Жанр: Электронное издание
molnii
...ым ором. Подхватывая на руки детей, разбегались в разные стороны
женщины. Кто-то еще командовал, пытался навести порядок, но буквально через
десять минут дороги оказались открытыми во все стороны света.
Крестинин несколько запоздало включил радиоперехват, а достаточно было
простого приемника…
Передавали обращение Диктатора в прямом эфире. Он сообщал, что все слухи о
его пленении не что иное, как домыслы и провокация оппозиции, чтобы посеять
панику и раскол в обществе, что он никуда не выезжал с территории республики и
занимался государственными делами. Для пущей убедительности сказанного приглашал
мужчин на митинг у президентского дворца, где обещал выступить с речью…
Дед Мазай отыскал пропавших "зайцев" неподалеку от Алханчуртского канала у
дороги на Грозный. Сидели на крохотном каменистом островке, а вокруг разливалась
грязь неимоверная, в которой тонули грузовики, БТРы и танки. Земля, избитая и
изорванная гусеницами, взрытая снарядами, не раз политая кровью, уже напоминала
лавовый поток, излившийся из грязевого вулкана. Истерзанная почва, еще недавно
способная взращивать нежный персик, нынче взрастила плод горький и загноилась,
вспухла, охваченная гангренной чернотой, и реял над нею смрадный дым войны.
Генерал застал Тучкова еще живым, но изо рта уже пахло землей…
- Не умирай, Князь, - просил он, держа холодные руки в своих. - Погоди, вот
выберемся отсюда, в Склифосовского положу. А там тебя выходят!
- Долго ждать, Дед, - слабо отозвался Тучков. - Когда еще выберемся из
такой-то грязи? Лучше я умру по-княжески, в кругу товарищей.
Однако скоро явился бывший начальник штаба Глеб Головеров. Пришел он
пешком, безоружный, в старой грязно-бурой полевой форме, расквашенных яловых
сапогах и с пластиковой "малямбой", полной дешевой водки. Князь тут же
взбодрился, ожил его меркнущий единственный глаз.
- Дед, хоть раз бы сухой закон нарушить, а? - попросил он. - Сделай
милость?..
Генерал молча отвинтил колпак с гранаты от подствольника и подставил в
общий строй.
Сначала поминали всех павших в Афганистане, в Африке, Южной Америке,
Карабахе, Грузии и еще во многих частях света. Потом отдельно за погибшего в
водах Сунжи, который лежал упакованным в металлизированный пластик в белой
гробнице бронемашины.
А мимо шли войска, будоражили гусеницами землю, делали твердь зыбкой,
липучей хлябью. И лица водителей, по-походному торчащие над броней в открытых
люках, обращались в глиняные, предсмертные маски Пятнистая и пока живая сила,
обнимаясь с "Калашниковым", качалась в грузовиках, пела, свистела, балагурила на
разных языках и дула пиво из белых банок, которые потом летели вниз и долго
плавали на поверхности грязевого потока, напоминая поплавки расставленных сетей.
Это был очередной набег оппозиции на город Грозный, устами солдатскими давно
переименованный в город Грязный. Неведомо кем организованный и оплаченный, какой
силой двигаемый, набег этот на сей раз был подкреплен танковыми колоннами
истинных профессионалов гражданской войны, год назад блестяще расстрелявших Дом
Советов.
Потом "Молния" пила просто за живых, пила и пела старые воинские песни,
больше казачьи - про реку Терек, про сорок тысяч лошадей, а тем часом над
городом Грязным полыхали грозовые зарницы и раскатывался сухой гром. Рано утром
на истерзанное хлебное поле приехал трактор с навесным плугом и бороной,
развернулся и стал пахать. Ездил взад-вперед, переваливал холодеющую зябкую
почву, а она смыкалась тут же без всяких признаков борозд. Мужики позвали
механизатора, налили колпак водочки, предупредили:
- Не паши здесь, брат. Это же минное поле. Тот выпил, утерся рукавом.
- Минное-то оно минное, а что жрать станем? Если не пахать?
И снова ушел работать. Через полчаса, где был трактор, вздыбился грязноогненный
столб и пахать стало некому.
