Жанр: Электронное издание
molnii
...ции в сфере наркобизнеса, однако не приносило больших результатов.
"Наркуш" отсекали от секретных переговоров на первом же этапе, не хотели путать
Божий дар с яичницей.
Оставался последний надежный путь - перехватить Миротворца и провести с ним
свой разговор. Благо, тот наверняка помнил по Приднестровью элитную группу "Щит"
из команды деда Мазая.
К Миротворцу не подпускали и на выстрел, вопреки тому, как рекламировали по
телевидению его миссию в Чечне, показывая на улицах городов среди "простых
трудящихся", уставших от войны. Глеб вынужден был оставить "крышу" Интерпола и
явиться в образе корреспондента газеты "Вашингтон пост": журналистов бывший
национальный герой обожал, хотя держался с ними подчеркнуто грубо и нагло,
видимо, полагая, что это проявление мужества и воли. На заранее условленную
встречу Головеров пришел одетым по-американски небрежно и принципиально
небритым. Правда, это была другая небритость, модная. И Миротворец не признал
его, должно быть, смутил английский язык, которого он не знал, впрочем, как и
все остальные языки мира, кроме родного. Глеб сразу же предупредил о
конфиденциальности встречи, намекнув на особый, порученный президентом США,
разговор, и таким образом избавился от присутствия свидетелей.
- Командир группы "Щит" подполковник Головеров, - представился он и
нарочито сел в кресло по-американски, ноги на стол.
В языке, а главное, в предпосылке все-таки была определенная магия,
зачаровавшая сознание бывшего нац-героя. Самообладание не изменило ему, имидж
был отработан четко, но на несколько секунд он ошалел. Глеб увидел
замешательство и недоумение! И этого было достаточно, чтобы заявить свою
инициативу в разговоре, право задавать вопросы и получать вразумительные ответы.
Конечно, Миротворец тут же взял себя в руки, знакомо побагровел и сжал губы. И
потом, как опытный актер, минуту держал паузу.
- Группа "Щит", - в голосе послышалось что-то ностальгическое, однако же
наигранное. - Да, помню, помню… А что вы делаете здесь? По моим сведениям, вас
тут быть не должно.
- По вашим - да, - согласился Головеров. - Но по факту - я здесь работаю.
- Почему я не знаю об этом?
- Видимо, не посчитали нужным посвятить в такие тонкости.
Миротворец проглотил это, похоже, основания к тому у него были.
- Почему вы явились в таком… виде? Американский корреспондент!..
- Ну так мы же не в Приднестровье! - усмехнулся Головеров. - Там вы
принимали победу, здесь хлопочете о капитуляции. Там - царь, здесь - парламентер
с белым флажком…
Лицо его стало тяжелым, серо-землистым, и Глеб понял, что перегибать с
самого начала не стоит, не получится разговора.
- Беру свои слова обратно! - сказал Глеб. - Это все из-за старой неприязни.
Помните, как изгоняли меня из Приднестровья?.. Откровенно сказать, я тогда
обиделся. Но дело прошлое!.. Меня привело к вам сегодняшнее положение вещей,
прямо скажем, необъяснимое и противоречивое.
В какой-то миг Глебу показалось, что Миротворец готов кликнуть охрану и
арестовать, либо вышвырнуть его вон - гримаса глухого недовольства мелькнула на
лице. Бывшего нацгероя и не нужно было заинтересовывать; он и так бы не позвал
подмогу, ибо имел недюжинное чутье на людей. И если к нему явился командир
группы элитного спецподразделения, о пребывании в Чечне которого он не знал и не
подозревал, значит за этим что-то стояло. И это что-то могло сильно повлиять на
миссию Миротворца и на его политическую карьеру.
При этом Миротворец не торопил, вопросов не задавал, что было кстати.
- Насколько мне известно, вы прибыли замирить враждующие стороны и
прекратить бойню, - потрафил Глеб его самолюбию. - И речь сейчас должна идти не
о выгодах, которые принесет мир той или иной стороне, а просто о том, чтобы
остановить кровопролитие. Я правильно понял ваши намерения?
- Да-да, - односложно проговорил он, ожидая главного.
