Жанр: Электронное издание
forself
...ительно не понять, это ты верно подметил.
Она остановила машину перед его домом и привычно подставила губы
для поцелуя. Костя поцеловал ее, но ответа не почувствовал. Словно девушка
хотела сказать ему, что внешне все останется как прежде, но на самом деле он
обидел ее глубоко и несправедливо.
- До завтра, - он неуверенно улыбнулся ей.
- До завтра, - ответила она без улыбки и уехала.
Поднимаясь по ненавистной лестнице в ненавистную квартиру, Костя
подумал, что к длинному перечню ненавистных объектов отныне прибавился еще один
- он сам. Он слабак и дурак, он не должен был поддаваться желаниям и эмоциям и
заводить отношения с девушкой, с которой не может быть до конца откровенным.
Это только вначале кажется, что можно безнаказанно врать и сохранять нежность и
теплоту, а потом-то все равно становится понятно, что “так” не выходит. Нужно
или взять на себя ответственность и все рассказать Миле, чтобы она поняла,
откуда взялось такое странное его расписание, и не сердилась, или поговорить с
отцом, объяснить ему про Милу, попросить совета.., или разрешения.., и быть
готовым выслушать от отца резкости и грубости, обвинения в том, что он не любит
брата и готов предать его интересы ради первой попавшейся юбки. И будет ссора,
перерастающая в затяжной конфликт, и все снова разрушится, даже иллюзия
пропадет, иллюзия единства семьи во главе с сильным, все знающим и все умеющим
отцом.
Эта иллюзия нужна маме. Вполне возможно, она нужна и Вадьке. И
она, безусловно, нужна Косте. И в том, что эта иллюзия вошла в конфликт с
Костиной личной жизнью, только его вина, Костина. Он сам виноват, кругом
виноват, и в том, что случилось с Вадиком, и в том, что только что произошло
между ним и Милой. И он ненавидел себя за это, за свою глупость и слабость, за
свое неумение жертвовать собственными интересами во имя семьи.
Отца все еще не было дома, но зато была мама.
- Ученик заболел, - пояснила она, видя удивление вошедшего в
прихожую сына - Так что сегодня я пораньше освободилась. Как Вадик?
- Нормально. Ждет тебя в субботу. Очень горюет, что папа не
приезжает. Мам, ты бы поговорила с отцом, а?
- О чем, сыночек?
- Ну, чтобы он к Вадьке ездил хоть иногда. А то Вадька думает,
что отец его презирает за слабость, за то, что он сделал.
- Сынок, папа знает, что ему делать, - тихо ответила Анна
Михайловна ставшей уже привычной фразой. - Я не могу ему указывать. Папа у нас
в семье главный.
- И ты в это веришь? - с неожиданной злобой воскликнул он. - Ты
сама-то веришь в то, что он главный?
- Ты что говоришь, Костя? - Голос матери стал строгим, в ней
проснулся педагог-воспитатель. - Ты сам себя слышишь? Как ты смеешь так
отзываться об отце?
- Смею. - Он почти захлебывался словами, перед глазами все стояли
глаза Милы, когда он произнес эти страшные, чудовищные по своей жестокости
слова: “Тебе этого не понять”. Это были глаза раненого животного, которое
подползло к человеческому жилью в надежде на помощь, а получило пинок кованым
сапогом в живот.
Какой же он подлец, как он мог так с ней разговаривать! - Смею,
потому что это все обман, самообман, понимаешь, мам? Никому не нужно то, что мы
тут делаем, ни Вадьке, ни мне, ни тебе. Для всех было бы гораздо лучше, если бы
отец устроился хоть на какую-нибудь работу, и мы жили бы у себя дома, и папа
ездил бы к Вадьке хотя бы два раза в неделю, и ты не бегала бы по урокам, а
вместо этого ездила бы к Вадьке или занималась домом.
Вот тогда это была бы нормальная семья. А сейчас мы только делаем
вид, что мы - семья и делаем одно общее дело. Да, мы делаем общее дело, но
только знаешь какое?
Не за Вадьку мстим, нет, мы отцом занимаемся, мы помогаем ему
почувствовать себя хозяином, главным. Что, не так?
Анна Михайловна не отвечала, она молча смотрела на сына, и из ее
широко распахнутых глаз катились слезы.
- Не плачь, мам, - попросил он упавшим голосом.
