Жанр: Электронное издание
molnii
...ежима
другим, возможно, более жестоким по отношению к России. Да и сплотить оппозицию
в один кулак никогда не удастся, в первую очередь из-за национального характера,
из-за разрозненности по тейпам, каждый из которых мнит себя главенствующим,
каждый втайне стремится заручиться поддержкой российской власти…
Головеров пока молчал, не противился своему командиру, скрывал
недовольство; а критическая масса его медленно накапливалась и делала
собственную жизнь бесполезной.
Служба безопасности режима чистила дома от подвала до чердака, постепенно
приближаясь к тому, где находился Глеб. Всех русских выселяли насильно, без
вещей - доносился крик, плач, забористый мат, а иногда и выстрелы. Люди уходили
от своих домов пешими, с легкими чемоданами и сумками, с детьми и стариками.
Несколько раз Глеб выцеливал из "винтореза" фигуры бойцов национальной гвардии с
зелеными повязками на головах и давил не спуск, а свое желание выстрелить. К
вечеру третьего дня они вошли в подъезды дома, предварительно оцепив его со всех
сторон, и начали сортировать население. Головеров укрылся за кирпичной трубой
вентиляции, чтобы сохранить возможность передвигаться. Через несколько минут на
чердак поднялись двое с фонарями и начали тщательно проверять все углы и ниши,
ворошили мусор, разгребали старые подшивки газет, исследовали пространство за
стропилами; по их поведению становилось понятно, что они не просто обыскивают, а
ищут что-то конкретно. Это было лишним подтверждением, что Кастрат работал на
двух хозяев. Решившись на террор, Глеб выдавил из личного друга Диктатора все
сведения относительно передвижений президента. Кастрат кое-что рассказал, и его
информация подтверждалась радиоперехватом, но наверняка одновременно намекнул
Диктатору, что на него готовится покушение. Он был не так глуп, чтобы не понять,
для чего Интерполу нужны маршруты движения и манеры поведения друга. Впрямую он
предупредить не мог, иначе бы выдал себя, а вот насторожить, застраховаться от
случая - вполне.
Гвардейцы остановились у слухового окна, через которое Глеб вел наблюдение
за дворцом и прилегающей к нему территорией, обследовали битый кирпич на полу -
искали следы, и раму с двумя разбитыми глазками, которая легко вынималась, стоит
лишь отогнуть два гвоздя. О чем-то коротко поговорили на чеченском, верно, чтото
насторожило их. Опустившись на колени, они медленно стали осматривать пыль,
вот лучи их фонарей замерли на одном месте - кажется, нашли отпечатки ботинок…
Один из них резко встал и сделал несколько шагов к выходу - сейчас здесь
будет толпа! Глеб поднял пистолет: усмиренный глушителем звук выстрела прозвучал
легким хлопком. Оставшийся у следа гвардеец привстал и тут же опрокинулся
навзничь с пробитым виском, а тот, что уходил, обернулся и словно наткнулся лбом
на пулю. Головеров, не медля ни минуты, отволок убитых в разные углы, закидал
мусором и старыми газетами, присыпал следы крови и, разобрав "винторез", убрал в
футляр. Уходить пришлось через подъезд - пожарная лестница оказалась перекрытой
гвардейцами, и благо, что на лестнице стояли шум и рев выселяемых людей, суета,
чемоданы, узлы с тряпьем. Но во дворе, где уже была толпа с наспех, словно при
пожаре, прихваченными вещами, он чуть не угодил в руки спецслужбы. Чеченец в
гражданском вызвал его из толпы, отвел к крытой машине и потребовал документы.
Глеб выстрелил в упор, придержал труп и сунул его за колесо - все на глазах у
перепуганных русских мужчин, глядящих из-под брезента кузова. Показал им кулак и
тихо ушел через детскую площадку в соседний двор.