- В таком случае, как понимать истинное положение дел? Вы приезжаете вести
переговоры и устанавливать мир, а я имею приказ о восстановлении
конституционного порядка в республике силовым путем и о физическом уничтожении
всех лидеров преступного режима и бандформирований.
Глеб ничуть не преувеличивал: никто не отменял задачи и приказа,
поставленного перед "Молнией".
- Вы что? С ума сошли? - Миротворец снова на несколько секунд потерял
самообладание. - Кто отдавал такой приказ?!
- То же лицо. Тот же государственный муж, пославший вас найти мир в Чечне.
И вам известно еще по Приднестровью, я исполнительный офицер.
Миротворец ни на мгновение не усомнился, что все это именно так, поскольку
давно отряс спесь в коридорах власти. Трижды противоречивая политика в России
стала уже нормой, и никто с этим серьезно не боролся и не протестовал.
- Кого из нас подставляют: меня или вас? - спросил Глеб, прерывая длинную,
совсем не театральную паузу. - Знайте, я получил приказ намного раньше.
Миротворец внезапно вскинул голову, будто очнулся, спросил, как выстрелил:
- Диктатора убрали вы?
- Да. И есть видеоматериал. В моем личном распоряжении.
- Кто на очереди?
- Люди, с которыми вы ведете переговоры о мире. Он выматерился как мужик,
хвативший молотком по пальцу.
Это уже был не приднестровский национальный герой - укатали сивку крутые
горки…
- Нынешнее руководство Ичкерии?
- Не Ичкерии, а Чеченской республики, - отпарировал Глеб. - И не
руководство, а террористы, мировым сообществом поставленные вне закона и
подлежащие ликвидации.
- Называйте их как хотите, но только через них можно прийти к миру.
- Это - убеждение?
Он поиграл желваками, остервенело измял сигарету в пепельнице.
- Необходимость! Иначе стал бы я…
- Да, это не "румыны", - не без иронии согласился Глеб.
Тот не уловил ее - был погружен в собственные размышления. Вдруг перешел на
"ты", что означало новый поворот в разговоре.
- Слушай, подполковник… Мы разумные люди, и вопросы войны и мира решаются
не в Москве …государственными мужами, а здесь, тобой и мной. Я знаю, что такое
приказ, да с нашими долбаными политиками и стратегами… Как моя матушка говорила,
двум свиньям пойла не разольют.
- Понял, - усмехнулся Головеров. - Опять хочешь отдать приказ уйти? Как в
Приднестровье?
- Это не я хочу! - неожиданно закричал Миротворец. - Жизнь заставляет!
- А что ты кричишь? - весело уцепился Глеб. - Я ведь могу уйти и остаться.
- Извини, - буркнул он, жалея о срыве. - Ты должен понимать, какое гнусное
дело делаю…
- Мир - разве это гнусно?
- А с кем мириться? С этими?.. Ладно, что я должен сделать, чтобы ты ушел и
не вернулся?
- Сдать мне всех террористов.
- Это не серьезно!
- В таком случае задача упрощается, - тут же переключился Глеб. - Меня
интересует, по сути, один вопрос, ответ на который ты знаешь. Но вопрос
существенный: я не верю, что "мир любой ценой" всего лишь рекламная кампания для
тебя как политика. Это палка о двух концах, - слишком дешевая популярность и
мизерный, сиюминутный эффект. Тебя отблагодарят матери солдат, которых ты
вернешь по домам живыми и здоровыми. Получишь какую-нибудь премию международного
фонда… Надеюсь, на благодарность Чечни и славу национального героя Ичкерии ты не
претендуешь. Насколько я представляю, ты не та фигура и слишком значительная
личность, чтобы довольствоваться малым. Однако же взялся за это… гнусное дело?
Кому это нужно? И если тебе, то зачем?
- Почему вы говорите мне "ты"? - вдруг возмутился Миротворец.
- Ответно, - ехидно заметил Глеб. - Я не ваш подчиненный.
- Да, впрочем, какое это имеет значение, - пробасил Миротворец, явно
волнуясь. - У меня привычка… Мне нравится ваша жесткость, это я заметил еще в
Приднестровье. - Он стал рассматривать Глеба так, словно увидел впервые. -
Сколько вам лет?