Весь пыл его разом улетучился, он снова начал чувствовать себя
негодяем, обидевшим человека. На этот раз маму. - Это я так, сгоряча. Я отца
люблю, но я же не слепой, я все понимаю...
- Раз ты не слепой и все понимаешь, - тихо сказала мать, - то
должен понимать все до конца. Вадику уже не поможешь, все, что могло с ним
случиться, уже случилось, а папе еще можно помочь выбраться из той ямы, в
которую он попал. И кто, как не мы с тобой, его самые близкие люди, должны
оказать ему эту помощь.
- Но не такой же ценой!
Костя снова начал заводиться, не обращая внимания на то, что они
с матерью так и стоят в полутемной прихожей.
- Какой ценой? Костик, о какой цене ты говоришь?
И в самом деле, о чем это он? О том, что он поссорился с Милой?
Так не навсегда же, они уже почти и помирились, даже поцеловались на прощание,
и она сказала, как обычно: “До завтра”. О том, что он живет какой-то странной,
несвойственной восемнадцатилетним парням жизнью? О том, что у него нет
мобильника, что он не может пригласить в гости приятелей или девушку, что не
может пойти на день рождения к сокурснице или всю ночь протанцевать в клубе?
Тоже мне цена! Даже говорить об этом стыдно.
- Я говорю о том, что ты работаешь как вол, чтобы мы имели
возможность снимать эту квартиру, - ответил он, краснея от мысли о том, что в
первую очередь под “ценой” подразумевал собственные неудобства, а о матери
подумал только потом.
- Это ерунда, папино самочувствие важнее.
- И для этого самочувствия он заставляет меня ухаживать за
какой-то старухой! - почти выкрикнул Костя. - Мам, у меня есть девушка, я ее
люблю, и я не хочу ни за кем больше ухаживать, втираться в доверие, придумывать
всякие фокусы... А отец сказал, что, если мне не удастся ее разговорить, мне
придется ее.., с ней.., в общем, ты сама понимаешь, о чем речь. Ты считаешь,
что это все - маленькая цена?
- Пойдем ужинать, сынок, - вздохнула Анна Михайловна. - Ты устал,
ты сердишься, никакого толкового разговора у нас не выйдет. Вот вернется
папа...
Ну конечно, вернется папа, и все встанет на свои места. Жена
пришла домой раньше и ждет заработавшегося мужа со службы, как и положено в
образцовых патриархальных семьях. Костя окончательно понял, что для мамы самое
главное - сохранить семью, вернуть тот распорядок, ту расстановку сил, которая
была много лет и при которой все друг друга любили. При которой отец был главой
семьи. Для мамы главное - психологический комфорт отца. Она - любящая и
преданная жена, готовая ради мужа на любые жертвы. И можно ли ее за это
осуждать?
Костя вяло сжевал приготовленный матерью ужин, стараясь не
смотреть по сторонам, чтобы не видеть стены с ободранными обоями, покрытую
неоттираемой ржавчиной кухонную раковину, прожженный незатушенными окурками
линолеум на полу и вообще все, что он ненавидел в этой квартире. После ужина он
послушно, выполняя указания отца, данные еще утром, сел у окна и уставился
невидящим взглядом на подъезд дома напротив. Он даже не сразу заметил, как
пришла Вероника в сопровождении какого-то дедка, они поговорили еще минут
двадцать, прогуливаясь вдоль дома, потом Вероника вошла в подъезд, а дедок
уковылял в сторону метро.
Вот какие ей нужны поклонники, а вовсе не Костя.
Отец пришел поздно, почти в одиннадцать, голодный и злой.
- Ничего не могу понять, - раздраженно говорил он Косте и Анне
Михайловне, - этот тип как сквозь землю провалился. Уж который день я его
караулю возле дома, куда он пришел после встречи с доцентом, - и ничего.
Там он не появляется, местные алкаши и бабки ничего про него не
знают, и доцент с ним больше не встречается. Придется снова сесть на хвост
доценту и ждать, пока они встретятся еще раз, другого выхода пока нет.
Ждать! Сколько же можно ждать? Еще месяц? Два?
Полгода? Сколько же им еще прозябать в этой дыре, пропитанной
духом убожества и неряшливости? Сколько еще Косте придется уворачиваться от
объяснений с Милой и с приятелями, нарываясь на издевки, подначки и откровенные
обиды? Сколько еще ему смотреть в печальные глаза брата Вадика и придумывать
бодрые слова насчет того, что отец его любит больше жизни?
