально питаться. Мол, давишься,
мучаешься, но ешь. Понял? И физиономию делай кислую.
- Как скажешь.
- Все, дружок, я ухожу, у меня работы много.
Увидимся в обед. Бороданков с трех до пяти уйдет в центральный корпус
на консультацию, тогда я прибегу к тебе на часок. Договорились?
Оборин попытался было снова обнять ее, но она ловко увернулась, чмокнула
его в щеку и закрыла за собой дверь палаты. Оказавшись снова в коридоре,
она сунула ключ от двери Оборина в карман халатика и быстро
прошла в комнату, где была устроена лаборатория фармацевтов.
- Леня, какой состав давали юристу? - спросила она маленького круглоголового
очень смуглого человека.
- Сейчас посмотрю, - откликнулся он, отрываясь от какого-то хитрого
прибора и доставая с полки толстый журнал.
- Так, юрист... юрист... - бормотал он, листая страницы. - Вот,
юрист, двадцать девять лет, жалоб нет, хронические заболевания отрицает.
Этот?
- Этот, этот.
- Первый день - сорок второй вариант, начиная со второго дня - сорок
четвертый.
- А сорок третий?
- На сорок третьем у нас поэт. Александр Иннокентьевич сказал, что,
если сорок четвертый у юриста не пойдет, давать поэту сорок пятый, режиссеру
сорок шестой, юристу сорок седьмой.
- Хорошо, Леня, я поняла.
- А в чем дело, Ольга Борисовна? Что-нибудь не так?
- Нет-нет, все в порядке. Просто юрист в прошлый раз жаловался на недомогание,
и я подумала, что ему давали какой-то совсем неудачный вариант.
Она вернулась в комнату медсестер и заперлась изнутри. Ей нужно было
подумать.
Значит, у Саши получилось. Он сделал-таки этот препарат. Сорок четвертый
вариант лакреола не давал никаких неблагоприятных побочных эффектов,
не заставлял сердечную мышцу и сосуды головного мозга изнашиваться
с катастрофической скоростью. Он добился своего.
Но Юрий Оборин должен умереть, не выходя отсюда. Это даже не обсуждается.
А умереть он может только в том случае, если будет три раза в день
пить старую микстуру. Ему нельзя давать сорок четвертый вариант. И никому
нельзя. Пока. Для этого необходимо, чтобы Саша не узнал о том, что у
него все получилось.
Настя совсем завязла в текущих делах. Как назло, в начале октября посыпались
одно за другим изнасилования с убийствами. Ей был знаком этот
раннеосенний феномен: мальчики пятнадцати-шестнадцати лет возвращались в
Москву после каникул. Весь год они сидели в классе с девочками-ровесницами,
которые привыкли не воспринимать их всерьез, потом "отрывались" и
начинали общаться с совсем другими девочками, в том числе и постарше,
для которых были чужими и непривычными, а значит, воспринимаемыми достаточно
серьезно. С этими девочками приобретался определенный сексуальный
опыт, мальчики возвращались в свой класс, к своим ровесницам, обогащенные
новым стереотипом поведения и новыми знаниями, и тут же кидались во
все тяжкие доказывать одноклассницам и подружкам по двору, какие они теперь
взрослые и крутые. Процесс доказывания сводился преимущественно к
сексуальным посягательствам и дракам. Били мальчиков, которые нравились
девочкам, били самих девочек, которые позволяли кое-что до определенного
предела, а потом испуганно просили остановиться. Ну и убивали, конечно.
Днем ей пришлось поехать в отделение милиции в Южный округ, где произошло
сразу три "малолеточных" изнасилования. Нужный ей кабинет оказался
заперт, но характер доносившихся из-за двери шумов не оставлял никаких
сомнений по поводу того, что там происходило. Шла банальная пьянка, причем
посреди бела дня. Настя не стала стучать, зашла в соседний кабинет и
позвонила гуляющим сыщикам по телефону.
- Что у вас за праздник? - спросила она недовольно, понимая, что потеряла
время напрасно. Никакой работы сейчас не будет.
- Стукалкину вчера четырнадцать лет исполнилось, - объяснил ей оперативник,
к которому она приехала.