- Лет мне тридцать два. Но не уходите от вопроса, иначе я не уйду из Чечни.
- И давно вы… стали задаваться такими вопросами?
- Специфика службы, - уклонился Глеб. - Психология, аналитика и прочие
модные дисциплины.
- А пора бы в генералы, подполковник!
- Не везет, - стал прибедняться Глеб. - Только за Диктатора дважды
представляли досрочно к полковнику. Первый раз когда в плен взял, второй -
когда… В общем, ни разу не присвоили.
- Ну, это дело поправимое, - уверенно заявил Миротворец с намеком и, как
показалось Головерову, умышленно сосредоточивая внимание на его судьбе: упорно
уходил от ответа!
- Так зачем этот мир любой ценой? Зачем нужна и кому - Россия униженная,
опозоренная и кровью умытая, говоря высоким штилем? - напомнил Глеб.
- Кому нужна? Мне, тебе, всем, - заговорил отрывисто, властно. - Всем, кому
нужна Россия сильная, с мощной государственной системой и стойким иммунитетом к
параноидальному сознанию. Если хотите, Чечня - это прививка оспы, чтобы болезнь
не изъязвила лицо. И она сделана! Больно, неприятно - да. Мучение, страх, позор,
слезы унижения и кровь - это все русскому народу. Иначе его не встряхнуть от
летаргического сна и сновидений о светлом будущем. Вы не представляете себе
глубины ямы, куда загнали нацию; вы не ощутили на себе завораживающие голоса
сказочников, которые увели народ от реальности и жестокости бытия. Нация
поделилась на два типа характеров - горлопаны и мечтательные лентяи. В таком
состоянии нечего делать в третьем тысячелетии. Да, я хочу мира любой ценой,
позорного и унизительного. И пока чаша сия не будет испита до дна, Россия не
опомнится. Да, я ведаю, что творю, и нахожусь в здравом уме. И какую ношу
взваливаю на себя - тоже знаю и представляю.
- И когда нация очнется - призовет вас?
- Уверен в этом. Я приду и тогда призову вас.
- Меня конкретно?
- Честных офицеров и вас конкретно.
- Извините, откуда такая уверенность? - серьезно спросил Глеб.
Миротворец снисходительно улыбнулся краешками губ - впервые! И, странное
дело, с улыбкой он показался сильным и красивым.
- Вы хорошо знаете древнерусскую литературу? - спросил он. - Например,
"Слово о полку Игореве"?
- К сожалению, - развел руками Головеров. - Но сюжет помню со школьной
скамьи…
- Со школьной скамьи, - передразнил Миротворец. - У меня эта книга
последние годы - настольная… Прочитал массу исследовательской литературы, да
врут ведь. Врут или не понимают души и логики русского человека… Игорь заведомо
знал, что потерпит поражение и умышленно повел дружину в ловушку. Он жаждал
плена и позора, потому что отлично знал, что может объединить народ, хотя не
изучал… модные дисциплины. Победы развращают русского человека. К сожалению, это
так. Вспомни, после чего в России появились декабристы. Когда замаячил призрак
коммунизма?.. Да, уверен, призовут именно меня. И только потому, что я готов на
самопожертвование. Появится кто-то еще, кроме меня, более сильный и мужественный
- пусть идет он. Но пока я не вижу никого на горизонте. У руля государства -
откормленные мальчики, эдакие обломовы, вставшие с диванов к государственным
рычагам, и толпа рыжих вороватых горлопанов. Эх, мать твою… - выругался он,
снова перейдя на "ты". - Знал бы, как мне мерзко возиться с этой гнусью! Смотрю
в эти наглые звериные шары - кровь закипает. Тебе что, ты стрелок. Завалил и
ушел…
- Не буду валить, оставляю их тебе, - заверил Глеб. - Мирись… Но кроме
одного. Одного я не отдам!
- Всех отдашь!
- Нет, этого - ни за что. Да ты с ним не вел переговоров.
- Назови имя?
- Имя не назову. Скажу лишь, что он не чеченец, а птица столичная.