- Костя, от тебя теперь многое зависит, - строго сказал отец. - С
этим якобы проректором мы пока зависли, так что действуй активнее, раскручивай
свою Веронику, выжимай из нее сведения.
- У меня не получается, - пробормотал Костя. - Она ничего про
мужа не рассказывает.
- Значит, плохо спрашиваешь, неизобретательно, скучно ведешь
беседу. Работа разведчика - творческая, требует немалого интеллекта, а ты
относишься к порученному делу как к повинности, которую надо поскорее отбыть и
улечься спать, - непререкаемым тоном заявил отец.
- Я не знаю, как вести с ней беседу, чтобы ей было, не скучно, -
огрызнулся Костя. - Она меня вон на сколько старше. Ты бы сам попробовал, тогда
бы и судил.
- А ты с мамой посоветуйся, она тебе подскажет, как и что нужно
говорить, чтобы заинтересовать женщину.
С мамой... Косте вдруг пришло в голову, что Вероника, за которой
ему велено ухаживать, всего на несколько лет моложе его матери, они же почти
ровесницы. И то, что отец заставляет его сделать, стало казаться ему уже
совершенно отвратительным. Он поймал взгляд матери, в котором надеялся
прочитать те же мысли, которые вертелись сейчас у него в голове, но глаза Анны
Михайловны выражали лишь настороженное внимание к мужу: все ли с ним в порядке,
не подвергается ли сомнению его главенство, не собирается ли ненадежный
помощник Костя устроить бунт на корабле и поколебать такой страшной ценой
восстановленное самоуважение отца. С неожиданной болью Костя осознал, что мать
ему сейчас не защитник, мать целиком на стороне отца, подыгрывает ему, делает
из себя ту самую свиту, которая играет короля. Что же получается? Отец им
помыкает, мать не защищает, Вадька болеет, и остался Костя совсем один. В такой
большой семье - и один. Неужели так бывает?
А отец, как обычно, ничего не замечает, ни Костиных взглядов на
мать, ни выражения ее лица. За все прожитые здесь месяцы у него выработалась
привычка сидеть у окна и смотреть за домом напротив. Даже разговаривая, он не
отрывает взгляда от окна и не поворачивается к собеседникам. И еду мама ему
приносит в комнату, и курит он здесь же, хотя дома, на ТОЙ квартире, мама
никогда не разрешала ему курить в том же помещении, где они спят. Теперь
разрешает, потому что комнат всего две, в одной живет Костя, в другой -
родители, а кухонное окно выходит на другую сторону, во двор, и из него не
виден дом, где живет Враг-доцент. Поэтому наблюдение отец ведет из той же
комнаты, где они с мамой спят, и много курит, и там постоянно открыта форточка,
поэтому в комнате всегда стоит ужасный холод. Но отец и этого, кажется, не
замечает, не кутается в теплые свитера, не зябнет и не жалуется.
- Иди, Костя, - жестко произнес отец. - Она вышла с собакой.
Одевайся - и вперед.
НИКА
- Не забудь про плов, - напомнил мне на прощание Назар Захарович,
- мы с Севой будем ждать.
- Не забуду, - искренне пообещала я. - Только я и вправду
представления не имею, когда мы сможем это организовать. И так я всю неделю
отпрашивалась под предлогом болезни, а если этим злоупотреблять, то ведь и
уволить могут. Зачем им больная домработница? Они себе лучше здоровую найдут.
- Ладно, - вполне, как мне показалось, добродушно ответил
Никотин.
Но его добродушие меня обмануло, вернее, оно таковым и не было, я
обозналась. И поняла это уже через секунду, когда рядом со мной зашагал не
добрый дядя Назар, а вкрадчивый и хитрый Аль Пачино из “Адвоката дьявола”.
- Ну что ж, все волнения у тебя позади, и теперь скажи-ка мне,
детка, начистоту: зачем тебе все это нужно было?
- Что - все? - недоуменно откликнулась я.
- Вся эта канитель с поисками шантажиста и уплатой собственных
денег. Ведь они у тебя не найденные и не в наследство полученные. Это когда ты
сам денег не заработал, с ними расставаться не жалко. А ты вот мне
порассказала, как они тебе даются, деньги эти, и я точно знаю, что не просто
так, не за красивые глаза своей Натальи ты их отдала.
- Так я ведь вам объясняла, дядя Назар: мне нужна эта работа, мне
жить негде, и ни на какую другую работу меня не берут, потому что у меня нет
прописки и вообще паспорт не российский. Вы что, забыли?
