Жанр: Электронное издание
manworld
...колько месяцев после этого случая, в сентябре
или октябре, точно не помню. Какой-то псих вылетел на тротуар, сбил его и еще
двоих человек. Те остались живы, а вот он скончался на месте.
— Думаешь, это как-то связано с той историей?
— Ася, я не хочу думать об этом, — вздохнула Нина. — Понимаешь?
— Да. — Я закусила губу, глядя на окна огромного корпуса прямо перед
собой. — Главврач вряд ли согласится со мной разговаривать, — заметила я со
вздохом.
— Это точно. Но если и согласится, то отделается общими фразами. Он был
мастером по этой части.
— Был? — насторожилась я.
— Жив-здоров, но у нас не работает, — пояснила Нина. — Заведует Центром
реабилитации спортсменов, где-то возле стадиона «Динамо», говорят, шикарная
лавочка: импортная аппаратура, большие деньги.
— Интересно, — заметила я. — Как зовут вашего бывшего главврача?
— Афонин Сергей Львович. Еще вопросы есть? — улыбнулась Нина.
— Много, — пожала я плечами. — Жаль, ты на них ответить не сможешь.
— Тогда попробуй задать их своему дружку, — хмыкнула она. — Как его?
Всеволод... не помню отчества. Именно он тогда здесь командовал.
Кажется, я открыла рот до неприличия широко, так что Нина неожиданно
засмеялась.
Подозревать Севку во всех смертных грехах, конечно, удобно, но довольно
глупо. Он сам мне рассказал о том, что вел дело об убийстве на Катинской, и его
присутствие в больнице выглядело совершенно естественно... Но все это меня
тревожит. Странное убийство в больнице — раз, убийство Володи после того, как я
сообщила Севке о предстоящей встрече с ним, — два, наконец, три — рассказ сына
убитого Перфильева: тот дал показания менту, ведущему следствие о расстреле, и
сразу же после этого погиб. Не слишком ли много совпадений? Севка, бывшая жена
которого обвиняет его в лицемерии и подлости, организовывает расстрел трех
блатных авторитетов, а потом заметает следы? Совершенно невероятно, а главное:
какое все это имеет отношение к Илье? Об этом я размышляла в машине по дороге
домой. Логичность построений может быть обманчивой, а у мужчины нет худшего
врага, чем бывшая жена. Я усмехнулась своим мыслям и свернула к дому.
Побродив немного по квартире, я придвинула телефон и набрала номер
Артемова.
— Владимир Петрович, — сказала я, поздоровавшись. — Сегодня я была в
Красном Кресте. У меня там подруга работает...
— Так-так, очень интересно, — заволновался он.
— В ваших бумагах я ничего не нашла о том, кто из милиционеров дежурил в
больнице в день, когда умер Егоров...
— Каюсь, — хохотнул он. — Поделился не всем.
— Фамилии этих людей вы знаете? Где они сейчас...
— Узнать нетрудно, только вот не уверен, что кто-то из них захочет с вами
разговаривать.
— Попытка не пытка, — усмехнулась я.
— Отлично. Я позвоню, как только будут новости.
— И вот еще что, — заторопилась я. — Меня интересует Центр реабилитации
спортсменов, это где-то в районе стадиона «Динамо».
— Про этот Центр я вам сразу скажу — бандитская лавочка. Как изысканно
выражается один мой приятель, туфта чистой воды, но деньги там завязаны большие.
Несколько раз органы и наш брат журналист пытались разобраться, что там к чему,
но каждый раз неудачно: формально все в порядке. А почему он вас заинтересовал?
— Бывший главврач отделения, в котором лежал Егоров, теперь заведует этой
самой, по вашим словам, бандитской лавочкой.
— Интересно. — Владимир Петрович задумался, вздохнул и добавил: — Очень
интересно.
— Куда уж интересней, — согласилась я, мы простились, а я опять
задумалась.
Если Нина права и Севка вместе со своими товарищами устроил кровавую
бойню, а потом ловко расправился со свидетелями, если допустить такое, как в эту
схему вписывается тот факт, что бывший главврач нынче заведует «бандитской
лавочкой»? Однако не это меня сейчас
беспокоило, я думала о Севке. Самое подлое дело подозревать в чем-то
близких людей...
