Жанр: Электронное издание
molnii
... гнева. "Зачем она здесь? Кто пустил?" - туповато спрашивал он
самого себя и тут же вспоминал, что его рукой же и был подписан пропуск "Всюду",
по личной просьбе "генсека". Тогда он переживал период победы и долгожданная
власть казалась ему легкой, почти невесомой, и пока еще заключалась в череде
приятных официальных приемов, зарубежных поездок к дружественным государям,
щедро одаривающим почетными званиями и членством в клубах и академиях. И в этом
триумфальном шествии, в этой театрализованной мишуре Комендант и внимания-то
особого не обратил на появление этой женщины с грубым и типично выраженным
восточным лицом. Помнится, тогда она привезла с Мальты какую-то старую черную
хламиду с колпаком - будто бы мантию императора Павла I - и в торжественнотраурной,
опять же театральной обстановке Георгиевского зала обрядила "генсека",
дала ему шпагу и напутствовала какой-то малопонятной астрологической речью. Все
кремлевские спектакли Коменданту к тому времени начинали надоедать, создавали
лишние хлопоты, и он уже не вслушивался в сказанное, с некоторой ревностью
отмечая, как завертелись, закрутились вокруг шефа Бог весть из каких нор и
диссидентских трущоб повылазившие прорицатели, гадалки, астрологи,
психотерапевты и прочий человеческий мусор. Вся эта шевелящаяся юродивая масса,
изрекая и предсказывая, в конечном итоге требовала одного - денег. Кто-то хотел
открыть свой центр, институт, создать школу, новое направление в медицине, в
философии, каких-то астральных науках - одним словом, искали себе приносящее
доход и славу заделье, ловили рыбку в мутной воде. А народ, изголодавшийся в
материалистическом мире по чертовщинке, по гоголевщине и по чуду, кидался на все
это, как на колбасу в магазине. Русскому человеку, запертому в тесные рамки
коммунистической идеологии, всегда хотелось романтики, сказочности, щемящего
очарования непознанных, а значит, необъяснимых явлений от полтергейста до
летающих "тарелок". И в тот победный период "генсек" давал деньги, а если не
давал, то обещал дать: он сам, досыта накормленный теориями марксизма, хотел
чего-нибудь остренького.
А эта женщина чем-то взяла его, обворожила, вползла, как змея за пазуху. И
уже скорее не из ревности - из неясных предчувствий - Комендант называл ее про
себя "Распутин в юбке". Он напрочь исключил какие-либо интимные связи, амурные
увлечения "генсека"; с его точки зрения, в ней и женственности-то не было, той
самой, от которой шалеют мальчики и мужчины. И шеф будто подчеркнул ее эту
бесполость, зачем-то пожаловав звание полковника. Возможно, попросила сама,
возможно, из чудачества, потому что если женщине дарят не бриллианты, а воинское
звание, к этому относиться серьезно нельзя.
В пору триумфальной суеты Комендант на многое закрывал глаза и недооценил
"Распутина", впрочем, тогда и она никак к нему не относилась. Расходились вполне
мирно, разве что от случайно пойманного взгляда ее огромных, черных и тяжелых
глаз на некоторое время в душе возникала необъяснимая тревога, забываемая потом
в делах и хлопотах. Эта гадалка по какому-то своему графику приносила "генсеку"
собственные астрологические прогнозы. Когда они попадали в руки Коменданта, он
откровенно смеялся, читая полную чушь, предсказывающую мир, благоденствие,
великолепное расположение духа и блистательные государственные успехи, при
условии, что "генсек" будет строго выполнять перечень обязательных действий,
например, в определенный час смотреть на какую-нибудь звезду, держать в руке
посланный "Распутиным" камень, надевать костюм такого-то цвета. В государстве
среди восьмидесяти процентов населения царила убогость, полная достоевщина, а
"генсека" тем часом пользовали гоголевщиной. Впрочем, шеф, судя по поведению,
серьезно к таким прогнозам не относился и часто совал их в корзину, забыв о
рекомендациях. Однако вместе с усталостью от власти он начинал испытывать и
физическую усталость, раздражение, неудовольствие и малопонятный гнев,
взрывающий его неожиданно и некстати. И тогда во дворец зачастила "Распутин",
уже без всяких прогнозов. Они уединялись в комнате отдыха на час-полтора, после
чего шеф являлся несколько успокоенным, иногда повеселевшим, взбодренным, но при
этом ощущался его отсутствующий взгляд и какая-то ходульность в движениях.
