Жанр: Электронное издание
molnii
... хотя окна были зашторены плотной светомаскировкой. По
всей видимости, она успела получить от Бауди подробные инструкции, встретила с
ласковой настороженностью и готовностью услужить.
- Прости, любимый, я недосмотрела, - заворковала она. - Нельзя ходить ночью
в светлом костюме. Здесь стреляют!
Он оттолкнул ее, смел с пути и, прошагав по коврам, завалился на кровать,
выставил ногу в ботинке.
- Снимай!
Валя-Лариса неловко опустилась на колени, брезгливыми пальчиками кое-как
стащила один ботинок - Саня подставил второй.
- Смелее! Привыкай, у тебя служба такая… Она не ожидала подобного, однако
смирилась, подавила свои чувства, постаралась остаться покорной и заботливой.
- Я тебе приготовила другой костюм, темный…
- Хочу светлый, белый! - куражливо заявил Грязев. - Здесь жаркий климат…
Скажи-ка мне, жена, сколько ты получаешь за свои труды?
- Что? - Этого она вообще не ожидала. - За какие труды?
- А ты разве не работаешь у меня? Женой?
- Не понимаю тебя…
- Все деньги, что получишь, - мне! - рявкнул он. - До копейки! На Востоке,
да будет тебе известно, кошелек у мужа. Это тебе не Россия, тут эмансипация под
запретом Корана.
- Саша, это шутка, да? - с надеждой спросила Валя-Лариса.
Он молча двинул ногой, опрокинул ее навзничь и встал, навис, как убийца.
- Деньги - мне! Все свои побрякушки - мне! Дам то, что захочу, что посчитаю
нужным! Отныне так будет!
Кажется, такое его поведение не было предусмотрено никакими инструкциями;
она растерялась, стала жалкой, беззащитной. И Сане пришлось ломать себя, чтобы
склониться, схватить за волосы и оттащить к порогу.
- Тебя что, не научили, как обращаться с мужем?! Я тебя сейчас, тварь,
выгоню на улицу! Раздетой! Курсантам отдам!
Защищая голову руками, она отползла, затем вскочила и скрылась в маленькой
комнатке - женской половине дома, куда не полагалось входить мужчинам.
- Я не отпускал тебя! - прорычал Грязев. - Ко мне, стерва!
- Сейчас! - плачущим голосом откликнулась Валя-Лариса. - Я хочу отдать
деньги…
Через минуту она вышла с двумя пачками долларов, боязливо протянула,
опустила глаза уже без всякой наигранности - боялась его! Саня выхватил деньги,
наскоро пересчитал, бросил на ночной столик.
- Это все?.. А в каком банке у тебя счет?
- У меня нет счета…
- Врешь! Наличными тебе дают на мелкие расходы. Где счет?! Банковскую
карточку - мне!
На миг в ее глазах блеснула злоба, побелел аккуратный красивый нос и лицо
стало холодно-мраморным. Он ждал взрыва, однако в последний момент законная жена
опомнилась, с трудом натянула маску покорности.
- Хорошо… муж. Возьми карточку.
Назавтра она обязательно побежит к опекуну Бауди, все расскажет, потребует
вернуть ею заработанные деньги…
- С этой минуты из дома ни шагу! - предупредил он. - Все, что требуется,
принесут слуги. Увижу дальше двора - вышвырну, как блудливую кошку!
- Слушаю и повинуюсь, - не без сарказма произнесла она и удалилась на свою
половину.