Здесь, на краю села место было надежнее и безопаснее. Глеб давно заметил в
России странную закономерность: коровники в колхозах ставили обычно на самых
лучших местах, где впору ставить храмы. И тут заброшенная ферма оказалась на
горе, откуда в дождливую погоду разжиженный навоз стекал ручьями в село,
расположенное внизу. Обзор был великолепный, можно было отслеживать каждого
человека, выходящего или входящего на центральную усадьбу колхоза. И была еще
запасная позиция на водонапорной башне, стоящей на скотном дворе, откуда можно
было вести снайперский огонь по учебному центру, ибо с высоты открывался южный
склон горы, на котором стоял бывший пионерский лагерь. Труднее всего было с
продуктами: то, что Глеб сумел привезти с собой, съел за три дня и уже сутки
лежал голодный. Попробовал есть сырые шампиньоны, однако от такой пищи тошнило,
а сварить их можно лишь ночью, в овраге, чтобы не заметили огня и дыма. И только
ночью появлялась возможность сделать набег на сады и огороды, где уже все
поспевало и в бинокль хорошо различались крупные краснобокие яблоки на деревьях.
Поэтому он лежал, облизывался и пил застоявшуюся воду, отдающую прелым навозом и
голубиным пометом.
Под вечер же, когда солнце село за гору, Глеб заметил козу, пасущуюся на
скотном дворе, где густо росла трава. Он слез с чердака, подобрался к воротам,
однако выходить за них было опасно: позиция имела один недостаток - ферма
просматривалась со всех сторон, всякое движение могли заметить из села.
Головеров знал несколько языков, но не имел представления, как подзывают коз, и
поэтому около часа поджидал, когда она приблизится к воротам. И все-таки
животина не подошла ближе чем на десять метров. Пришлось рискнуть - хорошо,
темнело! и затащить козу в коровник почти волоком. В результате это оказалась не
коза, а козел, невероятной упрямости и силы, так что уволочь его подальше от
входа не удалось. Глеб перерезал животине горло, замаскировал навозом кровь и
разделывать тушу затащил на чердак.
Потом он ночью сварил мясо в ведре, найденном в коровнике, наелся и уснул,
как всегда, под утро, до рева первой машины на дороге. В основном проезжали
легковые и реже - КамАЗы с грузами. Пока и намека не было на президентский
кортеж, по данным разведки, состоящий обычно из четырех-семи автомобилей
иностранного производства и двух машин ГАИ. Объявив военное положение, Диктатор
стал ездить в сопровождении БТРа с гвардейцами на броне. Потому Глеб привез с
собой четыре разовых гранатомета, купленных очень просто Цыгановым на городском
рынке еще в мирное время, и кроме "винтореза" вооружился автоматом с
подствольником. И все равно риск был большой и счет - один против тридцати -
почти безысходный. Угадать, в какой именно машине едет Диктатор, практически
невозможно, остается жечь сначала БТР, затем все правительственные автомобили и
укладывать всех до последнего. Если же на дороге завяжется бой, учебный центр
может подняться по тревоге и буквально через десять минут окажется здесь. За это
время надо успеть уничтожить кортеж, охрану и во что бы то ни стало - Диктатора,
причем с контрольным выстрелом. История подобных терактов знает множество
случаев, когда объект террора каким-то чудом остается жив, даже если перебита
вся охрана, и потом считается отмеченным божественным знаком.