Комендант замечал, что он пытается выполнять задания "Распутина", пьет какие-то
порошки из трав, достает из шкафа и смотрит на ее портрет - и все это, пока не
сорвется, не осадит стакан коньяку. Однажды после тяжелых переговоров, где
"генсека" несколько часов подряд уламывали подписать на будущей встрече в Европе
невыгодные для России соглашения, и уломали-таки, он заснул в кресле в комнате
отдыха. Комендант приказал своим офицерам никого не впускать, а приказ значил
больше, чем пропуск, потому явившегося ко двору "Распутина" отшили вежливо и
жестко.
Тут и проскочила первая искра…
На следующий день "генсек" сказал:
- Не обижай моего полковника. Смотри, наведет на тебя порчу, будешь знать.
Все это случилось накануне октябрьских событий девяносто третьего. Пока
длился кризис, грозящий перейти в гражданскую войну, "Распутин" не покидала
"генсека" и, как назло, попадалась на глаза чуть ли не на каждом шагу. Но только
жгла черным взором, заставляя непроизвольно сжиматься и нервничать, а тем
временем в душе зарождалась тихая ненависть.
Однако ненависть - всего лишь чувство, личностное отношение к человеку, и
не более, как представлял себе Комендант, обученный этикету, обладающий так-том
и железной выдержкой. Опасностью повеяло, когда офицеры передали ему несколько
прогнозов за последние месяцы, найденные в корзинах: мусорницы "генсека"
ежедневно вытряхивались, и все содержимое подлежало уничтожению. Бывших
въедливых кагэбешников насторожила фраза, регулярно повторяющаяся в
предсказаниях "Распутина" и обрастающая уточняющими деталями, смысл которой
сводился к следующему: мол-де расположение планет над головой таково, что для
дальнейшего укрепления власти и могущества скоро потребуется маленькая
победоносная война. И все это окутано, опутано туманными рассуждениями об
"астрале", духе планет и миссии "генсека", о воздаянии жертвы, влиянии на судьбу
правителя крови войны и золота победы. Тут были помянуты все, от Александра
Македонского до Сталина включительно, который провел блистательную операцию по
усмирению народов "Гог и Магог".
Если "Распутин" и не сводила с ума "генсека", то определенно подталкивала к
войне. На этом были выстроены все последние прогнозы, что убедительно доказывало
специальное аналитическое исследование. Шарлатанство, дурь и полная абракадабра
гадалки стали относиться к сфере государственной безопасности. Маленькая
победоносная война могла быть проведена в Чечне только профессионалами высокого
класса, но никак не расхлябанной, полунищей, униженной и оскорбленной армией во
главе с новоиспеченными паркетными генералами. Это будет хуже Афганистана, и
всякому здравомыслящему политику ясно, что, втаскивая федеральные войска в
конфликт на территории России, можно в конечном итоге потерять целостность
государства, а не приобрести ее. Состояние политики и экономики находилось в той
критической зоне, когда любое действие вызывает только обратный эффект.
Ожидаемое благосостояние превратилось в обнищание, развитие в свертывание,
демократия грозила стать диктатурой, победоносная война - позорным поражением.
Коменданту это было ясно как Божий день, однако вслух говорить о
существовании такой критической зоны не полагалось, чтобы не давать оппозиции
лишних козырей. Выходить из этой зоны можно было лишь "гусиным шагом", как
выходят из зоны шагового напряжения, которое появляется на земле, если упадет со
столба оголенный высоковольтный провод.