Этим же утром стал умирать Тучков. Не хотел даже водки…
- Погоди, как же ты умрешь? - снова взялся уговаривать дед Мазай. - А дочь
моя, Катя? Кто же повезет ее в Питер, мост с конями показать?
- Найдется ей князь, - проговорил Тучков. - Свозит…
- Я ее замуж отдам за тебя, только не умирай!
- Отдашь?
- Отдам! Вот тебе рука! Он потискал руку генерала - отпустил…
- Дед… На самом деле я ведь не князь, а так…
- Что - так?
- Да так… Даже не дворянин. Просто однофамилец.
- Подумаешь! Да ты зато воин! Отдам!
- Все, Дед, молчи! - Он сам схватил руку. - Ни слова… А то передумаешь… Я с
этим и уйду. Сейчас… Вот и все!
В щелке его глаза на миг вспыхнул свет и медленно угас.
Князя определили в пластиковую "малямбу", в которой Головеров принес водку,
обвязали веревками, чтобы сильно не раздувало, и положили в стальной саркофаг
бронемашины. Там его и отпел Капеллан - в тишине, чтобы не мешали молиться о
княжеской душе, в замкнутом пространстве, чтобы ветер не тушил свечу…
А на военной дороге, расхристанной и залитой грязевым вулканом, начался
очередной бег - тех, кто вчера еще ехал на броне, смеялся, пил пиво из банок,
похожих на ручные гранаты, и уж никак не собирался бежать и умирать.
Но бежали, отстреливались, сея в пахоту пустые гильзы, белели бинтами
изрешеченные кузова грузовиков, дымились остатки брони, а в спины бегущим со
злым, безрассудным азартом били из всех видов оружия. И счастлив был тот
мертвый, кого сметало с асфальта в бегущий по обе стороны поток; они тонули в
земле, как в могиле, и даже хоронить было не нужно. Кого же не сносило, те тоже
уходили в землю, только в виде грязи, поскольку их размолачивало, растирало в
жерновах гусениц и мешало с землей, превращая в краску. Иногда танкисты
останавливались, выковыривали, выколачивали кости из траков и ехали дальше.
Бойцы "Молнии" на своем островке все еще пели про сорок тысяч лошадей и про
атамана, с которым никогда не приходится тужить.
Глеб Головеров попел вместе со всеми и, когда закончился бег на дороге
войны, снова стал куда-то собираться. Ходил и клянчил у "зайцев" то гранатомет,
то автомат старого образца под патрон сорок третьего года, то гранаты к
подствольнику и прочие боеприпасы. Вооружился, экипировался под завязку и стал
перед бегущим потоком.
- Куда ты опять, Глеб? - спросил дед Мазай.
- Пойду, - сказал он. - Что делать?
- Не ходи, утонешь. Смотри, как глубоко… - Да я в этой грязи поплавал, не
утону. - Извини, Глеб, - покаялся генерал. - Получилось-то, я твою добычу
отпустил. Не суди старика, привык исполнять приказы, все думаю: начни
самовольничать, от государства вообще ничего не останется…
- Ничего, Дед, я еще раз возьму, - успокоил Головеров. - Сам на меня
набежит, знаю, где ждать. Будешь в Москве, зайди, попроведуй мой дом. Если
найдешь там кого, скажи, пусть еще подождут. А я вернусь.
Они обнялись, неловко, неуклюже из-за навешанного на плечи оружия.
- Иди, - сказал дед Мазай. - Вольному воля. Глеб ушел по военной дороге…
Ближе к вечеру прилетел Сыч, сел посередине островка, большой, решительный,
страшный. Долго молчал, глядя в бурный поток, и слушал песню про грозный Терек,
про то, что жалко волю да буланого коня. Генерал пытался утешить его, оправдать,
мол, это же не просто война, а война политиков, людей с психическим
заболеванием, параноиков, жаждущих управлять миром, а чеченский народ принесен
ими в жертву; хотел объяснить, что, искупавшись в этой грязи, Россия прозреет и
увидит истинного противника. Вот тогда-то и начнется поединок.
Сыч смотрел на него, будто глухой.
- Ты о чем… бормочешь? Да что ты знаешь об этом?