Саня разделся и упал на кровать; чтобы до конца отработать мужа-деспота,
через некоторое время требовалось призвать в постель законную жену и заставить
ее любить. Он лежал и тянул время, не в силах самого себя заставить любить,
пробудить к этому хотя бы не душу, а тело. Но ощущал только ноющую, болезненную
пустоту…
За три часа до общего подъема в лагере он встал, переоделся в американский
камуфляж, новый, необмятый и потому неприятный для тела, взял полученный вчера
автомат "узи" - кусок металла без всякой эстетической формы, придающей обычно
притягательный вид оружию, и заметил, что все вокруг начинает медленно
раздражать. Это было сейчас кстати… У порога вспомнил о часах и вернулся в
спальню. Валя-Лариса не проснулась даже от стука ботинок, спала крепко, с
мраморно-холодным лицом, со стиснутыми зубами. Несколько секунд он смотрел на
нее и боролся с желанием склониться и поцеловать в сомкнутые, выцветшие за ночь
губы. Отвернулся, взял часы и вышел осторожно, на цыпочках…
В доме-казарме, где жила элита центра "Шамиль", Грязев приказал дежурному
сыграть тревогу. Разоспавшиеся перед утром курсанты хоть и повскакивали сразу,
но собирались медленно, бестолково - роняли оружие, бегали с незашнурованными
ботинками и спотыкались, наступая друг другу на шнурки, путались в бронежилетах
и снаряжении. Саня терпеливо выждал, когда диверсанты встанут в строй и их
командир, лейтенант-эстонец, доложит по форме.
- Очень слабо, - заключил он, вживаясь в роль инструктора. - Придется,
господа, начинать с азов. Лейтенант, командуйте "отбой".
На четвертый раз диверсанты поднимались уже удовлетворительно, однако
инструктор услышал ропот недовольных хохлов, пока еще незлой, с намеком,
дескать, порядочки будут, как в Советской Армии.
- Советской Армии больше нет, - спокойно заключил он, внутренне наливаясь
яростью. - А порядочки будут такими, как я захочу! Лейтенант! "Отбой"!
На седьмой раз у курсантов лишь поблескивали глаза. Грязев распорядился
взять двойной боекомплект, горное снаряжение и "малямбы" - специальные корпусные
вещмешки, имитирующие взрывчатку. Диверсанты уже имели дело с подобным
снаряжением, возможно, и марш-броски бегали с полной выкладкой, потому теперь
тихо страдали от предчувствия тяжелого дня. Разве что эстонцы, бывшие офицеры, и
татарин из Крыма оставались невозмутимыми и готовыми на все.
Грязев поставил задачу командиру, указал на карте маршрут движения и сам
побежал налегке, позади курсантов. От брошенного курдами селения в горы уходило
множество овечьих троп, пропадающих где-то вверху. Диверсанты с места взяли
довольно резво, лейтенант-эстонец, нагруженный чуть меньше остальных, подгонял,
покрикивал, и его прибалтийский акцент звучал в этих горах как-то неестественно,
и вообще все пока тут было непривычно, странно, словно на экране огромного
телевизора. Русскоговорящие мужики, обряженные в американские доспехи,
навьюченные, как верблюды, тяжело топали по чужим, незнакомым горам в глубине
арабских земель, пыхтели, обливались потом, хватали воздух разинутыми ртами. И
во имя чего? Почему?! Вся эта мешанина напоминала дурной сон, картинуабстракцию,
спектакль абсурда. И сам он, Александр Грязев, которому Богом была
отпущена судьба плясать и веселить людей, сейчас гнал их по крутым горам, как
диких животных, играя в этом сатанинском спектакле. Гнал и тихо изумлялся,
насколько послушны эти взрослые мужики, насколько безмолвны, испытывая муки! И
то было удивительно, что повиновались они не ему, наемному инструктору,
конкретному человеку, а тоже некой абстрактной, реально неощутимой величине,
некоему духу, ибо сейчас, обливаясь потом, стирая шеи о воротники, будто
посыпанные мелкой белой солью, невозможно почувствовать цену денег, зеленых
бумажек с тупым зеленым лицом. Она всегда будет меньше, чем собственные
страдания, дешевле, чем мучительный бой сердца, стук крови в ушах, разбитые о
камни ноги.
А сколько всего еще было впереди у этих людей, восходящих на Голгофу со
смертными зелеными лицами?..