- А если это мой человек?
- Это не твой человек, - отрезал Глеб. - Да я сомневаюсь, человек ли?
Миротворец молча и нехотя согласился, заговорив о сроках, за которые Глебу
надлежало убраться из республики.
- Тебя сновидения не мучают? - неожиданно спросил Головеров, прощаясь.
- О светлом будущем? - еще раз, последний, улыбнулся он.
- А мне - хоть спать не ложись, - пожаловался Глеб. - Раньше все женщина
снилась, Марита, из Приднестровья. Теперь - Диктатор. Неужели я опять согрешил?
Он повесил этот вопрос над головой Миротворца, подхватил сумку,
фотоаппараты, спрятал глаза за черными очками и, с американской улыбкой
раскланиваясь с клерками и охраной, оставил резиденцию Правительства Чечни, в
просторечии именуемую гостиницей аэропорта Северный, и ее, стало быть,
постояльцев, а еще точнее - пассажиров задержанного рейса…
Кастрата настигло возмездие - обязательство перед дедом Мазаем, Отечеством
и собственной совестью было исполнено и следовало идти домой. Не ко временному
пристанищу, где он полулегально жил уже больше года, а к порогу своего
настоящего дома на московской улице в виде однокомнатной квартиры на втором
этаже. Если, конечно, юный участковый не захватил ее за это время и не
прописался.
Можно и нужно было уходить, однако Глеб вернулся в свою деревню Умарово,
которую война пощадила и разве что пополнила новыми разноплеменными жителями -
беженцами; вернулся в среду для существования и работы более чем благоприятную,
вернулся и надолго утратил решительность.
Наталья в первый же день почувствовала его настрой, но ни о чем не
спрашивала, а у него не поворачивался язык сказать, что уходит…
До этого момента Глеб считал, что ему повезло, хорошо и надежно устроился,
адаптировался к среде и почти легализовался, однако, стоило представить, что
сейчас вот все и кончится, как засосала под ложечкой тоска, отдаленно
напоминающая тоску по Марите.
А все произошло опять будто бы случайно. В начале зимы прошлого года
Головеров рыскал в районе Бамута, отыскивая логовище Диктатора и его пути
движения. Спал где придется, ел что Бог пошлет и уже слегка одичал, грешным
делом, завшивел и по виду ничем не отличался от примученного войной и жизнью
местного жителя. И вот однажды вечером, в самую слякотную пору, когда по
проселкам и ходить-то было невозможно из-за глубокой и вязкой грязи, заметил
одинокую женскую фигуру, нагруженную двумя клетчатыми сумками. Она едва тащилась
и, кажется, высматривала безопасное местечко, чтобы пересидеть ночь. Глеб
незаметно приблизился к женщине и был обескуражен: по виду и одежде это была
жена богатого чеченца - не шутка, - настоящая соболья шуба до пят, правда сзади
и по полам уделанная в грязи, не менее роскошная шапка, золото на пальчиках
поблескивает. И по лицу непонятно, то ли обрусевшая чеченка, то ли терская
казачка - чернобровая, тонкий профиль, слегка впавшие щеки, полные яркие губы.
Всякая женщина в Чечне прежде всего являлась ходячей выставкой состоятельности
мужа. Сам может в дерюжке ходить, но жену так оденет, что московским красавицам
не снилось…
И надо же, идет пешком, а не ограбили! Да еще сумки волочет, как привычный
глазу российский челнок.
Глеб тихонько окликнул - женщина бросила ношу, резко обернулась. Он знал
уже десятка четыре чеченских слов, но спросил по-русски:
- Что, красавица, никак притомилась?
- Ты - русский? - быстро спросила она.
- Как видишь. - Глеб демонстративно завернул автомат за спину, хотя здесь
больше смущало не оружие - безоружный мужчина был просто смешон в Чечне, - а
уровень злобы, накал эмоций и отрицательный потенциал намерений, угадать которые
следовало в первые мгновения, будь перед тобой человек любой национальности. Не
угадал - проиграл или вовсе пропал, как в карточной игре на интерес.
Она угадала, вернее, почувствовала, что опасность ей не грозит.
- Русский, но не местный, - точно определила женщина.