- Да почти еще ничего.
- В том-то и дело!.. Вот Комендант знал. И много чего повидал своими
глазами. Не выдержал! Комендант не выдержал!.. Три дня назад застрелился. А
может, застрелили. Теперь уже не узнать. Вот тебе и поединок… Самоубийц,
говорят, даже не отпевают.
- Ничего, мой Капеллан отпоет, - заверил дед Мазай. - Он всех отпевает.
- Это хорошо! - обрадовался старый товарищ. - Запомню, хоть знать буду…
- И не рассчитывай! - отрезал генерал. - Они того и ждут, чтобы мы пулю в
лоб. Хрен вот им! Не дождутся! Привыкли, что мы сами себя на тот свет, чтоб им
полная свобода, а нам - врата! Из земли выползу, а радости им не доставлю!
- Кому им-то?
- А тем, что пляшут. Смотри, вон они приехали! На дороге войны торчала
черная "Волга". А рядом, встав в круг, с руками, засунутыми в карманы,
выплясывали странный прыгающий танец пять мужских фигур в черных плащах, черных
широкополых шляпах и с черными же бородами. Между ними лежали мертвые в грязи,
вскипавшей красными пузырями.
И было им безразлично, на чьей крови совершать этот ритуальный танец,
поскольку вся кровь одного цвета…
Вологда - Грозный 1996г.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
В Чечню он пришел к шапочному разбору. По дорогам в сторону России змеиными
хвостами тянулись войсковые колонны. Хорошо вооруженные, неплохо оснащенные
пехотные и артиллерийские подразделения под свист, улюлюканье, танцы и
бесконечную стрельбу в воздух бежали от толп народа, авангард которых состоял из
крикливых, чем-то возмущенных женщин и детей. Создавалось полное впечатление,
что армия отступает перед невидимым и невероятно мощным натиском противника,
бросая на произвол судьбы мирное, хотя и вооруженное население маленькой
республики. И оно, это население, мечет гнев и проклятия вслед воякам, с мрачной
трусливостью бегущим с поля боя, поскольку невозможно было представить, чтобы
вся эта сила была неспособна противостоять врагу. И каков же должен быть враг,
чтобы гнать регулярную и вовсе не потрепанную в боях армию!
Целый день Саня Грязев пробирался вдоль дорог с отступающими войсками и
никак не мог взять в толк, чем же продиктован этот странный, невиданный бег
разочарованных и обозленных русских солдат. Из Болгарии он добрался на турецком
корабле до Батуми, затем попутным транспортом до Тбилиси, а оттуда - через
Кавказский хребет во Владикавказ; одним словом, полтора месяца дороги напрочь
оторвали его и от жизни, и от последних событий, произошедших на родине.
Впрочем, его двухлетнее скитание в Балканских городах Югославии и Болгарии
отдалили его от российской действительности и все происходящее здесь
воспринималось как смутное видение далекой и совсем не опасной грозы…
Дважды он выходил к дороге, пытался поговорить с солдатиками, едущими на
броне, но его либо не слышали, потому что не хотели слышать, либо, угрожая
автоматами, отгоняли от колонны, принимая то ли за шпиона, то ли за чеченца.
Тогда он ушел к железной дороге, так же забитой составами с военной техникой, и
тут выяснил, что из Чечни выводится последнее войсковое соединение российской
армии - двести пятая бригада. Разыскать особый отдел оказалось не так-то просто,
хотя поезда стояли в голой степи, выстроившись в длинную вереницу: что-то там
случилось с рельсами впереди. Грязев шел вдоль вагонов, ощетинившихся стволами,
и уже не скрываясь, спрашивал, в каком составе едет контрразведка бригады. Никто
ничего не знал или не хотел знать, чаще всего посылали подальше и
отворачивались. К железнодорожным путям подъезжали поржавевшие БТРы с бородатыми
вооруженными людьми на броне, КАМАЗы, набитые гомонящими веселыми чеченцами,
останавливались, что-то кричали, требовали, смеялись, показывая пальцами знак V
- "виктория", швыряли на платформы с техникой водку, словно бутылки с
зажигательной смесью, и если солдатики успевали ловить, следовал взрыв восторга
и даже аплодисменты. А Грязев шел между двумя этими сторонами по краю насыпи,
спрашивал и не обижался, если получал выразительный и определенный ответ.