Элементарная техника безопасности жизни…
На свой страх и риск Комендант взял "Распутина" под наблюдение, провел
литерные мероприятия на ее квартире, но вместо первой информации о жизни и
связях человека не от мира сего получил внезапный разнос от "генсека". И
внушение, чтобы впредь не влезал в государственные дела и… помирился с гадалкой.
Она же набралась наглости после этого и вдруг сама заявилась к Коменданту,
чего и предположить было невозможно.
- Немедленно убери свои глаза и уши, - как-то по-змеиному, шипящеобволакивающим
голосом проговорила она. - Обходи меня стороной, стороной… Забудь
обо мне, не думай. Станешь думать - заболеешь, и никто не спасет.
Комендант взрывался редко, в исключительных случаях, и то, если чем-то
досаждала жена или родственники. На службе никогда не позволял этого даже с
провинившимися офицерами. Тут же словно затмение нашло.
- А ну-ка, тварь подколодная, уползай отсюда! Пока я тебя из шкуры не
вытряхнул! Прочь! Прочь!
- Пожалеешь, - зашипела она, однако пошла, поблескивая парчовыми одеждами.
- Вспомнишь, пожалеешь, искать меня станешь…
Потом, сообразив, что сделал глупость, несколько дней досадовал и удивлялся
себе, пока не понял, что срыв этот был не чем иным, как защитной реакцией,
сопротивлением необъяснимой притягивающей силе, подобной черной дыре.
Он ни секунды не верил в чертовщину, однако при этом отмечал, что
"Распутин" владеет какими-то качествами, способными воздействовать на разум,
обволакивать, цепенить: то ли гипноз, то ли еще какая-то зараза, напоминающая
психологическую диверсию. Скоро у него заболела голова, появилась вялость,
апатия, и он, чувствуя подавленность духа, по сути, объявил тайную войну
гадалке. Подслушивающая аппаратура, установленная в ее квартире, была ею
выявлена и уничтожена, однако наружка топала по следам круглые сутки, заставляя
"Распутина" быть в постоянном напряжении. Когда же она еще раз пожаловалась
"генсеку", Комендант организовал бандитский налет болельщиков футбола, которые
объясняли свои хулиганские действия как месть за черные чары против их команды.
Дом гадалки и тысячи метров заборов в Москве были исписаны угрозами, специально
выпущенный портрет ее с наложенным на лицо белым крестом расклеивался по всему
городу с просьбой к гражданам плевать ведьме в рожу. Комендант умел сделать
жизнь невыносимой с таким же усердием, как и умел обеспечить ее безопасность.
Правда, специальная команда, собранная из поклонников "Распутина", ходила с
раннего утра по Москве, срывала и закрашивала всю настенную живопись, а в ответ
на Коменданта вдруг ополчились телевидение и несколько демократических газет,
обвиняя его во вмешательстве в государственные дела, выдавая его за "серого
кардинала" и ставленника коммунистов.
Война была в самом разгаре, когда по "вертушке" ему позвонил офицер ФСК Сыч
и попросил нелегальной встречи по вопросам, связанным с положением в Чечне.
Только в этот момент Комендант неожиданно сообразил, что умышленно втянут в
войну с "Распутиным", в результате чего о главной проблеме как бы и забыл,
увлеченный поединком. Гадалка словно перекинула реверс, и вся его энергия
потекла, побежала в противоположную сторону. Критическая зона, где сейчас
пребывала Россия, распространялась не только на экономику и политическое
состояние в обществе, но еще и на психологию всякого, даже посвященного,
человека. Буквально из всего извлекалась польза во имя черных дел: замахнись на
врага - попадешь в себя…
Встреча с Сычом состоялась на Киевском вокзале, в автомобиле Коменданта.