Первый привал инструктор объявил после трех часов непрерывного бега, когда
уже высоко поднялось солнце и развеялась горная утренняя прохлада. Уронил их на
солнцепеке, на сухой каменной осыпи, белой от пыли, среди сверкающих снегом
высоких вершин. Во фляжках не осталось уже ни грамма воды - выпили, вылили себе
за шиворот еще в начале броска, не умели экономить ни средства, ни силы для
выживания. И шелестели теперь пересохшими языками, сухо откашливались,
выпутывались из лямок, из бухт страховочных канатов, избавлялись от тяжелых
"малямб", чтобы облегчить плечи. И едва лишь выпутался последний, Грязев подал
сигнал к движению. Кто-то снова потянул вещмешки, ружейные ремни, но большинство
лежали, распластавшись на щебенке. Саня молча поднял автомат и дал длинную
очередь возле разбросанных рук и ног, брызнула каменная крошка, всклубилась
пыль. Мгновение они таращили глаза на короткий ствол "узи", потом резко
зашевелились, стали торопливо завьючиваться: сейчас они ненавидели и
инструктора, и эти зеленые бумажки с портретом смерти, и руку, подающую их…
Сначала сломался молдованин. Через полтора часа после привала он стал было
отставать, и командир-эстонец взял палку, подгонял, как обессиленного быка,
хлестал его по спине, по бокам, но не мог пробить из-за магазинов с патронами,
растолканных по карманам бронежилета, и поклажи. Изловчившись, врезал по ногам и
сбил на землю. Молдованин закатил глаза, ноги сводило судорогой, изо рта
засочилась липкая пена. Разъяренный лейтенант успел трижды сходить палкой,
прежде чем Грязев коротким ударом в лицо опрокинул его и уложил рядом. Пользуясь
случаем, курсанты повалились на камни, кто-то взялся вскрывать банку с тушенкой,
надеясь наскрести оттуда бульона. Инструктор снял свою фляжку, сунул горлышко в
рот молдованина, дал пару глотков, брызнул в лицо.
- Снаряжение с него снять! - приказал он командиру. - Раздать по частям
каждому. Двоим взять под руки и - вперед!
Пока молдованина освобождали от поклажи и разбирали ее между собой, бритый,
тонколицый хохол будто бы между прочим заметил:
- Сам-то порожний бежит! Толику бы взял - не разломился…
Грязев мгновенно схватил его за плечо, резко развернул к себе, дыхнул в
расширенные блестящие глаза:
- Положено, сынок! Я свой груз оттаскал бесплатно, понял? За любовь к
Отечеству! А за то, что вякнул, бери молдованина один. И при хоть на горбу!
- Не возьму, - слабея, воспротивился он, чувствуя, что не выдержит такой
нагрузки. - Простите… господин!
- Тогда прикончи его! - рявкнул Саня и дернул автомат хохла. - Пристрели!
Курсанты замерли, переглядывались, в один миг успокоилось надорванное
дыхание. Горбоносый рыжий татарин что-то визгливо выкрикнул, рывком поставил
молдованина на ноги, сунул его в руки бритому:
- Неси давай! Выполняй приказ!
Упавшего взяли под руки двое хохлов, потянули за собой, а Грязев догнал
командира, сказал ему, чтобы слышали все:
- Не смей бить курсантов! Это не в Советской Армии!
После следующего пятиминутного привала не смог встать еще один - русский из
Прибалтики: у этого был просто тепловой удар. На сей раз без суеты и разговоров
с него сняли груз, привязали к рукам ремни и потащили за собой, как лошадь.
Русский едва держался на ногах, упирался, не видел ничего вокруг себя и часто
падал, разбивая локти и лицо. Давным-давно кончились овечьи тропы, скорость
резко упала, группа не укладывалась во временной норматив, поэтому
тридцатиминутный привал возле горного ручья инструктор сократил до десяти.
Курсанты бросились к воде, пили, набирали во фляжки, спешно раскупоривали сухой
паек. Полюбовавшись на полубезумную эту жадность, Грязев неожиданно выпустил
очередь по руслу ручья, сверху вниз.
- У настоящих псов войны делается так! - отчеканил он. - Вначале поят и
кормят тех, кто ранен или вырубился. Между прочим, точно так же принято делать у
людей.