- Да, это повод, - не могла не согласиться она. - Но я, к сожалению,
уже приехала. Как поступим?
- Присоединяйся, - предложил ей хозяин запертого кабинета. - Я сейчас
открою.
- Ну открывай, - вздохнула Настя.
Жора Стукалкин был многолетней головной болью всего отделения. Только
за последний год на него было оформлено двенадцать материалов об отказе
в возбуждении уголовного дела. Он постоянно воровал, грабил подростков
помладше, участвовал в драках, но привлечь его к ответственности до достижения
четырнадцати лет было нельзя по закону. Преступление раскрывалось,
на это тратились силы и время, а потом следователь выносил, постановление
об отказе в возбуждении уголовного дела в связи с недостижением
виновным возраста уголовной ответственности. Но сам Стукалкин - это еще
полбеды. Самое неприятное заключалось в потерпевших, которых он ухитрялся
обворовать. Они постоянно обивали пороги в отделении, требуя вернуть
украденное и наказать виновного, они не желали мириться с тем, что Жорик
уже все съел, выпил, продал, проиграл в зале игровых автоматов и взыскать
ущерб с него лично как с малолетки нельзя, а пытаться брать за жабры
его непутевых алкашей-родителей бесполезно. Потерпевшие кричали на
работников милиции, топали ногами, а некоторые даже плакали и ограничения,
установленные уголовным законом, воспринимали не иначе как пустую
отговорку, спрятавшись за которую ленивые милиционеры просто не хотят
ничего делать. Если раньше таких чудных деток отправляли в спецшколы, то
теперь этим заниматься никто не хотел. Много бумаг, много возни, но в то
же время еще больше работы по другим делам, связанным с более опасными
преступниками, а людей, наоборот, мало. Раньше неблагополучными детьми
занимались хотя бы комиссии по делам несовершеннолетних, которые были
при исполкомах. А где они ныне? Школы тоже трудных подростков отторгают,
переходят на престижное лицейное образование, где учиться могут только
лучшие, иными словами - достаточно способные и имеющие родителей, которые
в состоянии платить за обучение. А худшие оказались никому не нужны.
Поэтому симпатяга Жорик Стукалкин терроризировал все отделение. Недели
не проходило, чтобы он не попался на очередном подвиге.
- Вот пусть только попадется! - с грозной решимостью повторял огромный
мускулистый капитан, поднимая рюмку. - Вот в первый же раз, как он
мне попадется, я его упеку на максимальный срок в колонию. Господи, какое
счастье, что теперь можно его в суд отправить! Давайте выпьем, ребята!
- Мечтатель ты, - грустно сказала женщина лет тридцати с усталым измученным
лицом и сильно накрашенными глазами. - Суды теперь добрые и демократичные,
они детишек любят и жалеют, особенно если у них родители
пьющие. Не будет тебе никакой колонии. Дадут ему какую-нибудь ерунду условно
и снова на мою шею повесят. Что в лоб, что по лбу.
Настя поняла, что женщина работала в службе по предупреждению правонарушений
несовершеннолетних.
- Не повесят, - горячился рослый капитан. - Я на все пойду. Я судье
взятку дам, только бы убрать этого мерзавца со своей территории.
Насте хотелось поскорее уйти отсюда. Она отозвала в сторонку того
оперативника, который был ей нужен, попросила дать ей материалы по изнасилованиям
и поклялась, что вернет их не позже чем завтра. В другой ситуации
она бы эти материалы, конечно, ни за что бы не получила. Ни один
опер свои материалы не показывает почем зря. Но, во-первых, сыщик из отделения
был нетрезв, а во-вторых, ему тоже очень хотелось, чтобы девица
с Петровки убралась отсюда побыстрее и не портила праздник. А ничего
секретного в материалах все равно не было. Поэтому тоненькая папочка с
записями легко перекочевала в Настану необъятную сумку.
На работу она вернулась хмурая и раздраженная, хотя сама не могла бы,
наверное, сказать, отчего у нее испортилось настроение. Не успела она
раздеться, как позвонил Леша.
- Слушай, тут в прихожей кипа газет валяется.