Этот огромный и мощный человек с отметиной на лбу как-то сразу вселил
уверенность, избавил от привычных уже сомнений и зажигательного азарта все время
что-то придумывать, изобретать, комбинировать - одним словом, строить козни, чем
он и занимался в последнее время. Тем более офицер ФСК сразу же сказал, что ждет
откровенного разговора, потому что решается судьба войны и мира в России.
Коменданту это понравилось, поскольку в последний раз откровенно он говорил с
генералом Дрыгиным; с Сычом же ни разу не встречался, все деловые вопросы решал
посредством помощников и секретных посланий, и в душе скопилась своеобразная
критическая масса желания исповеди.
Должность и служба Коменданта исключали какие-либо откровенности на всю
оставшуюся жизнь…
Однако с первых же слов этот сильный человек с птичьей фамилией лишил его
покоя, вернув в прежнее состояние вечного напряжения и необходимости решать
проблемы.
- Мы возлагали на вас большие надежды, - заговорил он. - Считали вас
государственником, способным и влиятельным политиком, тонким дипломатом. Думали,
вы один из всей "опричнины" встанете за Россию, и, к великому сожалению,
ошиблись. Последний реальный план полицейской операции сорван не без вашего
участия. Вы гарантировали приобретение вертолетов для "Молнии", изготовление
заминированных боеприпасов - ничего не сделано. Мы стоим на пороге долгой и
вялотекущей войны, рассчитанной на подрыв государственности. В исламском мире
давно и упорно насаждались антироссийские настроения, поскольку Запад склонил
нас к предательству Востока.
Он снова был готов взорваться: какой-то фээсбешник ничуть не хуже этой
черной бабы пришел к нему стучать кулаком, вздумал судить! Мораль читать!
Сомневаться в его убеждениях государственника!.. Комендант хотел оборвать Сыча,
но тот внезапно огорошил, поверг в смятение и мгновенно усмирил взрыв.
- Черная женщина диктует военную политику! Да и не только военную. Опять
чертовщина вокруг русского престола!
Эта часть кремлевской жизни тщательно секретилась, об экспертизе
"распутинских" прогнозов и предсказаний знали единицы преданных офицеров и никто
из "опричнины" - основного источника скандалов и сплетен. Впрочем, "генсек"
иногда сам мог проговориться, сославшись на особое мнение всевозможных
специальных советников, к которым относилась и гадалка…
- Да, черная женщина, - согласился Комендант и поднял измученные глаза:
головная боль грызла темя. - Вы верите, что это - очень серьезно? Чувствуете,
какая опасность? Это не чертовщина!..
Сыч не ответил, лишь медленно повел своим острым взглядом из-под нависших
бровей, достал видеокассету и сунул в автомобильный аппарат. На небольшом экране
появились кадры, снятые скрытой камерой: похоже, гостиничные апартаменты, мягкая
мебель, ковры. Появляются две фигуры, пока неразличимые, расплывчатые, со спины
- одна заслоняет другую, кто-то кого-то усаживает, отходит. Почти перед глазом
камеры - "Распутин", обвешанная многочисленными украшениями, в змеиных блестящих
и черных одеждах, улыбается, с кем-то говорит - звук не записан, но по
артикуляции кое-что понять можно. Идет беседа двух старых друзей, неторопливая,
без напряжения. Гадалка иногда поднимает руку, браслеты катаются по запястью,
взгляд немигающий, глаза словно нарисованные, напоминающие глаза рептилии, -
видеть их неприятно даже с экрана.
- С кем она? - не сдержался Комендант.
- Смотрите, - обронил Сыч.
Через несколько минут "Распутин" подозвала кого-то из-за кадра движением
кисти руки, мелькнула мутная спина, и Комендант замер, ожидая увидеть "генсека".
Однако рядом с гадалкой уселся Диктатор Чечни.
- Какая встреча, - проговорил Комендант. - Знакомые все лица…
- Обратите внимание на дату, - посоветовал Сыч.