Курсанты, у кого оставались свободными руки, доедали сухпай уже на ходу,
выцарапывали руками безвкусную тушенку итальянского производства, пихали в рот
вместе с кусками сахара, давились и кашляли: какой-то идиот учил их есть на
марше, на бегу - из соображений скорости и чтобы постоянно поддерживать силы. Но
вся эта самодеятельность была совершенно напрасной, поскольку существовало
веками проверенное правило - пища любила покой, хотя бы пятиминутный, чтобы
успели выработаться желудочный сок и желчь. Иначе она усваивалась плохо, лежала
камнем и, наоборот, отнимала силы, вызывала расстройство и "медвежью" болезнь -
резкий понос…
Грязев решил не переучивать - по этой незначительной причине вряд ли
заподозрят во вредительстве, а выполнять боевые задачи с этой командой он не
собирался.
В горах уже смеркалось, когда группа наконец-то вышла на финишную прямую к
лагерю, но инструктор всего лишь пересек дорогу и увел курсантов вдоль по
склону. Там уложил их среди камней, приказал установить приборы оптической
разведки и ткнул пальцем в татарина:
- Ты!.. Спустись вниз к заставе, пересчитай, сколько там человек. Заметят -
ко мне можешь не возвращаться.
Тот все понял, сбросил с себя лишнее и пополз к блок-посту. Остальные же
достали приборы и разлеглись отдыхать. Саня знаком подманил лейтенанта и
поставил условие - если сейчас, в течение пяти минут он не доложит, сколько
человек охраняют заставу, группа пойдет на новый круг, а командир - в штаб,
получать расчет. Через несколько секунд курсантов невозможно было оторвать от
приборов: порядки Советской Армии въелись в них так сильно, что ни о каком
профессионализме не могло быть речи. Срабатывали всего две истины, не истребимые
ни новым качеством наемника, ни большими деньгами: одна древняя - страх кнута,
другая исконно русская - познание мира мордой об лавку. Скоро лейтенант доложил,
что на блок-посту четыре человека, однако приползший от дороги татарин насчитал
на два больше.
- Внимание, - сказал инструктор. - Всем наблюдать. Показываю в первый и
последний раз. Если через три месяца каждый из вас не сможет сделать, как я,
уходите из группы сегодня, ищите другую профессию. Кто сломался на марш-броске,
свободны уже сейчас.
Он бросил автомат, скинул ремень с флягой, не спеша снял ботинки и плавной,
кошачьей походкой двинулся в сторону заставы…
4
"Брандмайор" отыскал "генсека" в правительственных охотничьих угодьях -
помог Комендант, отдав негласную команду пропустить директора ФСК. Приехал он не
в самый добрый час: только что неудачно прошла королевская охота на кабанов.
Егеря вместе с "опричниками" выгнали к лабазу стадо из четырех голов, удачно
подставили под выстрел, но "генсек" промахнулся с первого раза и не сделал
второго выстрела. Снайпер же, засевший в стороне, рассчитывал именно на этот
второй выстрел, промедлил определенное время и нажал спуск. Крупная свинья
закувыркалась на поляне, остальные пошли врассыпную. Подделка оказалась
настолько явной и грубой, что взбесила "генсека", хотя он и не слышал выстрела,
- на снайперской винтовке стоял глушитель. Разъяренного охотника спустили на
землю, где он устроил разнос "опричнине", после чего, даже не взглянув на
добычу, уехал в охотничий домик. Там он сел за стол в зале трофеев, выпил с горя
стакан коньяку и, не закусывая, отдуваясь от гнева, притих, ссутулился, и как
только хмель достал головы, ощутил приступ тоски. Тосковал в последнее время он
часто и лишь по одной причине - начал чувствовать стремительно надвигающуюся
старость. Пока одолевал тяжелый путь к власти, пока с упрямостью и дерзостью
кабана несся напролом сквозь партийный прагматизм глубоких стариков и старцев в
Политбюро, бывал не однажды бит, обруган и опорочен, но всегда чувствовал себя
молодо и превосходно, как опытный, живучий вояка. Но достигнув власти и
могущества, беспощадно избавившись о г всех мыслимых и немыслимых конкурентов и
одновременно собрав вокруг себя мощную команду единомышленников, он не
успокоился, не утратил дерзкого, вызывающего духа. Тяжелый, нокаутирующий удар
пришелся со стороны, откуда в пылу борьбы он никогда не ожидал. Старость была
неотвратима, неумолима, как лавовый горячий поток, и эта глухая тоска напоминала
ему тяжелый, удушливый сернистый дым. Всякая неудача, связанная с возрастом,
всякий промах все ближе и ближе подталкивали его К черте, за которой была лишь
геенна огненная…
В такие часы он презирал членов своей команды, не хотел никого видеть,
поскольку реально осознавал, что его старость заметна, видима "опричниной" и эта
свора только ждет мига, когда можно с яростью наброситься на хозяина, порвать на
куски, и кто первым вцепится в дряхлеющее горло, тот и примет на себя его с
таким трудом одержанную победу и власть. Он ненавидел команду, однако в
приступах тоски не хотел думать о ней и распалять себе ослабленное сердце.