Наконец, возле платформы с самоходными артустановками заметил одиноко бредущего
подполковника со звездами на погонах - всех других офицеров можно было отличить
от солдат лишь по возрасту. Саня догнал его, пошел рядом, чуть ли не касаясь
плечом; артиллерист словно ничего не видел.
- Послушай, брат, в вашей бригаде особый отдел есть? - как бы между прочим
спросил Грязев.
Подполковник запахнул бушлат, наброшенный на плечи, поежился, обронил, даже
не взглянув в его сторону:
- Где-то есть…
- А поконкретнее? - он обогнал артиллериста и стал.
- Ну зачем тебе отдел? Да еще и особый? - с внутренним злым смешком
поинтересовался подполковник, печально взглянув на Грязева, одетого в цивильный
потрепанный и грязный плащ.
- Да кое-что хотел спросить, - улыбнулся Саня.
- Знаешь, я эту публику… не уважаю!
- А мне до фонаря, уважаешь или нет. Ты только подскажи, где ее разыскать.
Из кузова грузовика, остановившегося возле эшелона, на платформу полетела
бутылка, ударилась о башню самоходки - в лицо брызнуло водкой.
- Пей, урус! - загоготали чеченцы, потрясая автоматами. - Дорога веселей
будет! Артиллерии хотел яйца резать - домой отпускаем! Иди и пей!
Подполковник не сразу отер лицо рукавом, стиснув зубы, потянул автомат изпод
бушлата. Солдаты на платформе стояли не шелохнувшись, словно слепые и
глухие. КАМАЗ затрясся вдоль насыпи, вдоль вагонов, выстроившихся в степи, как
на параде.
- Ничего, терпи, брат, - проронил Грязев. - Утерся и терпи.
Артиллерист сверкнул глазами.
- Чего тебе? Чего тебе надо?
- Контрразведку!
- Вали отсюда!
- Ладно, не переживай. - Саня хлопнул его по плечу и подался мимо вагонов,
вслед за чеченским грузовиком, принимающим "парад". Через минуту подполковник
догнал его, без всяких прелюдий указал в хвост состава.
- Там твоя контрразведка, в пассажирском вагоне.
- Спасибо, брат, - тихо сказал Саня. - Береги нервы, царица полей, гляди
весело!
Вагон особого отдела охранялся со всех сторон, спецназовцы в полном боевом
облачении стояли на подножках, сидели на крыше, маячили за стеклами зарешеченных
окон - как позже выяснилось, контрразведчики вместе со своим имуществом вывозили
из Чечни назначенное Москвой правительство и часть собственной агентуры. Грязев
подошел к вагону, и закованный в панцирь детина упер ему в живот автоматный
ствол, из прорези маски глядели холодные, настороженные глаза.
- Давай, парень, дергай отсюда!
- А ты бы позвал мне кого-нибудь из оперов, - мирно попросил он.
- Я все сказал! - Охранник щелкнул предохранителем, и стало ясно, что
настаивать не только бесполезно, но и опасно. Саня сел перед ним на землю,
заложил руки за голову.
- Не горячись, браток, позови. Мне пошептаться надо. Он почувствовал еще
один ствол у затылка. Руки невидимого человека профессионально ощупали одежду.
- Оружие есть?
- Безоружный, мужики…
- Кто такой?
- Ну вот, все тебе и скажи! - усмехнулся Грязев. Спецназовцы посовещались и
все-таки позвали из вагона заспанного молодого человека в камуфляже без знаков
отличия. Тот посмотрел на Саню с одной стороны, с другой, присел перед ним на
корточки. Из-под бушлата высунулся пистолетный глушитель.
- Ты чей будешь-то, дружок?
- Внук дедушки Мазая, - в тон ему ответил Грязев и назвал свой старый,
двухгодичной давности, опознавательный код.
- Да, внучок, промахнулся ты, - посожалел опер. - Не в масть попал.