Внизу кадра отбивался календарь: 21 сентября 1994 года, 12 часов 17 минут…
Дата была замечательная - ровно год назад вышел Указ, загнавший Россию в
кризис. А сегодня - двадцать пятое…
Гадалка положила ладонь на лоб Диктатора - то ли лечила, то ли что-то
внушала: губы едва шевелились, и Коменданту представлялось ее шипение. Сыч
перемотал пленку вперед, фигуры попрыгали, помахали руками, отчего-то дважды
поменялись местами, напоминая кукол или мультипликацию, и снова зашевелились,
как полусонные. "Распутин" подала какой-то предмет, Диктатор принял, поцеловал
обе руки.
- Это камень, - объяснил Сыч. Изображение исчезло, экран напоминал
бездонное летнее небо.
- Все? - спросил Комендант.
- Нет, конец первой серии. Будет вторая… Вторая интереснее, в цвете и со
звуком.
Комендант выключил аппаратуру, откинулся на спинку сиденья.
- Не хочу смотреть… С кем она еще встретилась?
- Спустя три часа со "Шварцкопфом". Посмотрите, любопытно…
- Нет… О чем говорили? Сыч пожал плечами:
- О делах государственных, о чем же еще? "Шварцкопф" высказывает сомнения в
целесообразности начала боевых действий в Чечне, опасается за инфраструктуру,
которая может быть разрушена. Особенно за нефтепровод Баку - Новороссийск.
Черная женщина сказала, что нефтепровод останется цел и невредим при любом
раскладе войны. Даже если Чечню придется стереть с лица земли. Ни один взрыв не
прогремит, ни одного выстрела не сделают в сторону нефтепровода. Ни войска
Диктатора, ни федеральные войска. Она взяла его под свою личную охрану,
воздвигла над ним запретную зону.
- И "Шварцкопф" поверил? - потирая огненное темя, спросил Комендант.
- Вполне… И ручки поцеловал, приложился.
- А камень получил?
- Кажется, он не из тех, кто достоин получить камень, - предположил офицер
ФСК. - С суконным рылом да в калашный ряд…
- Шаманила с ним?
- Слегка… Да вы посмотрите!
- Оставьте кассету… Сейчас болит голова, будто и впрямь навела порчу. -
Комендант достал таблетку, проглотил без воды. - Считаете, вопрос войны решен?
- Безусловно. "Космос" дал "добро", все ждут начала. Особенно шакалы и
маркитанты.
- Что вы предлагаете?
- Пустить встречный пал, как на пожаре, - сказал Сыч. - От вас требуется
единственное: на несколько дней по сигналу блокировать всю информацию,
поступающую из Кремля в Чечню и обратно. Всего на несколько дней. И этого…
полковника космической службы.
Комендант сглотнул несколько раз: таблетка присохла к стенке горла и палила
слизистую…
- Силами одной "Молнии"? Бессмысленно. Верная гибель, самоубийство.
- Вместе с оппозицией. Поведем к власти Чеченца. Другого выхода нет.
Командир "Молнии" встретился с ним, разработали совместный план действий.
Спецподразделение… в общем, уже на марше.
- Авантюра, - заключил Комендант. - "Генсек" не потерпит Чеченца у власти.
Начнется новый тур, новая игра…
- Но уже наша игра! Не по сценарию этих шаманов.
- Это верно… Они боятся непредсказуемости. Но запомните, умеют все обращать
в свою пользу, вынуждают бороться с самим собой. А потом… исполняют танец на
крови. Вы не видели ритуальных танцев?
Сыч глянул на него с подозрительной суровостью, должно быть, усомнился в
здравомыслии Коменданта. Обычно люди такого склада ума и физической мощи были не
подвержены никаким воздействиям магических сил и не верили ни в Бога, ни в
черта.
- Не видели, - подытожил он. - И хорошо, никогда бы не видеть. Потому что
жить становится невыносимо, теряются идеалы, вера в добро, в справедливость и
благоразумие мира. Взамен возникают десятки вопросов, а главный - кто управляет
всей этой кухней? Транснациональные банки? "Большая семерка"? ЦРУ? Инопланетяне
с летающих "тарелок"? Полковники в юбках?.. Кто? Кто меняет режим, объявляет или
прекращает войны? Папа Римский? Президент США? Толковище воров в законе?