И еще успеть добежать до оврага и сделать максимальный отрыв от непременной
погони…
Теперь Глеб обязан был сделать это, чтобы доказать деду Мазаю свою правоту,
чтобы не чувствовать себя пешкой в чужой игре, заложником в авантюре,
готовящейся в Москве. И чтобы снова почувствовать себя человеком и воином…
После переговоров Диктатора и Мерседеса оставаться в стенах музея
становилось опасно, дед Мазай решил уйти в Знаменское, где находился центр
оппозиционных сил, "тройка" Отрубина рассредоточивалась по конспиративным
квартирам, а Глебу велено было возвращаться на базу в Мурманскую область, сидеть
на связи, сосредоточивать в одних руках всю развединформацию и планировать
операцию "Дэла" с учетом новых обстоятельств. В последнее время он все сильнее
ощущал на себе давление деда Мазая, его стремление лишить инициативы, оспорить
любой вывод, подвергнуть сомнению всякое действие, и Глеб замечал за собой пока
тихое, мысленное неприятие всего, что делал либо собирался сделать командир
"Молнии". Было понятно, что происходит это из-за совершаемого над ним насилия,
чем-то напоминающего насилие отца над взрослым сыном, когда последний вынужден
из каких-то высших соображений повиноваться чужой воле. И ладно, когда бы дед
Мазай всецело владел обстановкой, знал, что делать в следующий момент, каков
будет конечный результат, - можно было бы подчиниться ему без размышлений, как
это диктовалось уставом и взаимоотношениями командира и подчиненного. Но генерал
сам метался под давлением обстоятельств, как заяц перед сворой гончих, и не мог
принять определенного решения. За три месяца он трижды изменял принципиальные
подходы и к планированию, и к самой операции "Дэла". Это было хорошо, что
командир не терял надежды и искал новые выходы, однако работа разведгрупп
становилась бесполезной, ибо вся информация неведомым образом попадала к
Мерседесу и использовалась им во вред делу. Только дед Мазай сделал ставку на
оппозицию и начал подбираться к ее лидерам, как министр обороны тут же
перехватил инициативу. В отряды отколовшихся от режима войск потоком пошло
оружие из России - стрелковое, противотанковое, бронетехника, до танков
включительно. И бессчетное количество боеприпасов! "Тройка" Шутова, рыскавшая по
Чечне в поисках баз для "Молнии" с ужасом наблюдала, как весь этот поток тут же
перепродается Диктатору. Один раз уже вооружив своего старого фронтового
товарища, Мерседес продолжал вооружать его, - подобной дури Глеб выдержать не
мог. А дед Мазай все еще рвался привести в чувство оппозицию, наверняка
созданную самим Диктатором, уничтожить ее торгашеский дух, вразумить лидеров,
сплотить и повести на штурм Грозного. Головерова же отправлял на базу…
- Не поеду, - сразу заявил он. - Мне там нечего делать.
- Но тебе и здесь делать нечего, - отпарировал генерал.
- Нам всем уже здесь нечего делать! - сорвался Глеб. - Ты же видишь, Дед,
нас подставляют. Никакой полицейской операции не будет! Началась другая игра. Но
потом на нас повесят всех собак! Надо уходить отсюда.
Дед Мазай, как всегда, оставался спокойным, словно заведомо знал, чем все
закончится.
- Да, брат, проигрывать всегда тяжело. Но иногда нужно, иногда бывает
полезно. Поражение учит больше, чем победа.
- А я не хочу больше поражений! - рубанул Глеб. - С меня хватит октября
девяносто третьего!
- Тогда мы победили, - заметил генерал. - Не мытьем, так катаньем…
- После такой… победы я едва выжил. А ты меня снова втравил в авантюру! Мы
заложники, Дед! Нас бросили! Где вертолеты? Где заминированные боеприпасы?
Вместо них Диктатору идет вооружение… Все! Не хочу больше! Когда нет единой
государственной системы, "Молния" бесполезна, Дед, а я устал чувствовать себя
бесполезным.
- Если устал - уходи, не держу, - как-то безразлично проговорил дед Мазай и
еще сильнее завел Глеба:
- Нет - выполняй приказ.
Головеров вдруг физически почувствовал, как перешагнул недозволенную черту
и все сказанное им теперь будет вносить раскол, чего никогда не было и быть не
могло в "Молнии". Нужно было остановиться, скрутить себя, зажать и выполнить
приказ…
Вместо этого Глеб сел и тут же написал рапорт об увольнении.
- Один есть, - сказал генерал невозмутимо, открывая какой-то счет. -
Отпускаю тебя, иди, Глеб. И пусть тебе больше не снятся страшные сны.