— Или брось все это, или докопайся до правды, — зло сказала я себе,
кажется, вслух. Потом стала просматривать бумаги, нашла адрес жены Перфильева,
предполагаемого свидетеля расстрела на Катинской, и взглянула на часы. Самое
подходящее время для визита.
Через полчаса я уже сворачивала во двор многоэтажки. Отыскать нужный дом
оказалось делом нелегким, он значился под номером 126в, и располагался во дворе
трех других домов. Редкие прохожие ценной информацией поделиться не могли, и
поэтому я изрядно намучилась, прежде чем его обнаружила. Лифт не работал,
квартира располагалась на шестом этаже.
Дверь открыла пожилая женщина в красном халате с рваными локтями и
заплатой на животе.
— Здравствуйте, — сказала я, стараясь на ходу решить, с чего начать
разговор.
— Вы из ЖКО? — подозрительно спросила она. — Денег у меня нет, я вашему
начальнику уже говорила, вот дадут пенсию, заплачу, сколько смогу. И нечего меня
пугать. Нет совести — оставьте старуху без света...
— Я из газеты, — торопливо сказала я. Она вроде бы удивилась.
— Да? Из ЖКО в газету нажаловались? — спросила она вполне серьезно.
— Нет, — улыбнулась я пошире и поинтересовалась: — Можно войти?
— Входите. — Женщина посторонилась, пропуская меня в квартиру.
Выцветшие обои, беспорядок на кухне, грязная посуда в раковине, на столе
остатки обеда. Все выглядело крайне неопрятно, как, впрочем, и сама хозяйка.
— Садитесь, — кивнула она, я устроилась на табурете, женщина села
напротив, посмотрела на меня внимательно, а я испугалась, что сейчас она спросит
у меня журналистское удостоверение, такового не имеется, и хозяйка скорее всего
выгонит незваную гостью, а может и соседей поднять по тревоге или в милицию
позвонить.
Однако о документах женщина даже не вспомнила.
— Вот так, милая, — вздохнула она тяжело. — Не живу, а существую. С
пенсиями, сами знаете, что делалось, задолжала за квартиру за восемь месяцев,
вот и шлют мне разные бумаги, грозятся все отключить. А Прасковья Ивановна из
пятьдесят восьмой квартиры говорит, что могут и выселить. Неужто правда? Вы из
газеты, должны знать, можно человека из своего-то дома на улицу выкинуть?
— Думаю, что до этого не дойдет, — ответила я.
— Не знаешь, что теперь и ждать, — вздохнула женщина. — Всю жизнь мы
работали, выжали из нас все соки, а теперь не нужны никому. Всем в тягость. Хоть
живой в гроб ложись.
— А дети вам не помогают? — осторожно спросила я.
— Что дети? Дочка в Архангельске живет, двое детишек... а сын... пьет,
одним словом. Какая от него помощь? Квартиру мне вот эту дали, думала, хоть на
старости лет поживу спокойно, не вышло. Выгонят на улицу...
— Не выгонят, — попробовала утешить я. — Потихоньку выплатите долг, с
пенсиями сейчас вроде бы налаживается.
— Да... Хотите чаю? — предложила она. — У меня варенье есть. Лепешки с
утра пекла. От чая я отказалась.
— Сын ваш отдельно живет? — спросила я, желая хоть как-то приблизить
разговор к интересующей меня теме.
— Да. У нас квартира была, однокомнатная, на Катинской, сейчас 8 Марта
называется. Я на расширение стояла, дали нам с мужем вот эту квартиру, а в той
сын остался. Дочка к этому времени с семьей уехала в Архангельск, муж у нее из
тех мест, а здесь учился.
— А ваш муж давно умер?
— Пять лет, еще до того, как сюда приехали. Как раз ордер на квартиру
получила, а он через три дня и... убили, прямо возле подъезда.
— Как же это случилось? — осторожно спросила я.
— Кто знает, — махнула рукой женщина. — Ударили по голове и насмерть.
Денег при нем не было, и человек он тихий. Никогда ни с кем не задирался.
