Жанр: Электронное издание
forself
... ее во сне, а с
девяти утра и до восьми вечера они снова будут вместе. Мила заполнила его жизнь
целиком, вернее, ту часть жизни, которая неподконтрольна отцу. И как же он
может начать ухаживать за другой женщиной? За чужой, незнакомой и совсем ему
ненужной? Да еще и в два раза старше.
- Он вернулся, - послышался из соседней комнаты голос отца. - Ты
слышишь, Костя?
- Слышу.
- Как только она выйдет с собакой, я тебе скажу.
- Ладно.
Через некоторое время отец заглянул в его комнату и недовольно
поморщился, увидев сына лежащим на кушетке.
- Я думал, ты занимаешься.
- У меня завтра нет семинаров, одни лекции, - соврал Костя,
отлично помнивший о предстоящей контрольной.
- Все равно нужно заниматься каждый день.
- Мне нужно подумать, пап, - вывернулся он. - Ты же меня
озадачил, и мне нужно все продумать как следует.
Отец смягчился, взгляд потеплел.
- Ты будешь ужинать? Разогреть тебе?
- Не хочу, спасибо.
Врет он все, он голоден как волк. Но почему-то Косте сейчас
совсем не хочется сидеть с отцом на кухне за одним столом. Почему-то отец стал
ему неприятен. Наверное, это пройдет. Лучше он потерпит, а потом, когда
вернется, поужинает вместе с мамой. Или один. Или ляжет спать совсем без ужина.
Но сейчас, именно сейчас, прежде чем он начнет знакомство и разговоры с
ненужной и уже заранее отвратительной ему женщиной, он хочет побыть наедине с
собой и подумать о Миле. Пока еще он имеет право думать о ней честно, не кривя
душой и не обманывая ни себя, ни ее, ни ту незнакомую и ненужную ему женщину.
Через пару часов такого права у него уже не будет, и надо ловить последние
минуты, последние мгновения чистого и искреннего счастья.
- Костя, она вышла. Давай одевайся и иди к ней.
Ну вот и все. Сейчас все начнется. И все кончится.
НИКА
Ну почему этот бесконечный день никак не закончится и не оставит
меня в покое? Мне кажется, он истязает меня с каким-то садистским наслаждением.
И не в том дело, что я хочу спать, это-то как раз ерунда, работая на “Скорой”,
я привыкла к суточным дежурствам.
Я уже собралась было выйти с Аргоном на прогулку, сладко мечтая о
том, как дам ему полчаса, не больше, на отправление всех необходимых
надобностей и потом приму душ и лягу спать. Правда, Великий Слепец почему-то до
сих пор не объявился, но я надеялась, что, пока я буду гулять, он придет. Может
быть, Наталья даже сама его покормит. Ну, в крайнем случае я подам ужин и уж
потом...
Но не тут-то было. Увидев, что я одеваюсь в прихожей, Наталья
выплыла из гостиной и зачем-то прикрыла за собой дверь.
- Ника, вы, когда возвращались домой, не видели внизу машину
Павла Николаевича?
Вопрос поставил меня в тупик. Во-первых, Гомер держит машину в
гараже-”ракушке” в двадцати метрах от подъезда, и, даже если она там и стояла,
увидеть ее я все равно никак не могла. А во-вторых, откуда вообще такой вопрос?
Что, у Натальи есть основания полагать, что ее драгоценный супруг вернулся,
поставил машину, но домой не пошел, так, что ли? А куда же он пошел? К
любовнице в соседнем подъезде? Бредятина.
Я ответила, что машины не видела.
- Сходите посмотрите, - не то попросила, не то велела Мадам.
- Но у меня нет ключей от гаража.
- Зачем вам ключи? Возьмите фонарик и посветите в щель. Если
машина там, вы ее увидите.
