Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
...и люди, держа в руках бумажные пакеты с
подарками...
Подойдя к служебному входу, мальчик смело толкнул дверь и зашел вовнутрь.
Затем подошел к какому-то служащему — видимо, грузчику или продавцу, и
спросил:
— Могу ли я видеть владельца?
Тот непонимающе посмотрел на подростка.
— Владельца?
— Да.
— Но для чего?
— Может быть, у вас подвернется какая-нибудь работа для меня или моей
сестры...
Грузчик молча указал на какой-то коридор, освещаемый скупым электрическим
светом.
— Первая дверь налево, — произнес он, — владельца зовут
мистер Гаррисон... Кажется, он сейчас на месте.
Мистер Гаррисон, сутуловатый пожилой человек с постоянно слезившимися
глазками, выслушав просьбу мальчика, подозрительно покосился на него и
спросил:
— А что вы умеете делать?
— Ну, я мог бы работать курьером. Мог бы заворачивать подарки в
блестящую бумагу, мог бы раздавать рекламные листки... А моя сестра Молли —
тоже.
— Я могла бы мыть или убирать посуду в кафетерии при магазине, —
добавила та.
Подумав, хозяин согласился:
— Ладно, приходите завтра, и я что-нибудь придумаю.
Уолтер с благодарностью посмотрел на хозяина.
— Спасибо, сэр! Я не подведу вас, сэр, вы останетесь мной довольны! И
моей сестрой Молли — тоже... Честное слово, сэр!
Неожиданно Гаррисон спросил:
— Кстати, а документы у вас есть?
Уолтер с готовностью похлопал себя по боковому карману куртки.
— Да, конечно...
Гаррисон, с интересом посмотрев на странного подростка, который вместо того,
чтобы наслаждаться отдыхом, стремится загрузить себя в эти
предрождественские дни тяжелой работой, спросил:
— Наверное, у вас нет денег?
— Да, мы из воспитательного дома в Вуттоне, — принялся объяснять
Уолтер, затем солгал не моргнув глазом, — и направляемся на каникулы к
тетке в Белфаст... Нам очень не повезло — у нас украли деньги...
Лицо хозяина магазина выразило сочувствие.
— Ай-ай-ай! Что вы говорите? А почему вы не заявили в полицию?
Уолтер пожал плечами.
— Это случилось в поезде, и полиция все равно бы ничего не нашла — я
обнаружил пропажу сегодня утром.
— Когда вы прибыли в Глазго? — осведомился хозяин.
— Сегодня утром.
Уолтер решил не говорить хозяину супермаркета о том, что он и его сестра
приехали сюда на попутной машине — это могло бы вызвать оправданные
подозрения.
Гаррисон прищурился.
— И что за поезд?
— Из Лондона.
После этих слов подростка Гаррисон нервно забарабанил пальцами по столу.
— Та-а-а-к, — протянул он, — значит, говорите, утром?
— Ну да...
Неожиданно хозяин произнес:
— Посидите здесь одну минуту... Я отлучусь ненадолго, сейчас приду.
После чего быстро вышел в смежную комнату, прикрыв за собой дверь.
Через мгновение сквозь неплотно прикрытую дверь до слуха Уолтера донеслись
обрывки фраз:
— да, наверняка не те, за кого себя выдают... может быть, хотят у меня
что-нибудь украсть... очень подозрительного вида...
И тут он все понял — мистер Гаррисон, хозяин этого супермаркета, по всей
видимости, звонил в ближайший полицейский участок.
Вскочив, Уолтер подтолкнул сестру.
— Бежим!
Но было уже поздно...
Гаррисон, выйдя из смежной комнаты, встал у двери и произнес:
— Нет никакого поезда из Лондона, который бы приходил сюда утром... Нет
и быть не может... Я сам часто езжу в Лондон, и знаю расписание не хуже
железнодорожного диспетчера...
Уолтер, приблизившись к двери, произнес, стараясь сохранить присутствие
духа:
— Не хотите принять нас — не надо... Тогда мы с сестрой пойдем...
Это была последняя надежда, но она, к сожалению, не оправдалась...