"Опричнина" казалась ему недостойной даже его случайной, сиюминутной мысли, ибо
он чувствовал, как вместе с горькими думами медленно вытягивается из души
живительная энергия, а из дряблого тела - последние молодые клетки. "Генсек"
часто вспоминал свою мать - рукастую, с грубым, обветренным лицом крестьянку и
мысленно, бессловесно, жаловался ей, бесслезно плакался, не ожидая утешения. Но
приятнее было думать о детстве, будто в хмель, погружаясь в прошлое. Над землей
тогда стояло высокое небо со стерильно-белыми перистыми облаками, и если
наплывала из-за горизонта грозовая туча, то уж обязательно была черной,
страшной, несущей ураганный ветер.
Да и сама гроза отличалась невероятной яркостью: ударит гром, так стекла
звенят, полыхнет молния - деревья загораются. А уж ливень хлестанет - вся земля
вскипит!.. Зато потом до чего же голубой и чистый воздух, до чего же яркое
солнце! И лужи теплые-теплые, и грязь чистая-чистая…
Он любил в детстве эти контрасты и незаметно перенес ребячью любовь на все
вещи, явления и поступки, во взрослой жизни недостойные такого чувства, и тем
более - в старости. И никто не мог понять его неожиданных, непредсказуемых
действий, не характерных ни для возраста, ни для его высочайшего положения; его
внезапных увлечений и желаний, не предусмотренных никаким этикетом. А он в
подобных случаях просто тосковал и, погружаясь в детство, испытывал полузабытые
контрасты.
В этом состоянии и застал его "брандмайор"… Несколько минут "генсек"
смотрел на него мутным, отсутствующим взором и, наконец, спросил глухо, как
больной:
- Ну что пришел?.. Жаловаться будешь?.. Все ходят, жалуются друг на друга…
В такие минуты его нельзя было перебивать, а говорить он мог долго, с
длинными паузами, потому директор ФСК молчал.
- Хоть кто-нибудь бы пришел, порадовал… - он слегка оживился, будто
вспомнив, кто перед ним. - Говорят, ты государственный переворот задумал? Правда
или нет?
Что-то вроде усмешки появилось на губах. "Генсек" прошел отличную школу
партийной номенклатуры, прекрасно умел держать в напряжении своих подчиненных,
однако под напором старости ему и этого уже не хотелось делать. Было ясно, о чем
он спрашивал: Комендант докладывал "генсеку" о воссоздании "Молнии" для операции
в Чечне. И было ясно, что интригует его государственным переворотом Участковый…
- Задумал не я, но переворот готовлю, - признался "брандмайор", отвечая на
шутку "генсека". - Сейчас на стадии разработки оперативного плана.
- А, не верю! - тяжело махнул рукой "генсек" и уронил со стола вилку,
засмеялся, отпихнул ее. - Во! Сейчас женщина придет! Что-нибудь просить…
Колючая, из Думы, наверное… Ты не знаешь, кто придет?