Конечно, пил. Но ведь чтоб по голове вот так-то стукнули... хотя, сейчас такое
время, почем зря убить могут.
— Но ведь следствие было?
— Было следствие, как же. Только что толку? Да у нас тремя днями раньше
шестерых убили в соседнем доме, и то никого не нашли. А тут пьянице по голове
стукнули, кому надо искать? Приходил следователь и к себе вызывал. — Женщина
махнула рукой с крайним презрением. — В милиции тоже жуликов полно... Последнее
замечание меня насторожило.
— Вы думаете, они проявили халатность в расследовании или пытались что-то
скрыть? — спросила я.
— Не знаю, грех на душу не возьму и ничего утверждать не буду. Да и дело
давнее... чего теперь... Муж-то мой про то убийство что-то знал...
— Про какое?
— Ну, вот про тех шестерых, которых расстреляли по соседству... Видел
вроде что-то, но мне ничего не рассказывал и никому другому тоже, кроме того
следователя. Я, конечно, выспрашивала, а он говорит, такое дело, мол, головы
лишиться можно. Покойник, хоть и был пьяница, но мужчина умный и жизнь-то
повидал. Ну, и когда из милиции стали по квартирам ходить, свидетелей искать, он
рассказал... меня из комнаты выгнал, вот так... не хотел, чтобы я слышала.
— А что дальше было?
— Поговорили, тот из милиции ничего не записывал, так мой покойный муж
захотел, ну и ушел следователь. А вечером мужа убили, прямо возле подъезда.
— Значит, кто-то из преступников узнал о его показаниях? — предположила я.
— Не знаю, — нахмурилась женщина. — Может, и узнал. Но не от Ивана моего.
Говорю, хоть и пьяница был, царство ему небесное, но человек осторожный, жизнь
научила.
— А следователя этого вы помните? Фамилию, имя или как выглядел?
— Конечно, помню. Слава богу, на память пока не жалуюсь. Фамилия его
Дерин. Всеволод Павлович. Молодой совсем, симпатичный, волосы светлые... и
вежливый очень, все по имени-отчеству меня... разговаривал ласково... Иуда,
прости господи, — совершенно неожиданно закончила она, а я, кажется, даже глаза
вытаращила.
— Но вы ведь не допускаете мысли, что он как-то причастен к убийству
вашего мужа? — растерялась я. Женщина невесело усмехнулась:
— Я любую мысль допустить могу: детдомовская я, из семьи врагов народа.
Небось слышали, что это такое?
— Слышала.
— Так-то вот. — Она поднялась и поставила на плиту чайник. — Следователь
ласковый был, Дерин этот, ничего не скажу... Но велел мне нос не высовывать, не
так сказал, конечно, но я слова-то давно выучилась понимать. Ясно стало, рот
откроешь — и тебе по башке дадут. Вот так-то. Я пошла к знакомой своей, мы с
одного детдома, на фабрике вместе работали и жили рядышком. Посидели, подумали и
решили, что помалкивать надо. И ей, и мне.
— А ей о чем? — удивилась я.
— Так она тоже убийство видела, то есть не убийство, а человека... убийцу.
— Того, кто тех шестерых расстрелял? — спросила я.
— Нет. Художника в ее доме убили. Из пистолета. А она видела, как из его
квартиры мужчина вышел.
— Она что-то услышала и захотела узнать, в чем дело? — почти не дыша,
спросила я.
— Ничего она не хотела, — махнула рукой женщина. — Кошку выпускала, а тут
как бабахнет, ну она к глазку-то и сунулась. А он как раз и вышел из квартиры,
дверь-то прямо напротив. Когда к ней из милиции-то пришли, она испугалась,
говорит, ничего не видела да не слышала. А потом из газеты узнала, поймали
одного за это убийство. Только из квартиры не он выходил. Женя переживать
начала, мол, невинного человека в тюрьму посадят, идти в милицию хотела... а тут
с моим случилось, убили то есть... Я ей сказала: «Женя, безвинный или нет,
только арестованный — бандит, вот пусть в тюрьме и сидит. А ты сунешься да, как
мой, по голове получишь или похуже что. Правду на земле искать — только здоровье
терять, кому и знать, как не нам с тобой. Молчать надо, пусть без нас
разбираются...»