Смысл происходящего остался для меня пока неясным, но я взяла за
правило в этой семье не задавать лишних вопросов, чтобы, не дай бог, в один
прекрасный момент не стать неудобной.
Я достала из шкафчика в прихожей фонарик и потянулась за
поводком, но Наталья меня остановила:
- Ника, сначала посмотрите машину, вернитесь и скажите мне, а
потом пойдете с Аргоном.
Да что ж это такое-то! Почему она не может подождать, пока я
выгуляю собаку? Если ей так не терпится, пошла бы сама да и посмотрела, стоит
машина в гараже или нет, а не гоняла меня туда-сюда. Ладно, Кадырова, заткнись,
ты прислуга, и твое дело телячье.
Аргон, крутившийся рядом, посмотрел с обидой, когда я стала
открывать дверь. Что же это делается, граждане-товарищи?! Время самое что ни
есть “гулячее”, половина одиннадцатого, и Ника уже оделась и даже поводок
трогала - и что теперь? Все отменяется? До утра, что ли, терпеть?
Я спустилась вниз, подошла к “ракушке” и посветила в щель.
Странно, но машина Гомера действительно была на месте. А где же он сам? Может,
он ее и не брал с утра?
Но тогда это означает, что Павел Николаевич уже с утра знал, что
собирается “нарушать режим”. Ох ты, доля моя горькая, выходит, мне еще и
встречать его придется!
Прощайте, мечты о горячем душе и теплой постели, о покое и
тишине.
- Машина на месте, - сообщила я как можно спокойнее, вернувшись в
квартиру.
- Ника...
Ну все понятно. Как я и предполагала.
- Наталья Сергеевна, вы хотя бы приблизительно знаете, когда
вернется Павел Николаевич?
- Не знаю. - Она отвела глаза. - Но зато я знаю, где он и с кем.
Он в сто десятой квартире на девятом этаже.
Там живет его одноклассник. Вернее... Он там раньше жил, он уже
давно уехал в Австрию, здесь осталась его сестра. Когда он приезжает в гости,
он всегда звонит Паше... Павлу Николаевичу...
- И сейчас он в Москве? - уточнила я.
- Я его видела вчера. Он здесь. Я думаю, они столкнулись
случайно, у подъезда, когда Павел Николаевич уже шел домой. Ну и Миша затащил
его к себе. Иначе Павел Николаевич предупредил бы меня, что задерживается.
А так знаете ведь как бывает... Кажется, что заходишь на минутку
и что уже сейчас уйдешь, и еще минутка, и еще...
И не замечаешь...
Ты моя золотая. Как же ты его оправдываешь! Интересно только,
перед кем - передо мной или перед собой? Квартира на девятом этаже. И что мне
делать-то прикажете? Идти вызволять его оттуда? Или сидеть на девятом этаже и
караулить, когда Гомер соизволит прекратить накачиваться водкой и соберется
домой? И тащить его оттуда на себе, чтобы он не свалился в пьяный беспробудный
сон где-нибудь возле лифта? Ну хорошо, допустим. А собака? Кто и когда будет с
ней гулять, если мне придется занять пост внутри здания? Черт бы вас взял,
Сальниковы большие и маленькие, с вашими тайными и явными проблемами, с вашим
гонором и вашими претензиями!
- Хорошо, Наталья Сергеевна, не волнуйтесь, я все сделаю.
Нежно-салатовый пеньюар всколыхнулся вокруг делающего поворот
тела, Наталья, вполне удовлетворенная моим обещанием, вернулась в гостиную, к
телевизору и журналам. Взяв Аргона на поводок, я вышла из квартиры и поднялась
на девятый этаж. Здесь тоже были две тамбурные двери, на каждой по два звонка.
Найдя две единички и нолик, я решительно надавила на кнопку. Не открывали
довольно долго, мне даже пришлось позвонить еще раз. Наконец загромыхали замки,
и мне открыла приятная женщина лет пятидесяти.
- Вам кого?