- А ты пойди-ка, братец, к начальнику, - язвительно посоветовал он. - И его
спроси. Может, он знает, кто дед Мазай и зайцы. И циферки мои назови.
- Не хочу, - поморщился тот и встал.
- Придется самому пойти, - вздохнул Саня и шагнул к вагону.
Оба охранника мгновенно оказались с двух сторон, взяли в клещи.
- Положите его в багаж, - распорядился опер. - В Моздоке разберемся.
Грязев сделал сразу два обманных движения, выскользнул из-под стволов и
успел перехватить опера, прежде чем он занес ногу на подножку. Прикрылся им,
приставив отобранный пистолет к затылку.
- Я же по-человечески просил вас, мужики. Что вы в самом деле?.. Зови
начальника. Только не поднимайте шума.
Теперь спецназовцы держали под прицелом обоих, в прорезях масок - большие
глаза в холодной решительности.
- Не стрелять! - предупредил опер, что-то почувствовав. - Вы что, суки!..
Начальника сюда!
- Это правильное решение, - одобрил Грязев, по-братски прижимая к себе
потеющего опера. - Ребята, уберите стволы.
На крыше вагона что-то услышали, донесся стук железа и снаряжения. Саня
резко развернул опера, встал спиной к голой степи: еще один охранник медленно
поднимал автомат, стоя на коленях.
- Спокойно, мужики! - погромче сказал Грязев. - Придет начальник, я отпущу
этого.
Начальник появился через минуту, резво сбежал по ступеням, остановился в
двух шагах - сорокалетний черноглазый усач, по всей вероятности, кавказец.
- Что здесь у вас?.. - начал он на ходу и замолк, стиснув зубы.
Ситуацию оценил мгновенно.
- Да все в порядке, брат, - за всех ответил Грязев. - Твои подчиненные не
хотели никак пригласить тебя пошептаться.
- Ну, шепчи, что у тебя за душой, - позволил он. Саня вновь назвал
скороговоркой свой код, однако начальник контрразведки расслышал, прищурившись,
достал из-под куртки записную книжку.
- Не в масть, - снова повторил опер. - Я наизусть помню…
- Дела давно минувших лет, - пробормотал усач и спрятал книжку. - Нужна
помощь?
Саня отпустил опера, отдал ему пистолет.
- Нужна. Пошли, присядем где-нибудь. Они спустились с насыпи, примостились
на вросшей в глину шпале.
- Могу взять в свой вагон, - предложил начальник контрразведки. - До
Моздока.
- Я ищу своих, - объяснил Грязев. - Они где-то здесь, в Чечне.
- Почему ты так решил?.. Как я слышал, "Молния" работала тут года два
назад, в самом начале.
- А сейчас что, конец?
- Вроде, конец… У тебя что, не было связи?
- Не было.
Начальник контрразведки беспомощно пожал плечами, сунул в рот сигарету,
утонувшую в усах.
- Не знаю… может, твои и здесь ползают. Информации нет, полный бардак.
Поехали до Моздока.
- Если они здесь, куда мне ехать? Попал сюда, так надо бы проверить. Я,
кстати, в этих краях первый раз в жизни. Люблю ходить по новым местам.
- Подходящее ты времечко выбрал для путешествий! - ухмыльнулся усач,
прикуривая. - Впрочем, дело твое. Я в ваши дела не суюсь.
- Неужели ничего не слышал про "зайцев"? - безнадежно спросил Саня. -
Может, косвенная информация, агентурные донесения…
- Как же, слышал, но краем уха. Кто-то из ваших Диктатора приговорил.
- Вот, а ты мне - в Моздок! Я и так два года прохлаждался.
- Даже если "Молния" здесь, где ты ее искать станешь без связи?
- Дам объявление в газетах!
- Веселый ты парень, - тоскливо заметил усач и вздохнул. - Не укатали тебя…
местные горки. Иди, попутешествуй, посмотри. Дать могу только две явки, и то
ненадежные.
- Нет, лучше бы информацию подбросил, в каких районах происходят… скажем
так, необъяснимые явления природы.