- Из Грозного, - стал отрабатывать одну из легенд Глеб. - А ты-то куда
идешь на ночь глядя? И в такую погодку? Да с такими сумками?
В этих совсем безобидных вопросах ей что-то послышалось.
- Не подходи ко мне, - попросила. - Иди своей дорогой. Сзади мой муж идет,
чеченец.
- Да ладно, красавица, - засмеялся он. - Никто за тобой не идет. Не бойся,
не укушу. И сумок отбирать не стану. Твоя ноша, вот и неси.
Ей еще не было тридцати, однако из-под шапки выбивался тонкий седой локон
возле левого виска, белеющий на фоне черного меха. Она мгновение с острым
прищуром смотрела на Глеба, потом вдруг вздохнула и, распахнув полы шубы,
принялась сдирать о траву комья налипшей на сапоги тяжелой глины.
- О Господи! - протянул Головеров. - Тебе бы по проспекту гулять, с
театральной сумочкой. Или с собачкой на шелковом поводке. А ты пудовые сумки по
грязи волочешь. Посмотри, во что шубу превратила? Что теперь муж скажет?
- Кошмар, - неожиданно согласилась она. - Такая неудачная поездка! Едва
ноги унесли…
- Допустим, не только ноги, - усмехнулся Глеб, кивая на сумки.
- Хорошо, Башир нас перед постом высадил, а то бы всех загребли.
- Федералы? Бандиты?
- ОМОН! Почище бандитов!.. Башира забрали вместе с "уазиком".
- Башир - это муж?
- Да нет, сосед, челночили вместе. Она подняла сумки, сделала два шага и
плюхнула их в грязь.
- Сил больше нет! А идти до Умарово - пять километров…
- Что же ты в Умарово пошла этой дорогой? Можно же по асфальту?
- Здесь безопаснее, не ездят… Помоги донести? Заплачу.
В голосе не было никакой надежды: в Чечне мужчины не носили груза на себе,
оставив это занятие женщинам, как дополнение к богатым одеждам.
- А увидят? Несолидно…
- Да кто тебя тут увидит? - женщина огляделась. - Никого нет, и темнеет.
Он почувствовал азарт "съема" - знакомое состояние самого прекрасного в
мире поединка с женщиной, победа в котором всегда делится пополам. Значит, не
совсем одичал, если еще хочется не удовлетворения плотской страсти, а игры,
освежающей кровь и увлекательной прелюдии, стремления заинтересовать, очаровать,
хотя вряд ли такое возможно для грязного, завшивевшего мужика.
- А сколько заплатишь? - улыбнулся Глеб, пробуя сумки на вес. - С тоннокилометров?
Или как?
- Тридцать тысяч дам, - буквально поняла она.
- Приличная сумма, - серьезно определил Головеров и вынул из кармана пачку
долларов. - Особенно когда денег почти нет, остался пустяк совсем, мелочь какаято.
Женщина отвела глаза в сторону, сломив гордость, попросила жалобно:
- Ну помоги! Прошу тебя, пожалуйста… Ты же русский.
- Ладно, - он взял сумки и пошел вперед. - Рассчитаешься поцелуем. Если
твой муж не пристрелит.
- Он не пристрелит, - обрадовалась она. - Он чеченец, но вполне
интеллигентный человек, учитель по образованию.
Это ее заверение сильно отдавало легендой, но Глеб не стал ничего уточнять
и молчал всю дорогу, представив реально картину, как он, давно не мытый,
воняющий потом, с тяжелым запахом изо рта полезет целовать эту ухоженную, хотя и
измученную дорогой женщину. Самого-то передергивало от омерзения…
А он любил, когда во всем, даже в безобидной, ни на что не претендующей
игре есть своя эстетика, непременно обусловленная взаимным приятным чувством.
У околицы деревни Глеб остановился, опустил ношу на траву, но женщина
указала на белую железную крышу.
- Вон мой дом! До ворот.
Неужели заставляла отрабатывать на полную катушку? Страдать, так знать за
что…
В деревне не было уже ни огонька, впрочем, как и в ее доме из белого
силикатного кирпича. Подозрение, что муж - легенда еще больше усилилось, пробив
надеждам крошечную брешь.