В ту же ночь дед Мазай ушел в Знаменское, а Головеров еще сутки провалялся
на грязной раскладушке в музее и, не ощутив удовлетворения от свободы,
определился в вольные стрелки…
Козел оказался старым, вонючим, а мясо - недоваренным и застревало не
только в зубах, но и в желудке. Утром у Глеба разболелся живот - не на пользу
пошло ворованное. Ко всему прочему, он заметил, как из села в сторону фермы
вышла одинокая женская фигура. Приближалась она медленно, с частыми остановками,
однако целенаправленно; это была пожилая русская женщина в темных, невзрачных
одеждах, в платочке, повязанном по-чеченски, с большим животом и толстыми,
вероятно больными, ногами. По пути к коровнику она что-то искала, всматривалась
в даль, бродила между заросшими травой навозными кучами, и Глеб, рассмотрев в ее
руке кусок хлеба, понял, что это хозяйка зарезанного им козла. На скотном дворе
женщина будто забыла о поисках, посидела на камне у распахнутых ворот, вытянув
ноги, передохнула и вошла в коровник. Глеб осторожно наблюдал за ней сквозь дыру
в потолке, через которую когда-то подавали сено. Забраться на чердак из-за
своего веса и болезненной неуклюжести она не смогла бы, поэтому он чувствовал
себя в безопасности, главное, не заметила бы следов крови: резал козла в
потемках и присыпал следы наугад… Женщина прошла в глубь сумрачного помещения,
на ходу, машинально, закрыла на вертушки распахнутые калитки в коровьи стойла,
медленно огляделась и, заметив грибы на полу, неожиданно заплакала в голос. И
плача, сняла платок, расстелила и стала собирать шампиньоны. Эти странные
женские слезы отозвались неожиданным образом - у Глеба перехватило горло и
заложило нос. Под долгие всхлипы и вздохи она собрала грибы, подняла платок за
уголки, села на коровью кормушку и заплакала еще горше, с низким, неразборчивым
причетом, будто по покойнику. Уголок платка выскользнул из руки, грибы
рассыпались, а она этого и не заметила. Чужое это, подсмотренное горе вдруг
ознобило голову, и непонятные слезы закипели в глазах. Глеб тихо отпрянул от
дыры, сел, обняв колени, и несколько минут слушал щемящий душу бабий вой. Не
козла она оплакивала, что-то другое, возможно, свою собственную жизнь…
"Что же ты плачешь, мать? - стискивая зубы, мысленно спросил Глеб. - Ну
хватит. Хватит! Иди!"
Плач неожиданно оборвался, и несколько мгновений внизу была полная тишина.
- Кто здесь? - наконец спросил женщина тихим, боязливым шепотом. - Эй! Кто
гут есть?
Глеб замер, затаил дыхание: неужели не подумал, а сказал вслух? И был
услышан?..
На четвереньках, стараясь не шуршать сопревшей и пересохшей соломой, он
подобрался к лазу - женщина осматривала потолок, чувствовала присутствие
человека. А на лице ничего, кроме страха…
Платок с рассыпавшимися шампиньонами валялся в стороне. Забыв о нем,
женщина медленно двинулась к воротам, опасливо жалась к стене, словно ожидая
выстрела сверху. Сейчас уйдет, позовет людей или даже кому-либо скажет - и все
пропало. Не то что прячущийся человек, тут всякий незнакомец вызывает
подозрение, а среди земляков Диктатора оппозиции не может быть, и рядом еще
учебный центр…
- Не бойся, мамаша, - негромко сказал Глеб и выглянул в дыру. - Не бойся, я
свой, русский.
Женщина остановилась у ворот, готовая в любое мгновение скрыться за углом,
на заплаканном, красном лице отпечаталось глубокое смятение. Глеб сдвинул
автомат стволом вниз и медленно, чтобы не спугнуть, спустился на ограждение
коровьего стойла.
- Ты кто? - разглядывая его, проронила женщина. - Дезертир?
- Нет, я не дезертир… Я русский, мать.
- Так русские и есть дезертиры.
- Я сам по себе. Забрался на чердак отдохнуть.
- Значит, бандит, - горестно вздохнула женщина. - Сейчас много бандитов, и
русские есть, и чеченцы. Все с ружьями ходят, как ты.