Я смотрела на эту женщину и боялась, что упаду в обморок. Если бы не
она... если бы неведомая Женя тогда сообщила в милицию... Господи боже, Илья был
бы сейчас со мной... «Старая ведьма, — мысленно шипела я. — Проклятая старая
ведьма...» И вдруг поняла, что настоящей ненависти к ней не испытываю. Передо
мной была несчастная женщина, вряд ли она могла припомнить хоть несколько
светлых дней в своей жизни. Грех ненавидеть ее за то, что она так боялась, тем
более после того, что случилось с ее мужем.
Однако эта кухня, грязная и нищая, и сама хозяйка стали для меня
невыносимы. Мне захотелось побыстрее оказаться на свежем воздухе.
— Подруга ваша по прежнему адресу живет? — спросила я.
— Живет. Только болеет очень. Я ее недавно навещала, так она опять историю
эту вспомнила. Говорит, на том свете с меня спросят за то, что позволила
человеку ни за что в тюрьму сесть. Она верующая...
— А вы?
— А я ни в черта, ни в бога не верю — никому мы не нужны. Не живем, а так,
горе мыкаем до самой гробовой доски.
Я поднялась и сказала:
— Спасибо вам за беседу...
— А вы-то зачем приходили? — всполошилась женщина.
— Хочу написать очерк о жизни пенсионеров, — без зазрения совести соврала
я. — Из тех, что вынуждены довольствоваться только пенсией. Узнала в ЖКО
несколько адресов, вот и собираю материал.
— Напишите, — кивнула женщина. — У меня пенсия двести шестьдесят рублей,
вот пусть научат, как на нее прожить, если за квартиру плачу пятьдесят. Хоть
толку от газет не очень много, может, у кого совесть пробудится...
Я согласно кивнула и пошла к двери.
— Вам с Прасковьей Ивановной лучше поговорить, — заторопилась хозяйка. —
Из пятьдесят восьмой квартиры. Она вам много чего расскажет, женщина
грамотная...
— Спасибо. Возможно, я к ней завтра зайду, а сегодня мне уже некогда. — Я
торопливо простилась и стала - спускаться вниз, ускоряя шаги, под конец уже
бежала.
Села в машину, сдавила виски и попыталась успокоиться. Илья не убивал, и
этому есть свидетель — билось в мозгу. Конечно, не убивал... разве я сомневалась
в этом? Зачем ему было убивать? Ревность? О такой чепухе всерьез думать не
хотелось. А что еще? Убийство без повода... Но ведь кто-то его совершил? Кто и
за что убил Андрея? Что я вообще знаю о его жизни? Ничего. Если честно, его
жизнь интересовала меня мало. Обыкновенный парень, много пил, считал себя
непризнанным гением, болтался по друзьям и пивнушкам, время от времени окунался
с головой в работу, и тогда на свет божий появлялись портреты наподобие моего.
На жизнь зарабатывал теми же портретами, которые предпочитал делать с
фотографий. Хлопот меньше, и заказчики довольны. Деньги у него почти всегда
имелись, и в долг ему давали охотно, Андрей был честен и крайне щепетилен в
денежных вопросах. Не знаю, насколько его вера в свою гениальность была
искренна, но даже малейшей критики он совершенно не выносил. Один раз я
присутствовала при очень неприятной сцене. В его студии собрались несколько
человек, вроде бы ожидалась какая-то выставка, и Андрей показывал свои картины.
— Это портрет? — спросил один из гостей, ткнув пальцем в картину. — Это,
Андрюша, фантик от конфет. Чем и советую заняться. Говорят, платят прилично.
Андрей матерно заорал и кинулся на обидчика с кулаками. С большим трудом
удалось их растащить, гость, смеясь, покинул студию, пожелав напоследок:
— Андрюша, на конфетную фабрику...
О Моцарте и Сальери я, конечно, слышала, но Андрей явно не был Моцартом. В
идею о том, что кто-то решил расправиться с ним из-за любви к искусству, как-то
не верилось. Грабить в студии совершенно нечего, Андрей не бедствовал, но
больших денег не имел, к тому же ничто в студии не указывало на ограбление.