- Понятно… Три недели назад в районе Урус-Мартана неизвестный снайпер
расстрелял машину полевого командира Баскаева. Сам он убит выстрелом в ухо,
ехавшие с ним боевики ранены как-то странно - у обоих раздроблен правый
тазобедренный сустав. Спустя три дня на той же дороге, только возле АчхойМартана,
подстрелили еще одного непримиримого. И тоже в ухо… Что еще? По пути из
Хасавьюрта в Гудермес бесследно исчез вместе с машиной и охраной некто Ахмадов,
азербайджанец. Поставлял оружие из Турции, в том числе и "стингеры". По
агентурным сведениям вез новую партию. Чеченцы до сих пор разбираются, кто его
перехватил… За последнее время взорваны четыре скважины - тут у каждого полевого
командира по своей "дырке". Похоже, радиоуправляемыми зарядами. Тоже
разбираловка идет…
- А ты спрашиваешь, где искать! - засмеялся Саня.
- Погоди… - урезонил начальник контрразведки. - Они же между собой
грызутся, так что вполне возможно и от обид, и по кровной мести. Ты Кавказа не
знаешь.
- Вот и посмотрю на Кавказ!.. Говорят, горцы здорово пляшут, а я только по
телевизору видел. Давно хотел побывать на родине Махмуда Эсамбаева.
Усач в чем-то усомнился, глянул исподлобья, однако же встал и сунул руки в
карманы брюк.
- Ладно, это твои заморочки… Извини, но я обязан доложить о тебе
начальству. Служба…
- А я что, против? Докладывай. Мой код запомнил? - Грязев расшнуровал
ботинки, не спеша стащил их и принялся разматывать серые, заношенные бинты. Эти
неожиданные действия притянули внимание контрразведчика, особенно изъязвленные,
в глубоких красных шрамах, ступни.
- Что у тебя с ногами? - непроизвольно спросил он.
- Учился плясать на углях, - улыбнулся Саня. - Ничего, скоро все
зарубцуется…
Усач снова подозрительно хмыкнул, глянул недоверчиво, однако предложил:
- Может, чистых бинтов дать?
- Нет… Эти у меня лекарством пропитаны.
- Ну, смотри. - Он собрался уходить. Чеченский грузовик приблизился к
вагону, однако охрана открыла огонь в воздух, над головами орущих боевиков. По
насыпи защелкали пустые гильзы, потянуло сладковатым запахом пороха.
Контрразведчик неожиданно закричал что-то на чеченском, сердито махнул рукой. И
удивительно, КАМАЗ развернулся по раскисшей земле и, буксуя, потянул вдоль
состава назад, а его пассажиры утихли и лишь раскачивались на ухабах.
Грязев достал пузырек, отыскал на земле щепку и соскреб остатки мази со
стенок, после чего бережно нанес ее на язвы, с которых еще не сошла короста.
Усач почему-то вернулся и сел, понаблюдал, как Саня вновь закручивает ступни в
промасленные бинты.
- Зачем тебе это надо было? - спросил он.
- Что? Плясать на углях?
- Ну да.
- Есть много на свете чудес, - неопределенно проговорил Грязев. - А это
одно из них… Хотел понять, как это у них получается: огонь и живая плоть.
- Понял, что несовместимо? - контрразведчик кивнул на ноги.
- Почему? Вполне совмещается! Только нужна особая тренировка. Что-то
наподобие йоги. Когда понял - перестал обжигаться… Но сначала, видишь, пришлось
потерпеть.
- Ладно, не валяй дурака… Я тут два года плясал… на углях. Несовместимо
это.
- Войну имеешь в виду?
- Разве это война?! - возмутился он и замолчал.
- Пожалуй, ты прав, брат, - сказал Саня, когда надел второй ботинок. - Это
тоже пляска. На крови.
- Слушай, когда все тут заваривалось… Когда вы тут начинали эту бойню, -
усач подыскивал слова. - Неужели все так и замысливалось? Как получилось?
- Не обессудь, браток, но я не знаю, как тут начиналось, - признался
Грязев. - И что получилось - тоже не знаю. Вижу только то, что вижу.
- Вы же первые сюда пришли?
- Вроде бы так… Но я в то время оказался в Турции. Готовил диверсантов в
центре "Шамиль". А потом надолго застрял на Балканах. Так что - не знаю. Вижу,
хлебнули вы тут крови и позору.