Собеседник слушал его и недовольно водил птичьим взглядом, вероятно, не
готовый к такой откровенности и не расположенный к дискуссиям.
- Нет, нет, я некоторые ответы знаю, - попробовал он заинтересовать Сыча. -
Кое о чем догадываюсь… Грядет эпоха власти над сознанием человечества.
Отрабатываются модели, принципы, возможности психотронного оружия, готовятся
религиозные войны, сталкивают лбами православие и ислам. Нет, я вижу, что
происходит, только не знаю, как противостоять этому шаманству. Блокировать
информацию в оба конца несложно: перекрою спутниковые каналы связи, поставлю на
профилактический ремонт радиорелейную связь… А вот как остановить этого
"Распутина" - ума не приложу. Я ведь ее боюсь, если откровенно, иду мимо, глаза
отвожу. Скоро фиги в кармане держать буду. Говорят, эту нечисть просто так и не
убьешь. Только медной пуговицей…
Комендант замолчал, ощущая резкий прилив недовольства собой. Он как бы
услышал себя со стороны и неприятно поразился, какая чушь получается вместо
откровения. Любой нормальный человек принял бы его за сумасшедшего, за
впечатлительного неврастеника, но другими словами подобные вещи объяснить было
невозможно, и Коменданту оставалось, как мастеру Левше, подсмотревшему кое-что в
Англии, идти и кричать, чтобы не чистили ружья кирпичом…
Сыч же только нахохливался, хмурил брови, словно собирался ударить клювом.
Удобную позицию пришлось оставить в тот же вечер, едва в горах стемнело и
прекратилось движение на дороге. Сюда он добирался на милицейской машине,
захваченной в Грозном, и чтобы скрыть маршрут движения, не доезжая блок-поста на
границе района, свернул на проселок, загнал желтый УАЗ подальше от глаз, бросил
и к ферме уже добирался пешком. Уходить отсюда он рассчитывал только с победой и
налегке, поэтому теперь тащил на себе четыре гранатомета, шарахался с дороги при
виде всякой автомобильной фары и за ночь одолел едва ли пятнадцать верст.
В следующую ночь Глеб обошел стороной бывший пост ГАИ, где теперь был
укрепленный пункт, контролирующий дорогу, и под утро, когда уже валился с ног от
усталости, а больше от голода, наткнулся на шашлычную, видимо построенную во
времена развития кооперативного движения и впоследствии заброшенную. Со вкусом
выложенная из дикого камня сакля прилепилась на склоне горы, внизу же
располагалась автомобильная стоянка с намеком на кемпинг - крытые беседки,
туалет, смотровая яма… Место приличное, с неплохим обзором, однако с километр
ровного участка дороги, где машины наберут скорость и есть опасность
промахнуться; а хуже всего - в случае неудачи уходить придется по склону,
открытому для огня с дороги. Глеб поднялся в шашлычную по каменным ступеням,
заглянул внутрь: дверей и окон давно уже не было, как, впрочем, и пола, зато
осталась крыша из рубероида и вывеска. Поскольку выбирать было не из чего, он
остановился здесь и устроился на день за камнями неподалеку от сакли. Пользуясь
утренними сумерками, спустился вниз к ручью и запас четыре литровых бутылки
воды, подобранных тут же на стоянке. Чтобы отголодовать дней десять, требовалось
окончательно промыть желудок и не есть ничего вообще, иначе замучает чувство
голода. Он знал, что через три дня организм адаптируется, придет в норму и
появится прилив сил, острое ощущение жизни - цвета, запаха, возникнут
приподнятое настроение и ясность мысли. И главное, никаких хлопот о пище.