- Да нет, Ника, помню, с памятью у меня, слава богу, пока все
хорошо. Только не убедила ты меня. Не верю я тебе. Ты что, очень его любишь?
- Кого? - оторопела я.
- Да хозяина твоего, Павла Николаевича. Ты ради него все это
делала, да? Чтобы его спокойствие сохранить?
Или на отца его нацелилась, бережешь его здоровье, потому что
хочешь за него замуж выскочить?
Я расхохоталась. Ай да Бычков, ай да Никотин! А еще хвастался,
что в людях разбирается, что был хорошим опером! Ну это ж надо такое придумать:
я влюблена в Гомера! Или еще того покруче: нацелилась на вдовца с язвой,
ишемической болезнью и сердечной недостаточностью. Мол, старик все равно долго
не протянет, и останусь я при гражданстве, паспорте, прописке и жилплощади.
Неужели я в глазах Никотина выгляжу такой дрянью?
И не поэтому ли он сказал, что не женится на мне, да еще “шустрой
стервой” назвал?
- Да ну вас, дядя Назар, - сказала я, отсмеявшись и вытирая
выступившие слезы. - Вам надо романы про Анжелику сочинять. С чего это вам
такие бредни в голову пришли?
- Да с того, детка, что то, что ты сделала, называется
самопожертвованием, а с какого перелягу тебе жертвовать собой ради совершенно
чужих людей? И объяснения твои никуда не годятся, потому как могла ты
спокойненько взять свои кровно заработанные денежки и уволиться из этой семейки
к чертовой матери. Четыре с половиной тысячи зеленых долларов - сумма вполне
достаточная, чтобы перекантоваться несколько месяцев, а то и год-полтора, снять
жилье подешевле, в дальнем Подмосковье, и не спеша искать другую работу, где к
тебе и отношение будет более человеческое, и условия не такие драконовские. Не
приходило тебе в голову такое решение?
- Приходило, - согласилась я. - Только оно мне не понравилось.
- Почему?
- Оно сильно напоминает бегство с тонущего корабля. Наталья не
справилась бы с ситуацией, и за здоровье и жизнь Николая Григорьевича я бы не
смогла поручиться.
- А что тебе-то с его жизни и здоровья? Или ты все-таки на него
нацелилась?
Голос у Никотина был веселым, но прохладным. Даже холодным.
Холоднее, чем этот отнюдь не теплый апрельский вечер. А на пасхальную ночь
синоптики вообще заморозки до минус трех обещали...
- Я врач, дядя Назар, - просто ответила я. - Не могу я бросить
больного, которого мне доверили. Это во-первых.
- А во-вторых?
- Во-вторых, никакое это не самопожертвование.
Это, если хотите знать, чистой воды эгоизм. Я не ради Сальниковых
шантажиста искала, а исключительно ради себя. И больного я бросить не могу не
потому, что мне его жалко, а потому, что я себя потом уважать не буду.
Больной-то не пропадет, ему другую сиделку наймут. А вот что я с
собой делать буду, со своей совестью? А? Мне обязательно нужно себя уважать,
иначе я пропаду совсем.
- Да уж и пропадешь, - недоверчиво крякнул Никотин. - Тебя другие
уважать станут, этого вполне достаточно, самой не так уж и обязательно.
- Вот и нет, - возразила я запальчиво. - И другие тоже не будут.
Понимаете, дядя Назар, мир, в котором мы живем, - это огромное информационное
поле. Все, что мы не только делаем, но и чувствуем, в этом поле остается и
существует долгие годы, даже века. И мы эту информацию считываем и действуем в
соответствии с ней. Вот человек любит себя и распространяет вокруг себя
информацию: я чудесный, я замечательный, я достоин любви. Мы считываем, верим и
действуем соответственно.
Человек сам себя не уважает - мы принимаем информацию и тоже не
уважаем его. Вы же сыщик, хоть и в прошлом, вы же наверняка слышали про
экстрасенсов, которые помогают раскрывать преступления, а может, и сами
пользовались их помощью.
- Случалось, - усмехнулся Никотин. - Только начальство об этом
распространяться не велело, чтобы на смех не подняли.