- Не знаю, - односложно ответил директор ФСК, умышленно не спеша со своим
докладом: более сильный эффект будет произведен, если "генсек" спросит сам о
вакуумных зарядах…
- А должен знать! - серьезно сказал он. - Ты все должен знать, что
происходит в государстве… Где сейчас Джохар, знаешь?
- Так точно! В данный момент находится в Урус-Мартане, выехал на
переговоры, ищет поддержки у старейшин.
"Генсек" вскинул голову, приподнял тяжелеющие веки и брови:
- Ты что, следишь за ним?
- Идет разработка операции, - сдержанно повторил "брандмайор". - Агентурная
информация поступает…
- Да все равно не верю!.. Джохар умнее вас, настоящий генерал, горбом
выслужил… А вы… Ты мне эти бомбы нашел?
- Так точно, нашел.
- Что?! - "Генсек" машинально привстал. - Правда, нашел?
- Да, правда. Местонахождение установили оперативным путем, изъяли во время
транспортировки. Сейчас вакуумные заряды находятся в специальном хранилище ФСК.
Он на некоторое время забыл о стальном катке старости, распрямился,
приподнял плечи - обдумывал услышанное - и ощущал отдаленную, как эхо, радость.
- Ну вот, хоть от одного дождался!.. Не зря я тебя за уши вытащил. А
Джохара наказать сможешь? Только давай без вранья… Сможешь?
- Смогу, но требуется время, - твердо ответил директор ФСК. - Три-четыре
месяца. Максимум - полгода.
- Много! Много! - "Генсек" пристукнул кулаком. - Три месяца!
- Постараюсь, но нужно политическое обеспечение…
- Ладно, верю, - перебил он. - Работай!.. Кто там у тебя отличился? С
бомбами?
- Полковник Сыч с группой оперативных работников, - доложил "брандмайор".
- Сычу подготовь документы на генерала, подпишу… Хотя у тебя там генералов
развелось!.. Но этому подпишу. А тебе… Тебе пока ничего не дам, так много
получил… Хотя дам! - "Генсек" налил стакан коньяку. - Пей, молодец!.. Порадовал!
Пей, генерал!
Отказываться было не принято. Коньяк с государева стола провалился в пустой
желудок - позавтракать было некогда, а закусывать у "генсека" на аудиенции не
полагалось. Иное дело бы - в общем застолье…
- А я вот сегодня промазал, - вспомнил он неудачную охоту и почувствовал,
как слабеют плечи. - Стрелял близко, а будто кто под руку толкнул… Да я знаю,
кто толкнул! За спиной стоит, толкает…
Надо было уходить - промедление могло все испортить.
- Разрешите идти? - откозырял директор ФСК.
- Иди, иди… А Джохар еще молодой, усы черные, глаза черные, горят… Красивый
мужик!
Пока "брандмайор" ехал до ближайшего магазина, чтобы телохранитель купил
какой-нибудь закуски, совсем опьянел и уже кусок не полез в горло. Тогда он
откинулся на спинку и попытался заснуть, чтобы протрезветь до Москвы, однако и
проспаться не успел. В свой кабинет заходил полупьяный, сжимал кулаки, держал
себя в руках, старался ступать ровно, глядеть перед собой. А в приемной уже
сидел нахохлившийся Сыч, ждал результатов; за ним - еще человека четыре с
папками в руках, со срочными бумагами. Директор впустил одного Сыча, остальных
отправил к своим замам.
- Тебе генерала, мне - коньяк, - объяснил он. - Так что прими поздравления…
И срок установил - три месяца.
- Это нереально! - сразу запротестовал Сыч. - Поступает очень серьезная
информация о вооруженных силах Диктатора…
- Я сказал примерно так же, - признался "брандмайор". - Наткнулся на
нетерпение… Будем искать выход!
- Барклай-де-Толли не согласится! Людьми рисковать не станет…
- Придется подключать "Альфу", идти на поклон в МВД, просить его спецназы.
- И трупами завалить Грозный!