Убийство на почве ревности? О его женщинах я ничего не знала. Я даже не
могла припомнить какую-нибудь из них. Впрочем, была какая-то Таня... да, Таня,
она преподавала в пединституте, на худграфе, высокая, худая женщина,
производившая странное впечатление. Андрей всячески потешался над ней, и видеть
это было неприятно. Что ж, она, не выдержав насмешек, его и убила? Чепуха,
откуда у преподавательницы пединститута пистолет? Из слов Перфильевой следует,
что ее подруга видела в дверной глазок мужчину. Хотя... вовсе необязательно.
Неведомая женщина могла сказать подруге: видела убийцу, а та восприняла посвоему.
Убийца, значит, мужчина. Пожалуй, это стоит прояснить. Только захочет ли
говорить со мной эта самая Женя? Проще обратиться к Севке, хотя если она со мной
говорить не пожелает, то с кем-то из милиции и подавно... К тому же обращаться к
Севке мне очень не хотелось. Его постоянное присутствие в момент странных или
загадочных событий меня настораживало: в случайные совпадения я не верю, а здесь
их было чересчур много.
— Не можешь ты думать о Севке такое, — одернула я себя, но не думать уже
не могла.
Придется самой разбираться во всем этом... Господи, если бы пять лет назад
эта Женя рассказала в милиции о
том, что видела... Я провела рукой по лбу, словно пытаясь избавиться от
наваждения. Лучше бы мне вовсе не знать этого. Нет! Я хочу знать... хочу знать,
кто убил Андрея и кто подставил Илью. Это один и тот же человек: иначе, как
объяснить факт, что пистолет оказался в машине моего мужа? В общем, я должна
попытаться поговорить с этой женщиной.
Во двор дома, где раньше жил Андрей, въезжать оказалось жутковато. Я не
была здесь пять лет, за это время мало что изменилось: та же большая клумба в
центре двора с яркой настурцией и космеей, те же скамейки под двумя липами и
пенсионеры на скамейках тоже, по-моему, прежние. Веселая ватага ребятишек
носилась по двору под громкий визг.
— Да уймитесь вы! — прикрикнула на них грозного вида тетка, выгуливающая
возле подъезда белого пуделя, и неодобрительно посмотрела на меня.
Я пристроила машину в сторонке и еще несколько минут сидела, собираясь с
силами. Потом решительно зашагала к подъезду, где раньше жил Андрей.
Дверь его квартиры новые хозяева обили светлым дерматином, два замка,
глазок... Я посмотрела на дверь напротив, вздохнула и решительно позвонила.
Открыли не сразу, я уже хотела уйти, и только мысль о том, что хозяйка
должна быть дома, раз неважно себя чувствует, заставила меня позвонить еще раз.
Наконец дверь открылась, и я увидела мальчишку лет шести. Не знаю почему, но
ребенка я увидеть не ожидала и смутилась. Он посмотрел на меня без удивления и
интереса, а я сообразила спросить:
— Тетя Женя дома?
— Бабушка? — сказал он. — Дома. Она в своей комнате, — и повел меня темным
коридором.
Женщина сидела в постели, откинувшись на гору подушек, и вязала носок.
Спицы мелькали в ловких руках, она взглянула на нас поверх очков и вроде бы не
удивилась.
— Здравствуйте, — сказала я.
— Здравствуйте, — ответила женщина и отложила вязание. Я вошла в комнату,
а мальчишка исчез.
— Простите, что беспокою вас, — с лихорадочно бьющимся сердцем начала я. —
Я знаю, вы неважно себя чувствуете...
— Какое там неважно, — перебила меня женщина, махнула рукой и добавила
весело: — Помру скоро. А извиняетесь вы зря. Проходите, поговорить я очень рада.
Дочка весь день на работе, внук на улице, а я вот одна. Хорошо, когда соседки
зайдут, только ведь летом все на даче. Один телевизор...
Я села на стул и оглядела комнату. Чистенько, уютно, повсюду салфетки,
вязанные крючком. Моя бабушка тоже любила такие.