- И не бандит, матушка, - улыбнулся Глеб. - Просто человек. Спал и услышал,
кто-то плачет внизу…
- Как не бандит? Зачем вон доски отодрал? - Она указала на чердак. - Может,
жизнь еще поправится, так и ферма сгодится. Не все же воевать будут.
В первый же день, дождавшись ночи, Глеб осторожно выломал доски фронтона:
иначе невозможно было стрелять из гранатомета на чердаке, реактивный выхлоп,
ударившись о преграду, мог опрокинуть, сбить с ног. Конечно, сухая солома после
выстрела обязательно вспыхнет за спиной, но пока разгорится, дело будет кончено…
- Потом починю, - пообещал он. Женщина лишь махнула рукой, мол, знаю, как
починишь…
- Все разорили… И что люди думают? Новая ферма была, семь лет, как
построили. Считай, и не попользовались. Только обрадовались, не надо навоз
вилами кидать, механизация… Вот тебе и механизация.
- Что же ты плакала так, мать? - спросил Глеб.
- Как не плакать? - деловито спросила женщина. - Двадцать лет тут
зоотехником отработала, еще в старой ферме мои коровы стояли. Каждое утро в пять
часов на ногах, зимой и летом в эту горку… Медали получала, на пенсию
собиралась. А какие коровы у меня были! Нет теперь ничего, все растащили, одни
слезы остались…
- Кто растащил-то? - Глеб спустился на пол и, не делая резких движений,
приблизился к женщине.
- Да все, кому не лень. В одну ночь всех коров по дворам развели.
- Русских-то много в селе?
- Мало… Всего и было шесть домов. Специалисты жили, механик, главный
инженер, ветеринар да учителя. Кто по распределению после учебы, кого райком
послал. Теперь одна я осталась. Как совесть люди потеряли, так и грабить стали.
Русские все уехали, дома побросали. А раньше жили душа в душу с чеченами, зла не
знали. Люди и люди, - она присела на перевернутое железное корыто. - Что
сделалось нынче? Куда и стыд по девался? Нас уж пять раз грабили, все забрали.
Машину угнали, ковры унесли, холодильник… И еще ходят, глядят, что бы взять.
- Неужели свои грабят? - спросил Глеб.
- Свои не трогают. Свои ездят в соседнее село грабить. А из того села - к
нам. Мы так раньше ездили опытом обмениваться или с концертами. Весело жили.
Теперь как волки стали, где живут - не пакостят. Да легче ли от этого?..
Наказание нам, что ли? Я после техникума сама на юг просилась, так хотелось
пожить в теплых краях. Родом-то из Сибири, из холода, там у нас ничего не растет
путем. Вот и хотела поискать легкой жизни. Здесь-то в землю семечко брось - вот
и урожай. Да и живут здесь богаче, с Сибирью не сравнить. Вон какой дом мы себе
построили!.. Да все теперь прахом пошло.
- Президент-то к вам приезжает-нет? - воспользовавшись паузой, спросил
Глеб, - Он же земляк ваш.
- Приезжает, да все к себе в село, - пожаловалась она. - У нас редко
бывает. К нему ведь не подойдешь, не пожалуешься… Приезжает, тут его любят,
чечены так прямо как больные делаются… А не ты ли моего козла прибрал, парень?
Козел у меня потерялся… Ой, однако, ты взял!
Обмануть ее было нельзя - все равно бы "услышала" обман, как услышала его
мысли…
- Я прибрал, матушка, - признался он. - Прости меня, не по злу - от голода.
Подумал, чеченский козел…
- Если чеченский, то и брать можно?.. Вот с этого и пошел весь разор. А
говоришь, русский… Какой ты русский, если украл? Это чеченам воровать и грабить
можно - нам нельзя, нет у нас такого обычая. Моего козла даже чечены не брали -
ты взял.
- Прости, мать… Я тебе деньги за него отдам.
- Да что деньги, - со слезой в голосе проронила она. - Козла жалко, умный
был, ласковый… Память по мужу моему. Он покупал, с гор привел. Вот смеху-то
было, как вел…
- Что с ним случилось, с мужем твоим? - спросил Глеб, подавая деньги. -
Убили?