У ворот она огляделась, подставила лицо.
- Ну, получай зарплату, что стоишь?
Возле своего дома она заметно осмелела, в голосе послышалась властность -
качество привычное и каждодневное.
- Извини, я пошутил, - отступил Глеб. - Мне ничего не нужно.
- Врешь, я вижу! Глаз у тебя блудливый. Ты же бабник?
- Не скрою! - ухмыльнулся он. - Расцеловал бы тебя!.. Так бы расцеловал!
Да… как говорил Паниковский, я год в бане не был. Запах о г меня… Даже собаки
нос воротят.
- Я и не почуяла. Нос заложило, - она распахнула калитку. - А ну, входи!
- Как же муж? - заметил он. - Учитель по образованию?
- Мама у меня дома, очень старенькая… Заходи. Я сейчас затоплю титан и
согрею воду.
Глеб переступил порог и притулился к косяку. Женщина зажгла керосиновую
лампу, затем скинула шубу и ахнула.
- Ой! В прах изгадила! У меня ведь такой никогда не будет!
- Поберегла бы, не таскала в грязь, - рачительно заметил он.
- Что ты? Куда я без нее… Тут же и ограбят, и… А что ты стоишь, как
казанская сирота? Раздевайся!
- Понимаешь, я человек без комплексов, - заявил Глеб. - И скажу прямо -
завшивел. Потому раздеваться могу только на улице.
- Завшивел? - то ли изумилась, то ли не поверила она.
- А что, человеку и завшиветь нельзя?
- Господи, кого я в дом притащила? - засмеялась женщина. Тебя хоть как
зовут?
- Глеб, - сначала сказал, а потом поймал себя за язык: называть своего
настоящего имени он не имел права…
Пока он мылся в самодельной, из нержавейки, ванне, Наталья приготовила ему
чистую одежду, вплоть до верхней, неведомо с чьего плеча, но почти новой, а
старую связала в узел на дворе, предварительно вынув из карманов оружие,
боеприпасы и деньги.
- Одевайся, - приказала. - А свою хочешь прожаривай, а лучше сожги.
- За что же мне такая благодать? - возликовал Глеб.
- За сумки. Садись, стричь буду наголо. Бороду сбреешь сам.
Вымытый, остриженный, побритый и хоть наскоро, однако же накормленный, Глеб
завалился в чистую постель, даже забыв принести автомат, оставшийся на вешалке в
передней.
- А поцелуи? - в темноте произнес он.
- Мы в расчете, - бросила Наталья, удаляясь, - Спи, подниму рано, чтобы
ушел по темну.
И притворила дверь.
Ощущение чистоты, новизны, близость непознанной и только потому желанной
женщины разгоняли сон, пробуждая волнующие фантазии. Глеб около часа лежал с
открытыми глазами, ощущая, как просыпается в нем притупившаяся за последнее
время энергия, яростная и веселая одновременно и потому единственная имеющая
сходство с энергией воинского духа. Он дождался, когда в доме исчезнет последнее
движение, проследил его путь и встал. Двигаясь ощупью, прошел коридор, нашел
дверь, за которой слышался ему шорох шагов Натальи, и тихо отворил. Кровать ее
смутно белела в темноте, как лилия на озерной воде. На прямых, напряженных от
энергии ногах, Глеб подошел и приподнял край ватного одеяла.
И увидел маленькую, сморщенную старушку в белой рубахе, мирно спящую с
ангельским, чистым лицом.
Он отшатнулся, инстинктивно вскинул руку, словно защищаясь от наваждения, и
в следующий миг вылетел вон. Потом он вспомнил, что в доме есть еще мать
Натальи, совсем почти глухая и потому крепко спящая. Глеб перевел дух, чувствуя,
как стремительно улетучивается энергия сексуальной страсти, и уже из самолюбия
пошел искать, где спит Наталья. Обследовал весь дом, каждый закуток - ее не
было! Должно быть, незаметно исчезла, заперев входную дверь снаружи на
внутренний замок… Но зачем?