Гаррисон, злорадно усмехнувшись, ответил:
— Вы наверняка воры, наверняка хотели устроиться ко мне, а затем что-
нибудь стащить... Знаю я таких.
Уолтер попытался было протестовать:
— Но вы не смеете нас задерживать!
— Смею, смею, еще как смею! Сейчас вот приедет полиция и во всем
разберется... Так что вам придется подождать...
Уолтер бросился на хозяина супермаркета, но тот, неожиданно схватив мальчика
за руку немного выше локтя, силой усадил на стул.
— Спокойно, спокойно...
И мальчик, понимая, что дело проиграно, послушно опустился на стул и
заплакал...
На этот раз наказание за побег было более жестоким — директор
воспитательного дома, посоветовавшись с мистером Яблонски, решил, что
настало самое время отправить Уолтера в исправительный дом.
Причин было более чем достаточно: двоекратный побег, драка, кража казенного
имущества (того самого ящичка с дорогими резцами, который Уолтер накануне
второго побега продал воспитаннику)...
На педагогическом совете впервые прозвучало роковое слово:
неисправим
.
А для таких путь был только один: в исправительный дом, хотя, как всем было
известно, подобные заведения как раз ничего и не могли исправить...
Мистер Яблонски, гадко усмехаясь, произнес:
— Месяца через два или максимум через три на тебя будут оформлены все
бумаги, и тогда...
Он замолчал; впрочем, Уолтер и без того прекрасно понимал, что именно имел в
виду педагог.
Страшил не сам исправительный дом, страшило другое: теперь Уолтер будет
навсегда разлучен с сестрой...
Молли решили оставить в Вуттоне и наказать — ведь было очевидно, что она
сама не могла бы подбить старшего брата на второй побег (равно, как и
первый), а находилась под его дурным влиянием.
Уолтер, сидя в карцере на металлической кровати с отвисшим панцирем, думал,
что теперь его и сестру может спасти только чудо...
Да, надеяться было не на что: в один год он был разлучен и с отцом, и вот
теперь — с сестрой...
Но неожиданно чудо произошло — случилось это перед самой отправкой мальчика
в исправительный дом.
Мистер Яблонски, подойдя вплотную к Уолтеру, приказал:
— Собирайся. Мальчик вздрогнул.
— Куда, в исправительный дом?
— Нет, — ответил педагог, — хотя, честно говоря, тебе только
там и место.
— Тогда — куда же?
— Поедем в соседний Оксфорд, — пояснил Яблонски, — в комиссию
по опекунству.
— Один?
Мистер Яблонски, отрицательно покачав головой, сухо произнес в ответ:
— Нет, с Эмели.
— Но для чего? — спросил мальчик, все еще не веря в свое чудесное
спасение.
После непродолжительной паузы педагог недовольно ответил:
— Нашлись какие-то идиоты, которые решили усыновить и тебя, и твою
сестру... Ну что — одевайся, у меня нет времени ждать...
IV. БЕЛФАСТ
Патрик Когда один из новых
друзей
Патрика О'Хары как-то в доверительной беседе
сказал, что в большой терроризм равно как и в большую политику, как правило,
попадают двумя путями — либо из чисто моральных убеждений, из уверенности в
своей правоте, либо, что, как ни странно, случается гораздо чаще — из-за
желания удовлетворить свое тщеславие, — Патрик, решил, что он конечно
же, прав: Уистен (так звали этого человека) почти всю свою жизнь прожил в
Белфасте, неплохо разбирался в ситуации Ольстера, был образован и поэтому
имел право так говорить.
Правда, человек этот, Уистен О'Рурк, сам давний активист освободительного
антиколониального движения, давая столь развернутые характеристики знакомых
ему участников ИРА (ибо он имел в виду исключительно Северную Ирландию), не
учел еще одного пути — может быть, и не столь распространенного но, тем не
менее, весьма характерного для Ольстера и вообще для ИРА — случайного.
Да, Патрик О'Хара попал в ряды ИРА по чистой случайности, если не сказать —
по недоразумению, но попав туда и связав себя словом чести, уже никогда не
мог выйти из ее рядов.