Директор ФСК перевел дух, потряс головой - коньяк "генсека" имел какой-то
липкий, неотвязный хмель, сквозь который реальность как бы скрашивалась,
сглаживались углы, упрощались проблемы…
- Согласен, Николай Христофорович, - проговорил он. - На сегодня решение
будет одно: занимайся только оперативным планом и операцией. Вместе с командиром
"Молнии". Кто из вас будет старшим - разберетесь, но за все отвечать будешь ты.
Передо мной.
Это напоминало эстафету. Или камешек, сброшенный с вершины в лавиноопасном
районе: чем ниже летел он, тем больше увлекал за собой текущей, как песок,
каменной тяжести…
В тот же день Сыч вылетел на базу "Молнии", прихватив с собой подполковника
Крестинина и последних шестерых офицеров спецподразделения, которых удалось
выманить из финансово-коммерческих структур. Никто из оставшихся не хотел
воевать ни под начальством деда Мазая, ни под крылом самого Архангела Гавриила.
Первые же сообщения, полученные от "тройки" Отрубина и касающиеся
вооруженных сил Чечни, ставили на планировании обычной "полицейской" операции
если не крест, то большой вопрос. Все последующие блоки развединформации лишь
подтверждали первоначальную информацию: режим Диктатора имел под ружьем около
трех дивизий, прекрасно оснащенных вооружением, боевой техникой и авиацией,
хорошо обученных для ведения оборонительных, наступательных боев и
широкомасштабной партизанской войны. Подготовка к боевым действиям началась еще
три года назад и все это время ведется усиленными темпами, на что ориентированы
все государственные структуры, созданные режимом, финансовая политика и все
незаконные финансовые операции. В самом городе Грозном еще два года назад
построено тройное кольцо оборонительных сооружений, в девяносто первом году
объявлена, по сути, тотальная мобилизация - призывались все мужчины от
пятнадцати до пятидесяти пяти лет. Но еще не все было потеряно, поскольку
Отрубин сообщал, что в республике назревает внутренний кризис, появилась и
крепнет оппозиция Диктатору, устремления которой пока неясны, а возможно, просто
несформированы и выглядят пока как протест режиму. Геноцид против русского
населения выбросил в соседние области России огромное количество беженцев,
настроение оставшихся - бежать отсюда, чем скорее, тем лучше, ибо, по их мнению,
законности и порядка в этой республике установить уже невозможно, большая и
долгая война неотвратима. То же самое говорит и казачье население, костяк
которого пока еще существует на территории Чечни, но не выступает как оппозиция.
Похоже, кризис режима имеет чисто национальную основу и противники Диктатора
объединяются по родоплеменному признаку.
В подтверждение своих выводов Отрубин несколько дней назад выслал
видеоматериалы, местную прессу и некоторые документы, полученные в воинских
частях и отрядах режима оперативным путем.
Наверняка многое из того, что сейчас сообщала разведка "Молнии", давно было
известно в правительственных кругах, однако ни грозная исполнительная власть, ни
"четвертая", над умами и душами, никак не касались этих проблем, и можно было
предполагать, что существует некий тайный запрет, связанный с высшими
соображениями геополитики.
Во всем этом следовало разобраться самому, без всякой помощи, без чьих-то
определенных взглядов и мнений, по принципу "че-че". Как всякий битый волк, дед
Мазай не хотел участвовать в чужих играх и служить ничьим интересам, кроме
отечественных. Всякий здравомыслящий человек, хоть самый воинственный, понимает,
что не следует дразнить даже прирученного медведя. Кто хочет мира, тот ищет его,
кто жаждет войны, тот лезет в драку, собирает камни; диалектика войны и мира
была стара и проста, как трехлинейная винтовка, а мишура и флер вокруг этого
назывались политикой и выполняли роль камуфляжа, чтобы скрыть истинные
намерения.
Полная тишина вокруг готовящейся к войне Чечни была удобным видом
маскировки. Командование дивизией стратегической авиации наложило
психологический отпечаток на генерала, сформировало определенный ти
...Закладка в соц.сетях