Они тебе нужны или можно выбросить?
- Выбрасывай. Это я со злости купила, чтобы отвлечься и не наорать на
Короткова.
Остаток дня Настя потратила на подготовку к ежемесячному анализу тяжких
насильственных преступлений по Москве и административным округам,
разложив перед собой справки, записи, статистические таблицы и карту города.
Она уже собиралась уходить, когда оперативник из Южного округа
"проснулся" после пьянки и позвонил.
- Слушай, мне материалы нужны. Я под горячую руку тебе отдал, не подумавши.
- Но я же обещала, что завтра верну. Завтра и получишь, - возразила
Настя.
На самом деле материалы ей были уже не нужны, она выписала из них
все, что представляло для нее интерес, и готова была их отдать, но впечатление
от визита в отделение было неприятным, и она упрямилась из необъяснимой
вредности.
- Не годится, - настаивал сыщик. - Мне нужно сегодня. Давай я подъеду
сейчас на Петровку, заберу.
- Куда ты поедешь? Девятый час уже. Я домой собираюсь.
- Тогда давай встретимся по дороге.
- Мне это неудобно. Мы же договорились - завтра. Завтра прямо с утра
я их привезу. Ты что, собираешься ночью с ними в обнимку спать? Все равно
ведь до утра ничего делать не будешь.
Они препирались еще некоторое время, но Настя злилась все сильнее и
поэтому не уступила. Выслушав в свой адрес массу "комплиментов" и швырнув
трубку, она сложила в сумку свои бумаги, натянула куртку и отправилась
домой.
Оперативник из Южного округа положил трубку и растерянно посмотрел на
человека, который сидел по другую сторону стола.
- Сегодня не отдаст. Только завтра с утра.
- Черт! - в сердцах выдохнул тот. - Зачем ей эти материалы? Что она с
ними делает?
- Не знаю, - пожал плечами оперативник. - Попросила, я и отдал сдуру.
Ее у нас все знают, она то и дело материалы берет. А зачем - мы и не
вникаем. Один раз была команда предоставлять ей сведения, с тех пор и
повелось.
- Короче, как хочешь, но дело должно быть сделано. Ты понял?
- Да понял я, понял, - махнул рукой оперативник. - Сделаем, не беспокойтесь.
У нее болела голова, и больше всего на свете ей хотелось забиться в
темный уголок, отвернуться к стенке и ни с кем не разговаривать. Она была
замужем всего пять месяцев, и сейчас с ужасом думала о том, что ее
ждет не пустая квартира, где можно помолчать и расслабиться, а Леша, с
которым нужно будет общаться. Впервые за эти пять месяцев Настя Каменская
пожалела о том, что вышла замуж. Ей до того сильно хотелось побыть
одной, что она чуть было не пошла пешком от метро до дома. При ее фантастической
лени четыре автобусные остановки, пройденные пешком, могли
бы приравниваться к подвигу, достойному занесения в книгу рекордов. Но к
подвигам она сегодня явно не была готова, поэтому всетаки села в автобус.
С Лешей Чистяковым она была знакома двадцать лет, из которых последние
пятнадцать он упорно делал ей брачные предложения. Двадцать лет стажа
зря не прошли. Алексею достаточно было одного взгляда на Настю, чтобы
понять, в каком она настроении.
- Ужин на плите, - сказал он. - Ты поешь одна, ладно? Мне нужно еще
немного поработать.
Она кивнула и слабо улыбнулась. Хорошо, что можно еще какое-то время
не разговаривать.
Леша ушел в комнату и сел за компьютер, а она стала разогревать еду.
Подцепив вилкой отбивную со сковороды, она вдруг заметила, что мясо на
сковородке уложено плотно, кусок к куску. Похоже, отсюда еще не брали
ничего. Выходит, Лешка не ужинал, ждал ее, но понял, что сейчас Настю
лучше не трогать, и мужественно отправил ее на кухню одну. Сидит теперь
голодный...
- Лешик, мне скучно! - крикнула она. - Поужинай со мной.