- Извините, пожалуйста, Павел Николаевич Сальников не у вас
случайно?
- А вы кто такая?
- Домработница. Жена Павла Николаевича волнуется, он до сих пор
не пришел с работы, но она видела вашего брата вчера и подумала, что они,
наверное, встретились.
- Еще как встретились, - обреченно вздохнула женщина. - Каждый
раз как встретятся, так расстаться не могут, пока все не выпьют. Вы хотите его
забрать?
Она так и сказала: забрать. Как забытую в гостях вещь, книгу,
например, или зонтик. Вероятно, смысл этого глагола состоял в том, что Павел
Николаевич уже плохо передвигается на своих двоих и транспортировать его можно
только с посторонней помощью.
Соблазн был велик. Схватить Гомера в охапку, дотащить до
квартиры, сдать с рук на руки Наталье и отправиться на “собакинг”. Через
полчаса вернуться и...
Но нет, нельзя. Вытаскивать мужа из пьяной компании дозволяется
только, жене, а никак не домработнице.
Престиж главы семьи, репутация, чувство собственного достоинства
- существует множество слов и понятий, при помощи которых выстраиваются
аргументы, объясняющие, почему мне нельзя входить в эту квартиру и забирать
Гомера.
- Как вы думаете, Павел Николаевич у вас еще долго пробудет? -
спросила я.
- Там еще много есть чего выпить, - очень серьезно ответила
сестра Гомерова одноклассника. - Я думаю, не меньше часа еще.
- Понимаете, мне нужно с собакой погулять, - торопливо заговорила
я. - А потом...
- Да я все понимаю, - женщина скупо улыбнулась, - я же сколько
раз видела, как вы с ним, с пьяным, на лавочке у подъезда сидите. Гуляйте
спокойно, час я вам гарантирую.
- А вдруг он раньше соберется?
- Не соберется. Я их знаю. В крайнем случае я его задержу. Года
два назад Паша так нажрался с моим Мишкой, что заснул прямо в лифте. Кто-то из
жильцов на него наткнулся, выволок на первом этаже из лифта, так Паша до утра
там и проспал. Правильно, конечно, что вы его в таком состоянии одного не
отпускаете. Это из-за детей, да?
- Нет, дети в курсе. Они уже большие, их этим не удивишь. Но у
отца Павла Николаевича больное сердце, и ему совсем не нужно видеть сына в
таком состоянии.
- Понимаю, - снова повторила женщина. - Так вы идите гуляйте. Вы
его где караулить будете? На своем этаже или на нашем?
- Лучше на вашем, так надежнее.
- Ладно, возвращайтесь, как погуляете, я вам стульчик вынесу.
Горячо поблагодарив неожиданную помощницу в моем деликатном деле,
я вывела страдающего и поскуливающего от нетерпения Аргона на улицу. Черт с
ним, с пьяным Гомером, зато у меня есть целый час тишины, кислорода и общения с
собственными мыслями, с которого меня постоянно сбивают, когда я нахожусь дома.
ан нет, Кадырова, рано ты размечталась! Если уж везет, как вчера, то во всем, а
если не везет, то тотально.
Даже такую малость, как час молчаливой прогулки, у меня отняли.
- Добрый вечер.
Передо мной стоял паренек лет двадцати, высокий, широкоплечий. И,
кажется, симпатичный, но в темноте апрельского вечера разглядеть его лицо в
деталях было трудновато.
- Добрый вечер, - вежливо откликнулась я.
- Вы меня не помните?
- Нет. А должна?
- Помните, я с вами на улице разговаривал? Про собаку спрашивал.
Вы мне сказали, что его зовут Аргон. Он еще руки мне лизал, помните?
Я вспомнила. Такой эпизод действительно был, но вот лица своего
тогдашнего собеседника я совершенно не помнила. Вполне возможно, именно этот
мальчик и был. Вполне возможно. Ну и дальше что?