Именно из-за этого он по сути и получил пожизненное заключение — притом за
преступление, которого он не только не замышлял (Патрик, тихий и порядочный
человек, никогда не мог бы пойти на подобное — взорвать пассажирский
авиалайнер), но и не совершал...
Конечно, у Патрика было множество самых разнообразных недостатков, как он
утверждал сам — от лени до несдержанности, но вместе с тем он был
болезненно, патологически честен и, однажды дав кому-нибудь слово по самому,
казалось бы, незначительному поводу, больше не мог его нарушить.
Может быть, потому так любили и уважали его дети — Уолтер и Молли?
Хотя, признаться честно, Патрика было за что уважать — кроме его честности,
конечно...
Март 198... года ничем не отличался от начала любой другой ранней
весны в Северной Ирландии — с частым мокрым снегом, слякотной грязью на
улицах, промозглым солоноватым ветром, то и дело задувавшим со стороны моря,
и с кротким, скупым солнцем, периодически выглядывающим из-за свинцовых
туч. В небольшой комнате сидели три женщины, две — в низких креслах с
овальными спинками, одна — в изножье деревянной кровати, из окна на ее
волосы падали лучи скупого весеннего солнца, но лицо оставалось в
тени. Молодые женщины, полные жизни — это было видно по всему: по тому,
как стремительно и резко они поворачивали головы, как подносили руки ко рту,
держали сигареты в длинных мундштуках, иногда беря в руки розовые чашки с
уже остывшим чаем. На них были недавно вошедшие в моду платья-рубашки до колен, на
одной — оливковое, на другой — рыжее (в складках оно казалось приглушенно-
алым), на третьей, светловолосой, — было платье цвета не то очень
густых сливок, не то — некрашеной шерсти. Все в гладких, без блеска, светлых
чулках и изящных туфлях на небольшом каблуке. У одной из сидящих в креслах длинные темные волосы собраны в узел
на затылке. Две другие — коротко острижены. Другая, светловолосая, обернулась, чтобы посмотреть в окно, и тут
открылся на редкость красивый срез коротких серебристых прядей, спускающихся
от макушки к красивой шее. В очаровательном изгибе верхней губы
чувствовались спокойствие и невозмутимость; вид у нее был собранный, вместе
с тем в нем сквозило ожидание. Третья женщина, самая старшая из них, с неприятным обрюзгшим
лицом, сидевшая у изножья кровати, была видна хуже, ее волосы были острижены
совсем коротко, почти по-мужски. Патрику стоило больших усилий увидеть ее волосы без проседи — не
такими, какими они впоследствии врезались ему в память. А вот кресла он видел очень четко: одно — в светло-зеленом
полотняном плотно пригнанном чехле, другое — тоже в чехле, в свободном
ситцевом, в пышных, чуть поникших розах. Видел он и камин, рядом с ним — совок для угля и медные щипцы с
кочергой. Порой ему виделось в камине пламя, но чаще его устье зияло черной
пустотой; значит уже стояло лето, и за окном в просвете между ситцевыми
занавесками виделся неизменный сад с клумбами, на которых летом обычно
красовались розы в густой цветочной кайме. Иногда все три женщины перебрасывались односложными, ничего не
значащими фразами, однако Патрик чувствовал, что главный разговор — впереди;
в каждом слове, в каждом жесте собравшихся (особенно той, коротко стриженной
женщины, что сидела на кровати) было какое-то странное
напряжение... Неожиданно со второго этажа послышался звонкий детский голос:
— Папа!
Он поднял голову.
— Что, Молли?
Голос у девочки был очень живой и требовательный.
Вопреки обыкновению Молли сегодня сидела дома, вследствие какого-то
непредсказуемого перерыва в ее школьных занятиях.
В тот день Молли взбрело в голову что-то шить; швейная машинка стояла в ее
спальне.
Судя по всему, Молли вновь раскромсала старую, отжившую свое наволочку, и
теперь сооружала из нее какие-то тряпичные полоски и диковинные банты,
которыми порой украшала себе прическу — девочка входила в тот возраст, когда
начинают живо интересоваться своей внешностью.
Патрик, кротко улыбнувшись, спросил:
— Что ты хотела, Молли?
— Машина не строчит, — крикнула дочь, — наверное, ее надо
смазать, папа... Она все время стучит... Где у нас машинное масло?