Муж так явно обрадовался, что она даже развеселилась. Нет, что ни говори,
а она правильно поступила, выйдя замуж за Чистякова. Настя быстро
достала еще одну тарелку, положила вилку и нож. Доставая хлеб из стоящей
на подоконнике хлебницы, она увидела аккуратную пачку газет, тех самых,
которые Лешка грозился выбросить.
- Чего ж ты их не выбросил? - спросила она, показывая на газеты. - Ты
же собирался.
- Я их решил сначала почитать, расстроился и забыл как-то.
- Расстроился? Почему? Страна стоит на пороге экономического краха?
Или ты боишься, что в декабре мы выберем не такую Думу, как тебе хочется?
- Я прочитал интервью с руководителем одного из банков. Он жалуется
на то, что растет компьютерное мошенничество. Дескать, ждал новую
компьютерную программу для защиты банковской информации, а та организация,
которая должна была эту программу поставить, говорит, что талантливый
программист, работавший над программой, скоропостижно умер, не успев
закончить работу.
- И что тебя так огорчило?
- А там названа фамилия этого программиста.
Это Герка Мискарьянц, мой сокурсник. Потому я и расстроился. Он ведь
молодой совсем, наш с тобой ровесник. Знаешь, я вспомнил, как он с первого
курса встречался с одной девчонкой с филфака. Герка был однолюб, он
на ней потом женился. И он так трогательно за ней ухаживал... Представляешь,
каково ей - в тридцать пять лет остаться вдовой.
Настя неторопливо доела свою отбивную, размышляя над тем, почему ей
так не понравилось то, что сказал Леша. Ведь ничего нового она не узнала,
о смерти Германа Мискарьянца ей было известно еще несколько дней назад,
когда Тарадин рассказывал об убийстве Карины. Но что-то не понравилось,
что-то насторожило. Она знала, что теперь это неведомое "что-то"
будет терзать ее и мучить, лишая сна и не давая сосредоточиться ни на
чем другом.
- Я, наверное, тебя еще больше огорчу, если скажу, что его жена тоже
умерла. Ее убили, - сказала Настя, наливая себе кофе.
- Господи! - ахнул Леша. - Вот несчастье-то на семью! А за что ее?
- Пока не знаю, могу только догадываться. А ты думал когда-нибудь о
том, что когда внезапно умирают молодые, то очень многое вокруг начинает
разрушаться? Нет, правда. Человек в социально активном возрасте связан с
окружающим миром тысячами живых нитей, которые с его смертью рвутся в
один момент. Я хочу сказать, что жизнь такого человека входит обязательным
элементом в чьи-то планы, хотя это звучит, может быть, несколько
механистически. У него есть родители, которые надеются, что он скрасит
им годы увядания. У него есть человек, который его любит и рассчитывает
прожить рядом с ним свою жизнь, рассчитывает на его помощь и поддержку.
Есть дети, которые вправе ожидать, что их вырастят и. дотянут хотя бы до
совершеннолетия. Есть дело, которое он делает, и от результатов этого
дела тоже ктото зависит. У пожилых людей все уже не так. Их любят, о них
заботятся, ими дорожат, но их смерть не превращается в такую трагедию,
как внезапная гибель молодых. Ты не согласен?
- Я не думал об этом в таком аспекте, - покачал головой Леша. - Но,
наверное, ты права. Тебе с этим чаще приходится сталкиваться. Все-таки
молодые чаще погибают, чем умирают сами. Хотя в последнее время, по-моему,
среди них смертность тоже высокая.
- С чего ты взял? - удивилась Настя. - Ты смотрел статистику?
- Нет, я прочитал твои газеты. Оказывается, это иногда бывает очень
полезным.
- И что в газетах?
- То и дело мелькают фразы типа "потеряли молодого талантливого режиссера",
"ушел в расцвете творческих сил" и так далее.
- Но ведь и раньше так было.
- Было, но не с такой интенсивностью. У тебя шесть газет за два дня,
и в них эти фразы про разных людей встретились раз пять, наверное. Годовая
норма на творческих работников.
- Ну уж и годовая, - улыбнулась Настя, и в этот момент поняла, что же
ей так не понравилось в рассказе о талантливом программисте Германе Мискарьянце.