- Нет, трактором задавило. Пахал там, внизу, за дорогой… Сломалось что-то,
полез ремонтировать. Трактор и покатился… - Женщина подняла глаза. - Как это -
деньги есть, а голодный? Ох, не простой ты парень. Ох, не просто-ой…
- Бывает, и с деньгами голодный, - уклончиво ответил он. - Всяко бывает,
матушка… Ты возьми, возьми деньги.
Женщина убрала деньги, не сводя пытливых глаз, вдруг сказала:
- Ох, знаю я, чего ты сидишь тут! Знаю, кого ждешь… Ой, гляди, парень,
попадешься к ним…
- Не выдашь, мать, так не попадусь, - глядя ей в глаза, проговорил Глеб. -
Не сердись за козла, я тебе потом другого приведу.
- Не приведешь, - уверенно заявила она. - Дела у тебя худые, голодный
сидишь. Ты ведь не от души обещаешь, а чтоб не выдала тебя.
Она тяжело поднялась, подобрала платок, вытащила из шампиньонов кусок
хлеба, отряхнула от грибных крошек.
- Возьми вот хлеба… Он чистый, не брезгуй. А мясо больше не ешь. Козел
старый, был чуть ли не ровесник мне. Плохое мясо… Закопай его.
Глеб взял ломоть, спрятал в карман.
- Спасибо, матушка…
Она потопталась на своих ногах-тумбах, в последний раз оглядела коровник.
- Ну, пойду я… Только ты в спину-то мне не стреляй.
- За кого ты меня принимаешь, мать?
- Кто ты есть, за того и принимаю, - не мигнув глазом, сказала женщина. -
Чую ведь, кого ты тут караулишь… И вот что скажу: уходи-ка отсюда. Начнешь ты
здесь войну, беда мне будет. Не дай Бог, убьют тебя и увидят, что русский. Тогда
придут и меня… Уходи, пожалей, если совесть есть. Посиди до ночи и ступай. Не
воюй у нашего села.
Уходила она безбоязненно, выбирая дорогу среди рытвин и камней, скрытых в
траве. По правилам организации засад, Глеб не имел права отпускать ее, и всякий,
попавший сюда, должен был остаться до конца операции. Глеб смотрел в спину
женщины и мысленно повторял одно слово - не выдавай…
А рука предательски гладила и раззадоривалась от автоматного ствола.
В бывшей Югославии Бауди был не в первый раз, хорошо ориентировался, тут
его знали, встречали, как старого знакомого, начиная от таможни в морском порту
Бар и кончая большими чиновниками в Косово, куда диверсантов привезли на
туристическом автобусе. Однако он пытался вделать вид, что впервые оказался на
Балканах и радушный прием не что иное, как мусульманский обычай встречать
дорогих гостей. Возможно, сам Бауди и имел какую-то ценность для хозяев, но уж
никак не собранные с миру по нитке наемники, приехавшие в чужую страну сдавать
экзамен на звание профессионального диверсанта и убийцы. Вряд ли благоразумный
человек испытает счастье, если примет в своем доме пусть и мирных в данный
момент гостей, но с окровавленными руками. А хозяева в Косово закатили чуть ли
не банкет по случаю приезда "группы туристов", правда, полулегальный, в каком-то
пансионате среди живописных гор, провозглашали здравицы, хотя и смотрели
несколько мимо глаз, куда-то в переносицу или на подбородок. Грязев с
любопытством наблюдал за этим спектаклем и ждал, чем же кончится дело. Когда же,
наконец, и в каких условиях Бауди вскроет заповедный пакет с "экзаменационными
билетами". Вина в этом уютном местечке было хоть залейся, хорошего, из разных
сортов винограда, и насидевшиеся на "сухом законе" курсанты дорвались до
дармовщинки, так что в дело пошли кувшины вместо бокалов. В самый разгар лихого
веселья хозяева сразили гостей наповал: будто русалки из волн морских, вышли на
пиршество двенадцать юных и не очень юных дев, украшенных розами, в легких
купальниках. Осоловевшие курсанты враз встрепенулись, распустили хвосты и перья,
пошли кругами, однако по сценарию русалочки играли непорочных нимф и не давались