Опасности он не чуял, или полное расслабление притупило способность
предчувствовать? На всякий случай он снял с вешалки автомат и лег в постель,
положив его под одеяло стволом к выходу.
И не уловил момента, когда уснул…
Наталья разбудила его, когда за окном сквозь занавески пробивалось солнце.
Стояла на почтительном расстоянии от кровати, чтобы не достал рукой…
- Вставай, двенадцатый час!
- Да?! - больше обрадовался, чем удивился Глеб. - Как же мне теперь уйти?
Соседи увидят! А мне бы не хотелось бросать тень на твою репутацию…
- Довольно болтать-то, - усмехнулась она и неожиданно присела на кровать у
ног. - Отмыла тебя, отчистила - теперь и отдавать жалко. Ты парень-то - ничего,
казак. Я ведь сейчас торгашка, челнок, на все смотрю взглядом продавца…
- Так, любопытно! Кому ты собираешься меня отдавать?
- Не знаю… Отпусти тебя, так кто-то подберет. Сейчас война, одиноких женщин
хватает… Не отпускать тебя, что ли?
- А муж? - откровенно съязвил Глеб. - Учитель? Интеллигентный чеченец?
- Прекрати, - властно оборвала Наталья. - Был муж. Учитель, вместе работали
в школе. Я физкультуру вела, он - биологию. Потом ушел на железную дорогу. Мы в
Гудермесе жили… Стал хорошо зарабатывать. Промысел такой был - добывать вещи из
вагонов. Ты не местный, тебе этого не понять, а у нас это привычное дело -
ходить за добычей. Что у чеченцев, что у казаков. Рисковое занятие, для
настоящих мужчин… Погиб он, охрана состава застрелила. Теперь чеченцы меня не
жалуют, как раньше, но зато не трогают.
- Извини…
Она усмехнулась невесело, но тут же с легкостью смахнула печаль.
- Может, сам посоветуешь, что мне с тобой делать?
- Ну уж конечно не отдавать никому и не отпускать! Такой товар! А если еще
волосы отрастут? Да усы?
- Веселый ты парень! Люблю веселых!.. Да только не простой. Ты ведь
рискуешь все время, с автоматом вон спишь в обнимку… Но промышляешь не грабежом
и не разбоем. Я все вижу, Глеб. А что не вижу - чувствую.
- Как я денежки зарабатываю - не твоего ума дело, - грубовато оборвал он. -
По крайней мере, не челнок, чтоб сумки таскать.
Глеб мысленно перебирал легенды, более подходящие на этот случай - она же
сама подсказала.
- Наркотики, да? Такие деньги зарабатывают только на этом.
- Пожалуй, я от тебя сам уйду! - Он встал, не стесняясь наготы, а даже
демонстрируя ее, прошел к стулу и стал одеваться.
- Так я тебя и отпустила!
- Нет, ты мне нравишься. Но язык у тебя!.. И особенно, нос!
Он медленно надел трусы, майку и только потянулся за брюками, как Наталья
подошла сзади и обняла за плечи, прижалась к спине.
Глеб услышал короткое, отрывистое дыхание.
- Не уходи… Я терская казачка… Меня с детства учили… где язык должен быть…
и где нос…
Развернувшись к ней, он увидел перед собой только приоткрытые губы. И
больше ничего…
Наталья же уклонилась, спросила с надеждой:
- Только скажи? Ты - удачливый? Везучий?.. А то мой муж был… Никого даже не
царапнуло, а ему четыре пули досталось. Смелый, но невезучий!
- Еще раз услышу о муже!..
- Смотри! - перебила она, показывая седую прядь. - Хочешь, чтобы я
поседела? Этого хочешь?
- Я тебя хочу. - Глеб взял ее на руки. - А что касается удачливости… Разве
мне не повезло? Какую красавицу добыл! Без выстрела взял. И почти без риска!
И ничего в тот миг не испытывал, кроме безотчетного, лихого счастья и
переполнявшей его энергии, сходной с энергией воинского духа…
Теперь надо было уходить от всего, что успел построить за этот год и как-то
незаметно обжить. Он потом много раз пропадал надолго и возвращался грязным,
завшивевшим, заведомо зная, что о
...Закладка в соц.сетях