- Да, помню, - кивнула я.
- Можно я с вами погуляю? - спросил паренек.
- А зачем?
Мне показалось, он не то смутился, не то растерялся.
- Понимаете... Я с родителями поссорился. Хлопнул дверью и ушел.
Конечно, я поступил как дурак. Куда уходить-то на ночь глядя? Мы вот в этом
доме живем, - он указал рукой на страшненького вида пятиэтажку, стоящую на
противоположной стороне улицы. - Вот я и решил просто погулять пару часиков,
пока они не уснут, потом вернуться. Детский сад, правда? Вроде я уже взрослый,
а иногда такие глупости делаю... Впрочем, говорят, что для своих родителей мы
никогда не становимся достаточно взрослыми. Как вы думаете, это правда?
Его выступление мне понравилось, в нем были самокритичность,
искренность и зерна здравого смысла.
- Думаю, что правда, - подтвердила я. - Правда, у меня своих
детей нет, так что собственным родительским опытом поделиться не могу. Но
наблюдение за другими семьями говорит о том, что это правда.
- Вы не замужем?
- Почему вы решили? - опешила я.
Конечно же, я не замужем, по крайней мере фактически, потому что
юридически мой брак до сих по не расторгнут и я считаюсь замужней дамой, но на
самом-то деле... А как он угадал, интересно?
- Вы сказали, что у вас детей нет, - объяснил паренек.
- Одно с другим не связано, - уклончиво ответила я. - Я замужем.
- Я часто вас вижу, когда вы с собакой гуляете, и утром, и
вечером, и вы всегда одна.
- Для выгула собаки двое не нужны. Это вполне можно делать
одному.
- А меня Костей зовут, - ни с того ни с сего сообщил мальчик. - А
вас?
- Вероникой.
Я подумала, не назваться ли мне полным именем-отчеством, все-таки
я намного старше, но потом решила не усложнять. И вообще, отчества - это такой
анахронизм, нигде в мире нет никаких отчеств, только имена и фамилии. А для
сохранения дистанции вполне достаточно обращения на “вы”.
- Я знаю, вы по вечерам с собакой на спортплощадку ходите. Так вы
из-за меня маршрут не меняйте, я с вами пойду, можно?
- Откуда вы знаете, куда я хожу с собакой по вечерам? - с
подозрением спросила я.
На самом деле подозревать этого мальчика мне было абсолютно не в
чем, было бы глупо предполагать, что он вынашивает коварную затею покуситься на
мою женскую честь, а больше у меня взять нечего.
- Я.., за вами наблюдал, - пробормотал он и снова смутился.
- Зачем? Зачем вы за мной наблюдали?
Мне стало интересно.
- Вы очень красивая, - проговорил он, преодолев смущение. - Я
хотел с вами познакомиться и не знал как, ходил за вами по пятам как дурак, а
подойти не решался.
Теперь мне стало не только интересно, но и смешно.
- Сегодня, значит, решился, - насмешливо констатировала я. - А
про ссору с родителями выдумал, да?
- Нет, я правда с ними поссорился, честное слово.
Может, поэтому и решился с вами заговорить. Обнаглел от стресса.
Это бывает.
- Вам сколько лет, Костя?
- Восемнадцать.
- А мне тридцать семь. Зачем вам со мной знакомиться? Что у нас
может быть общего?
- Но мы же все равно уже познакомились.
Резонно. И чего я, собственно говоря, колючки выставила? Мне уже
давным-давно никто не говорил, что я красивая. А слышать приятно. Хотя нет,
вру, говорил. Никотин. И не далее как вчера. Он сказал, что у меня приятный
голос, красивое лицо и отличная фигура. Но Никотин не в счет, в его возрасте
все женщины моложе сорока кажутся красавицами. А вот комплимент
восемнадцатилетнего мальчишки дорогого стоит, ведь женщины моего возраста для
его поколения - ветошь, негодная к употреблению. Только что мне делать с этим
комплиментом?