Весь день Глеб наблюдал за дорогой и, как великий постник, сыт был одной
водой. Заметив машину, он "вел" ее биноклем за поворот к стоянке и тут же
засыпал, пока не раздавался усиленный горами гул следующей. Время сжалось и
отсчитывалось не часами, а движением на дороге, день запечатлелся кинокадрами
бегущих грузовиков и легковушек, и никакого намека на кортеж, хотя автомобилей с
вооруженными людьми, похожих на разведку, пролетело с десяток. Меньше ехало
людей безоружных: всеобщий воинственный психоз заставлял брать автоматы тех, кто
их и в руках-то не держал. Чечня изготовилась и ждала войны…
На ночь он перебрался в шашлычную, где не так дуло, забрался в угол с
надеждой пересидеть до утра - выспался за день, и тут начался ночной шабаш. В
окне мелькнул свет фар, и Глеб даже не встал, чтобы проводить одиночную машину:
за весь день никто ни разу не заезжал на стоянку, пустынные места на дороге
стремились пролететь на большой скорости. Однако эта вдруг завернула и
остановилась возле беседки, из кабины выскочили четверо с автоматами и выволокли
пятого, связанного, бросили на землю. Глеб осторожно высунул ствол "винтореза" и
приник к прицелу для стрельбы ночью. Говорили на чеченском, громко, крикливо и
зло, кажется, допрашивали или что-то требовали, затем начали пинать. Связанный
человек несколько минут визжал, крутился под ударами ног, пока не затих
расплывчатым зеленым пластом. Мучители отступили, заговорили весело, достали из
машины две коробки и, расположившись в беседке, устроили застолье. Пили из
бутылок, ели что-то руками, и их гортанная, отрывистая речь эхом отзывалась в
горах. Будто вороны собрались на весенней проталине, где вытаяла падаль…
Забитый человек на земле очнулся, пополз на животе, словно уж, - руки за
спиной связаны, - жался к камням на краю площадки, стремился скрываться за ними,
и Глеб шептал: давай, давай, пока заняты вином и разговором. Но кто-то заметил,
ударила автоматная очередь, длинная, пьяная, засверкали искры на камнях. Человек
замер, затих, то ли попало, то ли прикинулся мертвым, а тем временем к одному
автомату присоединился другой, потом третий. Стреляли, смеялись, кричали порусски:
- Цволочь! Цволочь! Червак!
Один подошел к связанному, пнул, послушал, затем взял за ноги и приволок к
беседке. Глеб пожалел, что не успел выучить язык, хотя бы на бытовом уровне:
сейчас бы не гадал, о чем они говорят и что собираются делать. Ночной прицел
скрадывал детали, выдавал лишь фигуры и движение. Что они там делали? Кто-то
склонился над жертвой, и послышался дикий крик, срывающийся на фальцет,
переходящий в поросячий визг, перемежаемый вздохами-стонами. Остальные смеялись,
выкрикивали что-то и пили из бутылок, отшвыривая пустые в сторону жертвы.
Кажется, человека на земле добили, потому что прошло минут двадцать, а он не
подавал признаков жизни.
Наконец, пиршество закончилось, палачи опьянели, речь стала несвязной,
зычной, куражливой, понятной без перевода. Кажется, они собирались уезжать, двое
забрались в машину, оставшиеся подошли к человеку, неподвижно лежащему у
беседки, схватили за ноги и потащили к туалету. Он очнулся, снова закричал,
кажется, о чем-то просил на чеченском, однако его запихали в тесную кабину,
захлопнули дверь. Глеб решил, что на этом все закончится, и отнял глаз от
прицела - из-за горы выкатывалась огромная розовая луна. При ее свете он
разглядел, как один из мучителей что-то взял из багажника машины и направился к
туалету. Головеров снова заглянул в окуляр: туалет обливали из канистры, скорее
всего, бензином…
Еще не бросили спичку, еще не вспыхнуло пламя, но Глеб неожиданно во всей
реальности ощутил огонь и увидел живого че
...Закладка в соц.сетях