- Вот видите. Экстрасенс - это человек, у которого способность
считывать такую информацию обострена до предела, а у нас у всех эта способность
тоже есть, только мало развита. Но вполне достаточно, чтобы не любить тех, кто
сам себя не любит, и не уважать тех, кто себя не уважает. Так вот насчет
самопожертвования я хотела сказать: когда человек всего себя вкладывает в
интересы других, в чужую жизнь, забывая о себе и своих интересах и
потребностях, он будто бы дает во внешний мир информацию, что-то вроде
послания, дескать, мне ничего не нужно, мне не нужны забота, внимание, любовь,
мне не нужно, чтобы со мной считались, у меня нет собственных потребностей. В
одной книжке я прочитала замечательную метафору: мир - это огромный ксерокс, он
просто копирует все то, что ты думаешь и чувствуешь.
И если ты думаешь, что тебе ничего не нужно, то ты ничего и не
получишь. Если ты скажешь: “Я хочу”, то жизнь оставит тебя в этом состоянии
надолго, если не навсегда.
Ты так и будешь хотеть, но желаемого не получишь.
- А как же? - удивился Никотин. - Что ж, по этой твоей
завиральной теории, и хотеть ничего нельзя? Ты же вот хочешь, чтобы у тебя был
свой дом и все остальное прочее.
- Так я не просто хочу, я делаю все, что нужно, чтобы У меня это
было. Понимаете разницу? Я отдаю свои деньги так, словно у меня их куры не
клюют и от меня не убудет, и мир эту информацию считывает. Если я считаю, что у
меня достаточно денег, то их и будет достаточно.
А если я буду жадничать и думать, что у меня их и без того мало,
так у меня их всегда будет недостаточно. В общем, хотите - верьте, хотите -
нет, но жизнью эта моя теория много раз проверена. Только следовать ей очень
трудно, поэтому я и плакала ночами. Вообще делать правильно обычно бывает
трудно. Легко только мастерам, а я не мастер.
- Мастерам? Это кто ж такие?
- Это те, у кого степень духовной зрелости высокая.
А я этим пока похвастаться не могу. Я самая обыкновенная. И я
ничем ни для кого не жертвую, потому как занятие это пустое. Я делаю то, что
нужно для достижения моей цели, и мир эту информацию считает и обязательно мне
поможет. Вообще-то, я понимаю, все это кажется вам чистой воды бреднями, но я
не настаиваю на том, чтобы верили в мои теории, тем более они и не мои вовсе, я
про них в некоторых книгах читала, и они мне понравились, показались
правдоподобными. Вы просто примите во внимание, что я сама в них верю и
действую исходя из них. А вовсе не из корыстных соображений женить на себе
Николая Григорьевича и не из страстной тайной и неразделенной любви к мужу
Натальи.
- Я не говорил, что она у тебя неразделенная, - ехидно заметил
Никотин. - Страстная и тайная - вполне может быть, но одновременно она может
быть и разделенной.
Ну Никотин! Ну точно - яд. Я даже возмутилась такой наглостью.
- Вы что же, полагаете, будто я могу тайком спать с хозяином?
Жить в доме, где меня приютили, есть их пищу и гадить хозяйке? Хорошего же вы
обо мне мнения, дядя Назар!
- Э-э-э, деточка, потише на поворотах, - осадил меня Назар
Захарович. - Перво-наперво, не надо овцой прикидываться, тебя не приютили, а
наняли домработницей с проживанием и столом, это все учтено в твоей зарплате,
так что никто тебе никаких одолжений не делал.
Или ты мне наврала, и все было не так?
- Нет, было так. Но все равно...
- А во-вторых, - перебил меня он, - сегодня у нас четверг,
познакомились мы с тобой в понедельник вечером, то есть сейчас вот только ровно
трое суток миновало. Ты вдумайся, Ника, трое суток всего, а если посчитать
часы, которые мы с тобой провели вместе, так вообще смешная цифра окажется. И
ты уже обижаешься, что я о тебе какого-то не такого мнения. А какое у меня
мнение-то может быть, если мы с тобой, считай, и незнакомы совсем? Что я о тебе
знаю? Только то, что ты сама мне рассказала. А ну как ты врала?
Он был прав, совершенно прав, этот морщинистый плешивый Никотин с
глазами уверенного в себе победителя, и мне вдруг стало так весело, как не было
уже давно.
Господи, мы знакомы трое суток, а на самом деле - и того меньше,
и я уже сегодня ухитрилась настырно, пусть и с оговорками, пусть и осаживая
себя, но думать о том, чтобы выйти за него замуж! Я что, с ума сошла? Где моя
голова? Где здравый смысл?
Он - потрясающий. Он действительно уникален.