Куда его девать?
- Хорошо, - согласно кивнула я, - мы познакомились. И что мы
будем делать дальше?
- Встречаться, - легко улыбнулся Костя. По крайней мере, мне в
темноте показалось, что он улыбнулся. - Мы будем с вами по вечерам вместе
гулять с собакой и разговаривать. Вы будете рассказывать мне о себе, я вам - о
себе. И еще я буду дарить вам цветы и не буду обижаться, если вы, возвращаясь
домой, станете засовывать их в урну или в мусоропровод. Я ведь понимаю, вы
замужем, и эти цветы, принесенные с прогулки, вы мужу никак не объясните.
- Зачем же тогда дарить цветы, если вы заранее будете знать,
какая печальная участь их постигнет? Неужели не жалко?
- А чего их жалеть? Их все равно уже срезали, и жить им осталось
всего два-три дня. Срезанные цветы для того и предназначены, чтобы служить
знаком внимания и любви.
Опять же резонно. Мальчишка неглуп, это точно. Но насчет цветов,
которые он собирается дарить мне в знак любви, - это он погорячился.
- А без цветов никак не обойдемся?
- Если вам неприятно - я не буду их дарить, - очень серьезно
ответил он.
Мы дошли до спортплощадки, я отпустила Аргона и в нерешительности
остановилась. Делать разминку при постороннем мужчине, хоть и совсем
молоденьком, как-то не хотелось. С другой стороны, если он наблюдал за мной и
ходил по пятам, то наверняка сто раз видел, как я это проделываю, так что особо
стесняться-то нечего.
- Костя, если вы за мной наблюдали, то, вероятно, знаете, зачем я
прихожу сюда, - сказала я.
Он молча кивнул.
- Тогда не мешайте мне, пожалуйста. Идите погуляйте минут
двадцать, не отсвечивайте здесь.
Он послушно отошел. Я дождалась, пока его фигура скроется из
виду, сделала для проформы несколько наклонов, прыжков и приседаний, два раза
подтянулась на турнике и поняла, что сегодня заниматься своей физической формой
мне совсем не хочется. И не то чтобы я устала... А может, устала... Не знаю. Ну
ее, эту гимнастику, нет у меня больше сил ни на нее, ни на Наталью с ее
шантажистом, ни на Гомера с его пьянками, ни на Алену с ее беспредельным
идиотским выпендрежем, ни на собственную жизнь, безмужнюю, бездомную,
растоптанную и униженную.
Я даже не сразу поняла, что плачу. Сначала почувствовала, как
заложило нос и стало нечем дышать, а потом уже сообразила, что реву.
“Храни меня вдали от тьмы отчаяния, Во времена, когда силы мои на
исходе, Зажги во мраке огонь, который сохранит меня...”
Ровно через двадцать минут мальчик вернулся, но у меня уже не
было никакого настроения ни кокетничать с ним, ни даже просто разговаривать.
Всю обратную дорогу я угрюмо молчала, то и дело посматривая на часы, чтобы не
опоздать и не упустить Великого Пьяного Слепца.
Правда, хозяйка квартиры обещала задержать его, если он
попытается уйти до моего возвращения с “собакинга”, но я пока не знаю,
насколько надежны ее обещания. Знал бы этот милый юный мальчик с хорошей
фигурой и низким, вибрирующим от избытка гормонов голосом, знал бы этот
чудесный воспитанный мальчик, который считает меня очень красивой и собирается
дарить мне цветы в знак любви, что через очень короткое время я буду сидеть на
чужом стульчике перед чужой дверью, как попрошайка, которой из милости
предоставили возможность отдохнуть, и караулить чужого мужа, который напился
вдымину, не ворочает языком и с трудом шевелит ногами и который будет дышать
мне в лицо отвратительным перегаром и слюнявить мне щеку вонючим мокрым пьяным
поцелуем, не понимая, что я домработница, и принимая меня за некий приятный
сердцу гибрид жены и собутыльника. Знал бы этот мальчик, что, отмучившись с
транспортировкой и укладыванием чужого мужа в чужую постель, я буду принимать
душ в чужой ванной и спать под чужой крышей. Что в этой жизни у меня нет ничего
своего, кроме собственно жизни.