— Кончилось.
— И больше нет? Патрик вздохнул.
— Что поделаешь... Хотя... не переживай, я посмотрю, может быть, еще
немного осталось... Придет дядя Стив, и я спрошу у него...
Он нехотя поднялся со своего места и пошел наверх по скрипящим ступенькам
лестницы.
Молли подсела к швейной машине, решительно дернула колесо и заявила:
— Не шьет...
Патрик, подойдя к дочери, сказал:
— Ладно, оставь ее в покое... Когда освобожусь, посмотрю, что можно
придумать...
Она, подняв на отца взгляд, спросила:
— А что мне делать?
— Иди на улицу, погуляй, а мне тут надо переговорить... Кстати, где
Уолтер?
— Наверное, гуляет где-нибудь, — ответила Молли, — я
посмотрю...
— И не старайся приходить слишком рано, — крикнул ей вслед Патрик,
когда дочь спускалась по лестнице. — У нас очень важный разговор.
Дверь за Молли закрылась. Старшая женщина, стриженная по-мужски, резко
обернулась к Патрику и, скривившись, поинтересовалась:
— Чем это она у тебя занимается?
Голос у нее был настолько резкий, хриплый и неприятный, что Патрик невольно
поморщился — несмотря на то, что ему приходилось разговаривать с ней едва ли
не каждую неделю, он никак не мог привыкнуть к этим хриплым придыханиям.
— Шьет, — ответил он.
— А почему она шьет из старой наволочки? — продолжала допрос она.
— На то она и старая... Надо же ребенку чем-нибудь заниматься.
Собеседница О'Хары поджала губы.
— Я всегда говорила, что ты крайне небережлив, Патрик. Крайне.
— Но почему?
— Эта наволочка, которую ты дал на Молли растерзание, могла бы
прослужить еще как минимум несколько лет... Я с самого начала, еще с первых
дней замужества нашей несчастной Джулии заметила, что ты очень неэкономен.
Это не делает тебе чести, Патрик...
Патрик неприязненно отвернулся от нее и ничего не ответил.
Три женщины, навестившие в этот день Патрика О'Хару, были родные сестры его
покойной жены — Джейн (темноволосая), Александра и Антония (коротко
стриженная, сидевшая на кровати).
Разговор, судя по всему, предстоял тяжелый — Патрик вот уже полтора месяца
нигде не работал (он, электромеханик по профессии, раньше работал в одной
частной фирме), и теперь сестры покойной жены, судя по всему, решили
поставить вопрос о детях.
Когда Молли вышла, тщательно закрыв за собой дверь, Антония, желчная старая
дева с постоянно недовольным выражением лица, никому и никогда не дававшая
спуску, наконец подняла на Патрика взгляд своих водянистых глаз.
— Ну, что скажешь?
Тот молчал.
— Что ты дальше собираешься делать?
Патрик, положив ногу на ногу, посмотрел на Антонию со скрытой неприязнью и
ответил:
— Не знаю...
— Ты искал работу?
— Разумеется, — коротко ответил он.
Этот разговор с Антонией, как и многие предыдущие) все больше и больше
напоминал ему допрос в полицейском участке.
Та, подавшись всем корпусом вперед, спросила:
— Ну, и?
Патрик сразу же понял, что лидерство в этом нелегком разговоре все равно
будет принадлежать Антонии, две другие сестры, младшие, по всей видимости,
были призваны старшей только для
моральной поддержки
, для создания иллюзии
численного перевеса.
Антония положила тонкую длинную сигарету, вдетую в мундштук, в старинную
пепельницу.
— И каковы результаты?
Глядя в одну точку перед собой, Патрик ответил:
— Пока ничего не нашел...
— Бедная, бедная Джулия, — запричитала Антония, — бедная моя
сестра... Это ведь ты вогнал ее в могилу... О, если бы она могла все это
видеть!
Такое начало разговора не предвещало для Патрика ничего хорошего.
Впрочем, он не удивился выходке старшей сестры своей покойной жены — он
давно знал, что в семье жены — даже в те времена, когда та была еще жива —
его не очень-то жаловали.