Николай Саприн чувствовал, что утратил контроль над ситуацией. Он нашел
Тамару, он сделал практически невозможное, если учесть, что Тамара
приложила максимум усилий к тому, чтобы исчезнуть бесследно. Но Саприн
умел искать, и он ее нашел. И что же теперь? Сидеть и ждать у моря погоды?
Если б он знал, что все так обернется, он бы вообще не стал браться
за работу по поиску и устранению Коченовой. То есть понятно, что найти
ее и заставить умолкнуть все равно нужно, но он сделал бы это сам, не
будучи ни от кого зависимым, и сделал бы хорошо. Правда, бесплатно. А
ему так нужны деньги для Иринки! Только из-за этих проклятых денег он и
позволил Дусику себя нанять. А коль позволил нанять, коль добровольно
пошел в услужение, то должен слушаться хозяина, не своевольничать, а то
ведь можно и денег не получить, если что не так. Что же у Дусика там
случилось, что он велел пока не трогать Тамару до особого указания?
Николай жил в райцентре в пятидесяти километрах от поселка нефтяников.
Тамару он видел несколько раз - она приезжала в райцентр за покупками
вместе с немецкими рабочими, но на глаза ей старался не попадаться,
хотя наблюдал за ней внимательно. По результатам этих наблюдений он уже
составил примерный план, как убить Тамару таким образом, чтобы подозрение
пало на одного из немцев. По тому, как шли люди в группе, как разговаривали,
как смотрели друг на друга, даже по тому, как они рассаживались
в микроавтобусе, Николай точно определил, с кем из них спит Коченова.
Таких было трое. По меньшей мере трое, мысленно поправил себя Николай,
потому что Тамара приезжала в райцентр три раза с разными группами
немцев, и в каждой из этих групп Саприн безошибочно вычленял одного, который
считал, что имеет на Тамару кое-какие права. Так что классический
случай убийства из ревности можно было инсценировать без труда. И он готов
был сделать это в любой момент. А тут какая-то отсрочка непонятная...
Саприн нервничал, потому что время шло, и ребеночек в животе у Иринки
рос, и муж ее Леня мог потерять с таким трудом найденную хорошую работу
по специальности, потому что им нужно было переезжать в другой город и
покупать жилье, которое соответствовало бы его служебному статусу. Первый
взнос за дом он им обеспечил, а на второй денег уже не было. И взять
негде - нищим эмигрантам кредит в банке на покупку дома не дадут.
Каждое утро он ходил на почту и звонил Кате, это было единственным
радостным событием за весь день. Катя просила, чтобы он звонил пораньше,
с восьми до девяти утра, потому что в это время Дусика гарантированно не
было. Она была ласкова с ним, говорила, что скучает, но Николаю казалось,
что с каждым днем ее голосок делается все прохладнее. Немудрено,
чего ж еще ждать, когда пришел один раз с цветами, налетел как ураган,
затащил в постель, предложил выйти замуж. Несерьезно, похоже на мальчишество.
Конечно, она не может ждать его долго.
Нельзя после таких поступков исчезать. Нужно или сразу идти дальше,
или уже ни на что не рассчитывать. Саприн чувствовал себя виноватым перед
ней, потому что понимал, что, встретившись с Дусиком поутру у Катиного
подъезда, навлек на нее праведный гнев. По уму, после этого надо
было бы забрать ее из этой квартиры, от Дусика. А он оставил ее один на
один с ревнивым любовником и уехал, и, хотя сама Катя в телефонных разговорах
ни разу не обмолвилась об этом, Николай знал, что отношения там
складываются непросто. А все из-за его дурацкого порыва.
Он снял комнату у пожилых казахов, мужа и жены, дом которых окнами
выходил на площадь - так торжественно именовался заасфальтированный пятачок,
на котором шла наиболее оживленная торговля. Именно сюда в первую
очередь подъезжали машины с нефтяниками. Шофер оставался в кабине и дремал,
а немцы дружной толпой начинали обход крошечного городка в поисках
мыла, зубной пасты, крема для бритья, продуктов, выпивки. Саприн большую
часть времени проводил, сидя на старень
...Закладка в соц.сетях