И наверное, он не преувеличивал, когда говорил, что был хорошим
опером. Потому что за три встречи и несколько часов общения он сумел создать в
моих глазах такой образ, который невозможно ни разрушить, ни затмить.
Может, это все ложь, и на самом деле он совсем не такой, это все
игра, спектакль, театр одного актера, но за несколько часов слепить из себя
человека, которого, кажется, знаешь сто лет и готов еще сто лет любить, - это
тоже надо суметь. Для этого нужен талант. И убедил он меня до такой степени,
что я ухитрилась возмутиться его “каким-то не таким” мнением о себе. Это ж
надо! То есть мое ощущение давнего знакомства было действительно сильным, если
я поверила в то, что за время этого знакомства Никотину следовало бы меня
узнать получше и не строить в мой адрес всяческих чудовищных предположений.
Давясь хохотом, я пересказала ему на словах свои быстро
мелькнувшие мысли, и теперь мы с ним смеялись Уже вдвоем.
А потом мы распрощались. Я пообещала позванивать и не забыть про
плов, дядя Назар ничего не обещал, только по руке меня похлопал. И сказал
напоследок - Удачи тебе, детка. Если будет нужна помощь - ты знаешь, кого
просить.
Дома все было спокойно, за время моего отсутствия
катастрофических разрушений не произошло. Даже Аргон, обожравшийся днем конфет,
мирно спал на своей подстилке под воздействием антигистаминного препарата, и
никаких волдырей ни на его морде, ни на боках я не обнаружила. И Николай
Григорьевич чувствовал себя удовлетворительно, сегодня его кормили правильно и
кастрюльки не перепутали. И даже паскудник Патрик ухитрился воздержаться от
сведения счетов с предательницей Аленой.
Всех укормив и все перемыв, я принялась будить Аргона для
вечернего “собакинга”. Жаль, конечно, пусть бы пес поспал, но ведь писать-то он
рано или поздно захочет, и если сейчас проявить жалость и либерализм, то
придется выводить его среди ночи. А я, между прочим, тоже человек, и не хуже
прочих-некоторых, я по ночам все-таки спать предпочитаю.
Растолкав собаку, я повела его на улицу. Аргон был, естественно,
вялым, бегать и интересоваться окружающим миром не хотел совершенно, быстро
справил свои неотложные нужды и весьма недвусмысленно давал понять, что пора бы
и возвращаться к подстилочке и сладкому сну. Я, в принципе, не возражала, мне
тоже хотелось лечь и расслабиться. Но тут на горизонте показался юный Вертер по
имени Костя. Унылый, такой же вялый, как мой Аргон, и чем-то ужасно
раздраженный. Наверное, его конфликт с родителями принял затяжной характер.
- Что с вами, Костя, вы не больны? - вежливо спросила я.
- Наверное, болен, - не то согласился, не то предположил мальчик.
- Голова тяжелая, и настроение паршивое.
- Температуры нет? Не измерял?
- Вроде нет.
- Не знобит? Ноги не ломит?
- Да нет, кажется.
- Значит, переутомился, перезанимался, - успокоила я его. - У
студентов это часто бывает, вы же не умеете планировать и распределять
нагрузку, неделями дурака валяете, потом кидаетесь наверстывать перед рубежным
контролем, ночами не спите, поесть забываете, память напрягаете. Типичная
картина. Шли бы вы спать, Костя.
Дело-то к полуночи, а вам вставать рано. И не вздумайте завтра
утром гулять со мной, выспитесь как следует.
Может, я ничего и не понимаю в людях, я, конечно, не Назар
Захарович Бычков и хорошим онером никогда не была, но голову могу дать на
отсечение - Косте явно нравилось то, что я говорила. Нравилось, что можно, не
теряя лица, развернуться и возвращаться домой. И нравилось, что можно завтра не
вскакивать ни свет ни заря, чтобы погулять со мной и с собакой. То есть мальчик
поддался порыву, вполне вероятно - под влиянием ссоры с родителями, когда
захотелось уйти из дома, но непонятно - куда, познакомился со мной, признался в
своих симпатиях (не стану употреблять в данном контексте выражение “признался в
своих чувствах”, ибо оно звучит сомнительно и не совсем уместно), попросил
разрешения гулять со мной по утрам и вечерам, а теперь не знает, что с этим
делать. Вроде бы какие-то обещания дал, вроде бы взрослый мужчина со взрослой
влюбленностью
...Закладка в соц.сетях