— Евгения... простите, не знаю вашего отчества.
— Ну его, зовите тетя Женя, мне привычнее...
— Тетя Женя, я вот по какому поводу поговорить пришла... Сегодня была у
вашей подруги Раисы Ивановны и... в общем, она мне сказала... вы помните
убийство вашего соседа, Андрея?
— Помню, — внимательно глядя на меня, ответила тетя Женя, вздохнула и
добавила: — Конечно, помню. Что, проболталась Ивановна? А ведь как меня
стращала... через нее я грех на душу взяла, теперь помирать страшно... И так
грехов не счесть, а тут такое...
Я слегка растерялась, думала, придется долго уговаривать эту женщину, или
она и вовсе не захочет общаться со мной, и вдруг она сама заговорила о том, что
так меня волновало.
— Не могли бы вы рассказать поподробнее? — попросила я.
— Вы ведь не из милиции? — задала она встречный вопрос.
— Нет. — Лгать ей мне совершенно не хотелось.
— Выходит, я не ошиблась, вы его жена? Того, что за убийство посадили?
Признаться, я очень удивилась такой прозорливости, торопливо кивнула и
замерла, а тетя Женя продолжила:
— То-то, я смотрю, лицо ваше мне знакомо. Вы ведь к Андрею часто заходили,
верно? Может, не обращали внимания на нас, стариков, а мы-то ведь все примечаем.
Сидишь на скамейке, за внуком присматриваешь, ну и не только за внуком, само
собой. У нас, старух, один общий грех: любопытство.
— Это не самый большой грех, — улыбнулась я.
— Может, и не самый, — согласилась тетя Женя. — Вы что же, сами все узнать
решили? Небось не просто так У Раисы оказались?
— Не просто, — покаялась я.
— А муж? Все еще в тюрьме?
— Скоро выходит, через несколько дней.
— Зачем же тогда... или думаете виновного сыскать, отомстить и все такое
прочее. Вот тут в одном кино такое показывали.
— Не в этом дело, тетя Женя, — начала я, пытаясь отыскать нужные слова. —
Муж со мной развелся, за все время, что в тюрьме находится, ни разу не написал.
Значит, считает меня виноватой. Может, я и виновата, да вот беда, не знаю, в
чем. Одно я знала и тогда, и сейчас: мой муж Андрея не убивал.
— Ясно, — кивнула тетя Женя, взялась за вязание, но тут же отложила носок
в сторону. — Что не убивал, это точно. Потому что его фотографию мне показывали,
но это вовсе не тот был, кого я видела той ночью. А милиционеры все такие
суетливые были, слова сказать не давали, сами спрашивали, сами и отвечали. Да
если б хоть один со мной по-людски поговорил, разве бы я скрыла? Характер не
тот. А они... Конечно, грех людей винить, сама хороша. Испугалась я очень, вот
беда. Внук еще совсем маленький, дочка сильно болела, мужиков в квартире нет,
вот и подумала, придут ночью и убьют всех, и мальчонку не пожалеют. А тут еще
мужа Раисы убили, ну я и вовсе перепугалась. Да и подруга твердила: «Молчи
лучше», вот и молчала...
— Расскажите, пожалуйста, что тогда произошло? — попросила я.
— Кошку я выпускала, замучила, стерва. Сидела возле двери, «мяу» да «мяу»,
вот и поплелась среди ночи. Только дверь открыла, и вдруг выстрел. Сначала я не
поняла, что это, а потом второй раз ухнуло, точно, говорю, выстрел. Два раза то
есть. Я ни жива ни мертва дверь свою захлопнула и точно к полу приросла, шагу
ступить не могу, а сама в глазок... Андрюшина дверь распахнулась, и этот
вышел...
— Вы его раньше видели, до той ночи?
— Нет. Вот тебя видела и мужа твоего тоже... Много тут у Андрея всякого
народа перебывало, может, и этот был, но я его не помню. Высокий, волосы темные,
красивый такой...
— А узнать вы его смогли бы?