Конечно же, сейчас Патрику больше всего на свете хотелось выставить эту
несносную Антонию за дверь, и он бы наверняка так и поступил, если бы та не
была родной сестрой его безвременно умершей жены.
Отведя душу в эпитетах и сравнениях, Антония мрачно добавила:
— Я всегда говорила, что брак Джулии был ошибкой...
Патрик пожал плечами.
— Что ж — теперь уже поздно сожалеть.
И вновь в комнате зависла пауза — долгая, томительная, даже по-своему
зловещая.
Наконец Антония начала разговор по существу — собственно, для того она сюда
и пришла, для того и привела сестер, для того она ходила в этот дом каждую
неделю, словно на службу:
— Стало быть, в работе тебе везде отказывают?
— Мне не отказывают, а только говорят, что пока нет мест, —
ответил Патрик.
— Ну, это одно и то же...
Патрик, словно не расслышав последней фразы сестры своей покойной жены,
продолжил:
— Нет, это не одно и то же...
— Да-а-а, — протянула Антония, — как видно, жизнь тебя ничему
не научила...
На что Патрик с улыбкой, но вполне серьезно ответствовал:
— Жизненный опыт — это не то, что происходит с человеком, а то, что
делает человек с тем, что с ним происходит.
Две младшие сестры, Джейн и Александра, равнодушно слушая эту затянувшуюся
словесную перепалку, молчали.
Наконец, Антония промолвила:
— Думаю, что нам следовало бы перейти к более конкретному разговору.
Патрик насторожился.
— О чем?
— О детях, — последовал ответ.
Поджав губы, О'Хара произнес:
— Молли и Уолтера я вам не отдам.
Голос его звучал настолько категорично, что Антония невольно вздрогнула.
Однако, собравшись с духом, все-таки спросила, стремясь казаться более
уверенной, чем на самом деле чувствовала себя:
— Почему?
— Это мои дети, — Патрик сделал ударение на последнем слове.
— Твои, твои, — скривилась Антония, — и их у тебя никто не
отнимает...
— Еще не хватает! — воскликнул О'Хара, недружелюбно покосившись на
сестер.
— Однако мы, как ближайшие родственники, несем, так сказать, все бремя
ответственности за их судьбы, — зло сверкнув глазами, сказала Антония.
— Самый ближайший родственник их — отец, то есть я, — отрезал
Патрик.
— Разумеется...
После непродолжительной паузы О'Хара, решив, что тон, взятый им в беседе,
слишком резок, произнес, стараясь придать своему голосу как можно более
мягкости и даже дружелюбности:
— Но ведь ты, Антония, только что сказала...
— Я еще ничего не сказала. Я только хотела о них поговорить...
Кивнув, Патрик согласился:
— Что ж — говори.
— Работы у тебя нет и не предвидится, — принялась за свое Антония,
по-мужски чеканя каждое слово, — стало быть, и денег тоже нет...
— Но ведь это не означает, что их у меня никогда не будет, — попытался оправдаться Патрик.
Антония с показным возмущением схватилась за голову и простонала:
— О-о-о, все это мы слышим вот уже лет пятнадцать! С тех пор, как ты...
И она, оборвав свою тираду на полуслове, внезапно замолчала; впрочем, могла
и не продолжать, потому что Патрик знал наперед, что именно можно от нее
услышать — что она, Антония, с самого начала была против этого брака, что
она не хотела, чтобы ее сестра связывала себя узами с этим человеком, что
Патрик — ей не пара... Антония всегда говорила так, будто бы Джулия еще была
жива, и это было куда неприятней, чем ее слова.
После непродолжительной, но весьма выразительной паузы она произнесла:
— Ну, что будем делать?
Патрик улыбнулся — но улыбка получилась какой-то болезненной, неестественной
— точно гримаса резиновой куклы.
— А что делать?
Неожиданно подала голос Александра:
— Скажи — дети сегодня хоть что-нибудь ели?
Он утвердительно кивнул.
— Ну конечно! У меня, слава Богу, еще есть деньги на еду — если не
верите, можете заглянуть в холодильник. — И он, поднявшись со своего
места, шагнул по направлению к кухне. — Прошу!