в жадные, изголодавшиеся мужские руки, веселили, поддразнивали вполне
пристойными танцами, верно, с заимствованными деталями из древнегреческих
обрядовых действ перед воинами-победителями. И обстановка была соответствующая -
крытая колоннада, где пировали, мраморные статуи в густых кущах сада. После
изнурительных тренировок, горячих скал, марш-бросков по безводным гористым
пустыням, психологической подготовки, когда твоя жизнь зависит от длины
бикфордова шнура, отрезанного инструктором, когда, подавляя рвотный позыв,
зажимая нос, надо зашифровать донесение на разлагающемся, облепленном мухами
трупе, а потом еще разобраться с незнакомым аппаратом космической связи и
сделать передачу, - и все это под обстрелом, когда над головой вместе с
насекомыми летают настоящие пули и бьет в лицо каменная крошка, - даже пропахшая
потом казарма кажется раем. Заповедный же уголок на Балканах казался курсантам
если не американским фильмом про красивую жизнь, то уж приятным, мечтательным
сновидением точно.
Танцовщицы в розах с предусмотрительно убранными шипами исполнили все свои
номера и благосклонно согласились остаться на четверть часа в компании с
"тургруппой" воинов. А Грязеву вдруг стало жутко. Этот пир со всем антуражем
чем-то напоминал гульбу смертников, рабов-гладиаторов, которые завтра погибнут
невесть где и за что, хладнокровно и без чувств расстанутся с жизнью, но которым
сегодня позволено и полагается все, что можно испытать лишь за долгую жизнь.
Сегодня они получат даже по рабыне на одну, последнюю ночь…
Это был некий реалистический возврат к варварской дикости, словно розами,
украшенной современными атрибутами и признаками конца двадцатого века. Умышленно
или нет, но в людях искусственно пробуждали древние инстинкты, примитивные
чувства и желания, исключая вместе с догматами совести и человечности развитый и
обогащенный знаниями разум. Такие же опыты проделывали и с Грязевым, когда в
Москве накачивали "химией", а в Турции - на более высоком уровне - турецкой
баней. И трудно было преодолеть этот "психотропик", ибо не посмотришься в
зеркало, не призовешь своего ангела-спасителя. Он до сих пор не мог избавиться
от навязчивого ощущения нежных рук прекрасной банщицы-рабыни, сморгнуть видение
- ее темные, потрясающие воображение мужчины глаза. Когда она снилась, Саня
стонал, отчего-то плакал навзрыд и, зная, что это сон, не хотел просыпаться.
Теперь аналогичным образом обрабатывали сознание курсантов, правда, не
"штучно", как его, а более грубо, скопом, коллективно. Исполняли их мечту,
делали реальностью миф о красивой жизни настоящего воина. Пожить так, покататься
как сыр в масле, а потом и умереть нестрашно…
Между тем хохлы, заводные и азартно-драчливые ребята, решили сделать
алаверды прекрасным недотрогам, покорить сердца или уж хотя бы обратить внимание
на себя, поскольку девы улыбались "гладиаторам", однако тоже смотрели
профессионально - мимо. Сговорившись, они включили гопака и вышли плясать. Надо
сказать, плясали они недурно, слаженно, весело, к тому же умели довольно
артистично куражиться, подзадоривать друг друга. Не хватало только оселедцев на
темени:
Бауди перед поездкой на Балканы рекомендовал сбрить их вместе с вислыми
усами, чтобы избавиться от особых примет. И тут Саня не сдержался, буквально
влетел в круг и сразу взял высокий темп и инициативу. Никто в центре "Шамиль"
даже не подозревал, что он пляшет, причем профессионально, не для пьяного
застолья. Разве что Бауди, изучая его личность, сталкивался в каких-нибудь
отчетах-анализах с указанием на способности инструктора. Хохлы ожили о
...Закладка в соц.сетях