- Вы завтра вечером выйдете гулять? - робко спросил Костя на
прощание, видимо, не понимая, чего это я стала такой неразговорчивой.
- Выйду, куда ж я денусь, - усмехнулась я.
- А можно я к вам подойду?
- Попробуйте. Может быть, завтра у меня будет другое настроение.
- А утром? Вы же утром рано выходите, я до института успею...
- Попробуйте, - коротко повторила я и отправилась отлавливать
Гомера.
Сестра одноклассника Мишки обещание сдержала, на мой звонок
открыла дверь, вынесла табуретку и даже предложила чай и бутерброд. Чаю мне
хотелось, бутерброда тоже, но есть и пить, сидя под чужой дверью, показалось
мне настолько унизительным, что я отказалась.
Эпопею ожидания Великого Слепца и препровождения его в родные
пенаты я опущу, нет в ней ничего интересного и достойного внимания. К моменту
нашего возвращения Николай Григорьевич уже спал, и нужно было постараться не
нашуметь. Гомер моих намерений не разделял, говорил громко и двигался
неаккуратно, но вдвоем с Натальей нам кое-как удалось запихнуть его под одеяло,
не разбудив Старого Хозяина.
Вот и кончился этот безразмерный сдвоенный день.
Я приняла душ, впустила блюстителя режима Патрика, приткнулась
темечком ему под брюшко и попыталась уснуть. Получалось плохо. Перед глазами
стояли купюры, зелененькие такие, по сто, пятьдесят и двадцать долларов. Мне
кажется, я знаю “в лицо” каждую из них. Вот этими, по двадцать, мне заплатили
зарплату в тот месяц, когда у Патрика был дисбактериоз и я каждый день
засовывала ему в попку свечи, а в пасть - таблетки, причем сопровождалось это
тугим спеленыванием жалкого, но активного тельца, норовящего вырваться из моих
рук, и насильственным пропихиванием горькой таблетки прямо в маленькую розовую
глотку. Весь тот месяц я ходила с расцарапанными руками. А вот эту купюру в сто
долларов с крохотным чернильным пятнышком мне выдали за ноябрь прошлого года,
когда Николай Григорьевич решил расхвораться не на шутку, и дело уже почти
дошло до госпитализации, но Старый Хозяин уперся, мол, ни в какую больницу не
поеду, меня там залечат, все равно лучше Ники за мной никто ухаживать не будет
и все такое. Конечно, слышать это было приятно, но я понимала, какая
ответственность на меня ложится - выхаживать в домашних условиях больного,
место которого в стационаре. Я делала уколы, ставила капельницы, ежедневно
бегала в аптеку заправлять подушки кислородом, почти совсем не спала, боясь
пропустить что-нибудь важное, какое-нибудь изменение в состоянии Главного
Объекта.
А вот четыре купюры по пятьдесят долларов с идущими подряд
номерами, их я получила прошлым летом, в июне. Тополиный пух. От него не было
спасения, и от жары тоже, и приходилось выбирать между спасительным сквозняком,
моментально наносящим маленькие светлые сугробы во все утлы и на все ковры, и
чистотой в невыносимой духоте. Учитывая нездоровье Николая Григорьевича (всех
остальных целыми днями не было дома, а Алена вообще после окончания учебного
года уехала отдыхать на Мальту с подружкой и ее родителями), предпочтение
отдавалось сквозняку, и убирать квартиру мне приходилось дважды в день.