- Я уже второй раз это хлебаю, мне привычно, - зло усмехнулся начальник
контрразведки. - Из Афгана выводили точно так же…
- Значит, скоро грянет новый гром, - спокойно заключил Саня. - Молох
напился крови, насытился…
- А если без мистики? Ты что-нибудь понимаешь?
- Какая уж тут мистика?.. Ушли с позором из Афганистана - вскоре грохнули
Союз, разрушили империю, сверхдержаву. Теперь грохнут Россию. Это же
хрестоматия, брат. Пора бы контрразведке знать историю своего Отечества. А
заодно и ритуал приношения жертвенной крови.
- Извини, я не верю во все эти магические и астральные штуки, - не сразу
проговорил усач. - Молохи, вампиры, жертвы… Давай оставим их Голливуду. Они
мастера пугать людей. Я серьезно спрашиваю.
- Тогда мне нечего сказать, - с сожалением вымолвил Саня и встал, притопнул
ногами. - Ну что, дойдем до Берлина?
- Странный ты парень. Вы все в "Молнии" такие?
- Какие - такие?
- Повернутые на эзотерических бреднях?
- Эх, были бы повернутые, - нас бы тут никто не переплясал. И рожу бы нам
не набили. - Грязев присел перед ним на корточки. - Запомни, брат: когда ты не
понимаешь, с кем и за что воюешь, значит попал на ритуальную войну. А они все
начинаются и заканчиваются точно так же, как эта. Конечно, в школе КГБ этого не
проходили, но ты должен знать, почему многие болезни в прошлом лечили
кровопусканием.
- Причем здесь болезни? - Он уже не скрывал своего настороженного
недоумения, словно разговаривал с человеком, страдающим скрытой формой
шизофрении.
- Ладно, теперь у тебя будет время подумать, - сказал Саня и огляделся,
выбирая направление. - Даст Бог, если свидимся, - поговорим. А то мы ведь на
разных языках… Будь здоров!
Он направился в сторону автодороги, по которой тянулась бесконечная цепочка
военной техники с еще живой силой, зябнущей на броне…
Полмесяца он странствовал по разоренной, ликующей, стреляющей и танцующей
Чечне, как по огромному сумасшедшему дому. В руинах ползали черные от беды и
горя женщины, доставали какой-то скарб, обломки дерева, распухшие трупы, на
дорогах и в селах внезапно вспыхивали перестрелки - то ли между бандами, то ли
кровники сводили счеты, а на площадях тем временем бушевали митинги или, точнее,
просто толпы вооруженных мужчин, подростков и детей. Откуда-то привозили
избитых, замученных людей - милиционеров, преданных федеральным войскам, тут же
вспарывали им животы, отрезали и вывешивали головы. И тут же бились об асфальт
матери и родственники казненных, умоляя и проклиная палачей. Какие-то люди в
камуфлированной форме пытались навести порядок, призывали разойтись и даже
угрожали применением силы, однако это оказывались не "те" люди; каждая толпа
подчинялась своим вождям, старцам, полевым командирам и не было никакой управы
на стихию воинственного духа, выпущенного на свободу и вкусившего крови.
Все это проходило и проносилось мимо него, становясь своеобразным фоном
собственных горьких размышлений. Он не лез в толпы и, если было возможно,
обходил города и большие села стороной, хотя в кармане лежали надежные документы
специального корреспондента немецкой газеты и паспорт гражданина объединенной
Германии. Его задерживали, а точнее, останавливали несколько раз - то патруль,
то просто какие-то вооруженные люди, но пока не делали попыток захвата:
вероятно, немецких журналистов здесь уважали, и не считали их товаром, как
российских. Передвигаться пешком было несолидно, хотя и безопаснее, к тому же,
болели ноги, и Грязев на третий день путешествия прямо на дороге купил
простреленный, с окровавленными сиденьями, дизельный "фольксваген" и таким
образом решил еще одну проблему - ночлега. Ездить по Чечне можно было лишь в
светлое время суток, ибо с сумерками вступал в силу закон североамериканских
прерий начала прош
...Закладка в соц.сетях