Александра, которая не обладала столь склочным характером, как ее старшая
сестра и, по наблюдениям самого Патрика, в глубине души даже симпатизировала
ему, замахала руками:
— Нет, нет...
— Конечно, еще не хватало, чтобы у него не было даже еды для
детей, — мрачно произнесла Антония, стараясь не смотреть на
Патрика. — Но ведь это временно...
— Что — временно?
— Ты еще какое-то время, не очень долго, будешь получать пособие, а
затем, если не найдешь работу, тебя лишат и его... Как ты собираешься
выплачивать долг банку за этот дом? — поинтересовалась она.
Дом, в котором жил Патрик со своими детьми, был куплен в рассрочку — большая
часть денег за него уже была выплачена, однако оставалось вернуть банку где-
то около трети — при отсутствии постоянной работы это представлялось для
О'Хары малоосуществимым.
— Выплачу как-нибудь, — произнес он, с тоской глядя на Антонию.
— Если ты и найдешь где-нибудь деньги для погашения ссуды, во что,
честно говоря, мне верится с огромным трудом, то боюсь, что завтра вам
попросту нечего будет есть, — сказала та.
Они говорили таким образом еще около сорока минут — Антония заученно
повторяла (в который раз!), Что Патрик не в состоянии обеспечить семью, что
дети для него — лишняя обуза, и что было бы лучше, если бы Уолтер и Молли
перешли жить к кому-нибудь из сестер — например — к ней, к Антонии...
Патрик, низко опустив голову, с огромным трудом подавлял в себе эмоции — да,
теперь самым глупым было бы взорваться, нагрубить, выгнать старую деву.
Наконец, выговорившись вдоволь, Антония посмотрела на часы и недовольно
произнесла:
— Вечно я тут задерживаюсь... Трачу столько времени, а все впустую...
Патрик хотел было заметить, что ее, собственно, никто не приглашал, и что он
в свои тридцать пять лет сам может разобраться, что ему следует делать и как
жить, однако в самый последний момент посчитал за лучшее промолчать.
Антония поднялась со своего места и коротко кивнула сестрам:
— Пошли... Видимо, Джейн и Александра очень тяготились своей ролью
молчаливых и — по большому счету — ненужных статистов.
И потому, быстро поднявшись с кресел, заторопились к выходу.
— Может быть, вас проводить? — вежливо осведомился Патрик, помогая
Антонии надеть плащ.
Та поморщилась.
— Не надо... Как-нибудь и сами сможем найти дорогу. Не маленькие.
Спустя пять минут небольшой
остин-ровер
грязновато-голубого цвета, на
котором приехали сестры, развернулся на мартовской слякотной дороге и
направился к центру города...
Когда сестры наконец-то покинули дом, Патрик облегченно вздохнул.
Это началось сразу же после смерти Джулии (она умерла после неудачно
сделанной операции полтора года назад); буквально через месяц после похорон
Патрика начали донимать ее сестры.
Первое время они не высказывали своих претензий открыто, хотя претензии эти
и подразумевались в подтексте: он, Патрик, исковеркал жизнь их любимой
сестре, он загубил ее молодость, она, дочь уважаемого в городе профессора,
сделала неправильный выбор, согласившись на брак с обыкновенным монтером, и
теперь он, Патрик, должен обеспечить своим детям, Уолтеру и Молли, достойное
существование.
Сперва Патрик не обращал на эти сетования никакого внимания, ему попросту
было не до того — после смерти Джулии он почти год пребывал в какой-то
прострации, и ему не было дела до нытья Антонии — конечно же, она, как
правило, и была первой скрипкой в семейном оркестре родственников покойной
жены.
Вскоре все пошло прахом: небольшая частная фирма, в которой работал Патрик,
неожиданно обанкротилась (в Белфасте, как и повсюду в Ольстере, начался
затяжной экономический спад); О'Хара принялся было искать работу, но, к
несчастью, безуспешно — видимо, в тот момент в городе было так много
безработных электриков, что в его квалифицированных услугах никто не
нуждался.
Первое время он перебивался временной мелкой работой, которая, как ни
странно, оплачивалась довольно в
...Закладка в соц.сетях