Каждую купюру я помню. И помню, когда и за что я ее получила. Это
был честный труд, ни одна зеленая бумажка не досталась мне даром, за просто
так.
И может быть, через несколько дней мне придется расстаться с
ними. Отдать их в чужие руки. И это будут отнюдь не руки продавца квартиры, для
которых деньги, собственно говоря, и предназначались. А вдруг никакого толку не
выйдет? Я деньги отдам, а скандал все равно разразится, и Николай
Григорьевич.., не дай бог, конечно.., и меня уволят. А вдруг скандал разразится
именно потому, что я влезла в это дело своими неумелыми руками и глупыми
мозгами? И получится, что я сама привела себя к краху. Как же поступить? Как
правильно?
“Дай мне силы, чтобы каждое мое действие было на благо других,
Дай мне силы, чтобы быть уверенной в моих мыслях, которые укрепят разум...”
Надеюсь, вам понятно, что и эта ночь не прервала невыносимо
длинного дня, он все продолжался и продолжался, не давая мне передохнуть,
расслабиться, набраться сил. Наступило утро среды, позади две бессонные ночи и
миллион горестных и пугающих мыслей, а сколько всего этого еще впереди?
Глава 7
НИКА
Среду я кое-как прожила, хотя, признаться, плохо помню, как
именно. Я что-то все время делала, куда-то ходила, то в магазин, то в прачечную
с тяжеленной сумкой, набитой постельным бельем, то на базар (тоже, кстати, один
из поводов для постоянных издевок со стороны Дениса и Алены - моя ташкентская
привычка называть рынок базаром), то в ДЭЗ за какой-то справкой для Натальи
(вот те крест - не могу даже вспомнить, за какой именно, голова была будто
песком набита: мозги тяжелые, тупые и неповоротливые), еще я что-то готовила и,
кажется, гладила... Нет, точно, гладила, только вот что? Не то сорочки Гомера и
Дениса, не то блузки Мадам, не то выстиранные кухонные полотенца, а может, все
вместе.
А еще я потихоньку, чтобы никто не слышал, звонила Назару
Захаровичу и спрашивала, нет ли новостей. Новостей пока не было, и это, как вы
сами понимаете, ни душевного спокойствия, ни ясности мысли не прибавляло.
Но организм у меня все-таки зайка, не дает глупой бабе истощить
ресурс до конца, не позволил мне третью ночь посвятить переживаниям, волнениям
и слезам. В среду вечером он уснул. Крепко, глубоко и безмятежно. И даже снов
посмотреть не дал, заставил меня отдохнуть по полной программе. Так что в
четверг утром я встретила наступающий день во всеоружии хорошего настроения и
прекрасного самочувствия. Да пропади оно все пропадом, и шантажист этот
поганый, и шмотки, и украшения, и деньги! У меня есть самая главная ценность -
моя жизнь, моя единственная безраздельная собственность, которой я могу
распорядиться так, как мне хочется, а разве этого мало? Деньги, в конце концов,
растрачиваются, вещи ветшают и ломаются, и как бы я ни старалась, они приходят
и все равно уходят, у них свои законы существования, повлиять на которые я не
могу. А законы, по которым существует моя жизнь, я устанавливаю сама.
Я - хозяйка своей судьбы. Не кто-то, не Олег, не Мадам, не
какой-то чужой дядька и уж тем более не шантажист, а я сама. Как я решу, так и
будет. В конце концов, нет неразрешимых проблем, есть неприятные решения Просто
мы не любим неприятные решения, мы любим, чтобы все было приятно и легко,
поэтому, когда приятно и легко не получается, делаем вид, что решения как бы не
существует вовсе. А оно есть.
Так что на утренний “собакинг” я выплыла лучезарной, спокойной,
уютной и мягкой, как меховые тапочки.
И про давешнего юного Вертера вспомнила только в тот момент,
ког
...Закладка в соц.сетях