— По фотографии, что ли? Может, и смогла бы... Не знаю. Испугалась я
тогда, а ну, думаю, как меня заметит... ведь стреляли же... А он быстро к
лестнице — и исчез. Утром по квартирам ходили, из милиции, и фотографию вашего
мужа показывали... Я и сказала, мол, раньше видела, а в ту ночь не видела
ничего. А вот услышала выстрелы да испугалась.
— Понятно, — кусая губы, заметила я. — А больше никто из соседей этого
человека не видел?
— Может, видели, да помалкивали, как я. Кому же охота со всем этим
связываться... Опять же страшно. А у вас что, есть на примете какой человек, ну,
чтоб на него подумать? — хитро спросила тетя Женя, а я улыбнулась.
— Нет у меня такого человека, а жаль...
— Да уж... Хотя мужу вашему толку от этого немного, коли и так на днях
освободится. Годов-то не вернуть, как ни крути.
— Что верно, то верно, — пришлось согласиться мне. — Тетя Женя, — решилась
попросить я. — Можно я к вам еще приду... если вдруг появится у меня такой
человек?
— Приходите, — кивнула она. — Надо будет, и в милиции расскажу, как все
было. Пять лет назад рассказать бы надо, но... лучше поздно, чем никогда.
— Спасибо вам. — Я поднялась и пошла к двери.
— За что? — удивилась она и крикнула: — Ванюшка, проводи тетю!
Мальчишка выскочил из соседней комнаты и открыл мне входную дверь. .
Если бы пять лет назад... Не думать об этом, а то начнешь выть в голос.
Ничего не изменишь, сейчас важно найти того, кто все это устроил.
Покидая двор, я вновь вернулась мыслями к Андрею. А что, если мне только
казалось, что он безобидный пьяница и хвастун? Что я вообще о нем знаю? Во время
сеансов, пока он писал мой портрет, мы много говорили, но в основном о
литературе, об искусстве. Андрей любил изображать из себя лектора, хмурил брови,
напускал на лицо важность и вещал профессорским тоном. Наблюдать за ним было
забавно. Иногда ему приходила охота пофилософствовать, и он высказывал различные
идеи, которые часто противоречили одна другой, но его это не смущало. Если я
указывала на такое несоответствие, Андрей начинал сердиться и заявлял, что
существует свобода воли, он волен сегодня думать одно, а завтра другое и ничего
плохого здесь не видит. В общем-то, я тоже не видела, потому что никогда
серьезно не относилась ни к нему самому, ни к тому, что он говорил. Сам Андрей
интересовал меня мало. Мне нравились некоторые из его друзей-художников,
поговорить с ними было интересно, и я любила бывать в его студии. Возможно, будь
я внимательнее к Андрею, трагедии бы не произошло... хотя, как знать. Кажется, я
стала пессимисткой. Забавно...
Я не сразу сообразила, куда еду, и только когда свернула с улицы Горького
на узкую улочку с односторонним движением и милым названием Ильинская Покатая,
поняла, что направляюсь к Александру Гаврилову, человеку, который дружил с
Андреем со школьных времен и должен был знать его очень хорошо.
Гаврилов в отличие от Андрея был настоящим художником, хотя Андрей
утверждал, что тому просто везло. К тридцати пяти годам он стал довольно
известен и отнюдь не бедствовал. Пару месяцев назад у него прошла персональная
выставка в Доме искусств, я ее посетила, правда, самого Гаврилова тогда не
встретила.
Хоть и не виделись мы давно, но на доброжелательный прием я все-таки
рассчитывала, некогда у нас сложились очень хорошие отношения.
Гаврилов работал семь-восемь часов в день, обычно с утра и часов до трех,
в это время скорее всего свободен, хотя мог отсутствовать дома, в этом случае
мой приезд оказался бы напрасным.
Я поднялась на крыльцо с коваными перилами и симпатичным фонарем у входа и
нажала кнопку звонка. Ждать пришлось недолго, дверь распахнулась, и я увидела
юную красотку в коротком сарафане. Она улыбнулась и спросила:
— Вам назначили?
— Боюсь, что нет, — ответила я. — Я бы хотела поговорить с Александром
Анатольевичем, если это возмож
...Закладка в соц.сетях
