Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
...ть не надо?
— Нет надо, — скомандовал брат, — я поговорю с ними, и они
раз и навсегда забудут, что значит насмехаться над тобой...
Испуганно посмотрев на него, Эмели произнесла свистящим шепотом:
— Нет, нет... Это так, они ведь просто шутили... Они пошутили — и
все...
— Но ведь они обидели тебя?
— Меня?
— Но не меня же... Хотя, — мрачно добавил Уолтер, — и меня
тоже... Тем, что начали издеваться над моей сестрой... — он сделал
небольшую паузу, после чего добавил: — вспомни, что говорил наш отец — я
старший, и теперь ты должна слушаться меня...
Молли испуганно заморгала.
— Да, да...
Они дошли до вала, поросшего пожелтевшей травой и остановились. Уолтер
продолжал:
— Если с ними не поговорить, они совсем обнаглеют... Мало того, что эти
англичане чувствуют себя полноправными хозяевами в Ольстере, они еще
смеют...
Недоговорив, он круто развернулся и быстро зашагал по плацу.
Молли засеменила за ним.
— Уолтер, Уолтер, — быстро заговорила она, — ты немного
ошибся... То есть, я ошиблась...
Теперь она в глубине души уже сожалела, что сказала Уолтеру о своих
неприятностях. Он круто развернулся.
— Вот как?
— Все не так страшно...
— Но ведь ты...
Она поспешно перебила брата:
— Просто я хотела сказать... Я совсем не то хотела сказать, ты
неправильно понял меня... Точнее — я сама виновата, я не так выразилась...
Вопросительно посмотрев на Молли, Уолтер спросил:
— Ну, и...
— Я хотела сказать, что они не издеваются надо мной, а просто...
И она запнулась, подыскивая другую, более безобидную формулировку.
— Что ты хотела сказать?
Нужное определение было найдено:
— Они просто мягко, по-дружески, подтрунивают надо мной...
Конечно же, тон, которым была произнесена эта фраза, поставил под сомнение
слова Молли о
дружеском подтрунивании
, и потому мальчик, недоверчиво
посмотрев на сестру, спросил:
— Мягко?
— Ну да...
Он усмехнулся.
— По-дружески?
— Ну да...
— Тогда почему у тебя такие заплаканные глаза? Ответь мне!
Глаза Эмели действительно были красны от слез.
С минуту подумав, она произнесла:
— Просто я сегодня вспомнила папу... И мне стало очень и очень
грустно...
Это, конечно же, было правдой — но, как справедливо догадался
мальчик, — далеко не всей...
После непродолжительного размышления Уолтер многозначительно изрек,
пристально глядя на сестру:
— Хорошо, Молли...
Та, вопросительно посмотрев на него, быстро-быстро заморгала — у нее был вид
человека, который с огромным трудом сдерживает слезы, но, несмотря на всю
свою выдержку, сейчас все равно должен заплакать.
Уолтер, который конечно же все сразу понял, задумчиво произнес:
— Хорошо, Молли... Я не буду этим заниматься, — в его голосе
послышались интонации взрослого, много повидавшего за свою жизнь
мужчины, — я не буду больше спрашивать тебя об этих твоих подружках,
которые позволяют себе подтрунивать над человеком только потому, что им не
нравится ирландский акцент... — Он, сделал непродолжительную паузу. И
добавил: — Пока не буду... Но...
— Что — но?
— Но если до меня все-таки дойдет слух, что твои подружки продолжают в
том же духе... Пусть они пинают на себя и на своих родителей, которые родили
их таковыми безмозглыми ослами!
Последняя фраза, чрезвычайно эффектная, в свое время была очень любима и
часто повторяема их отцом Патриком, и потому иногда совершенно неосознанно
копировалась Уолтером.
Прищурившись, мальчик спросил:
— Ты поняла? Я ведь могу узнать об этом, — он сделал ударения на
последнем слове, — я могу узнать об этом не только от тебя!
Молли принужденно заулыбалась.
— Хорошо, Уолтер...
Больше в тот воскресный день они не возвращались к этой теме.
И лишь когда прозвучал звонок, оповещающий, что свободное время закончено и
что теперь воспитанникам и воспитанницам надлежит собраться на своих
половинах, Молли, тронув брата за рукав, осторожно спросила:
— Уолтер, скажи мне, а у тебя никогда не возникало подобных проблем?
Тот резко обернулся.
— Каких?
Молли замялась.
— Ну, над тобой... над тобой никто не подтрунивает из-за того, что ты
ирландец?
Уолтер дипломатично промолчал и перевел беседу в другое русло.
И лишь перед тем, как распроститься с сестрой до следующего воскресенья, он
произнес:
— И все-таки, если кто-нибудь тебя будет обижать...
— Что, Уолтер?
— Обязательно скажи мне.
— А тебя?
— За меня можешь не беспокоиться, — последовал ответ, — я
ведь мужчина...
И в самом деле — не мог же он жаловаться своей младшей сестре на то, что и у
него подобные проблемы возникают едва ли не каждый день!
И воспитанники, и даже учителя очень недружелюбно косились на него, когда
он, стараясь подбирать
правильные
английские слова, отвечал урок, и часто
он слышал за собой злобное передразнивание...
Однако до открытых конфликтов дело пока еще не дошло.
Пока.
Первое время звонок над кроватью буквально сводил мальчика с ума — очень
часто на школьных занятиях он начинал беспокойно озираться по сторонам,
втягивать голову в плечи, словно в ожидании удара.
Уолтер все время ожидал, что звонок вновь прозвенит, и притом — как не
готовься — совершенно неожиданно, и что те остатки душевного равновесия и
покоя, которые чудом сохранились у него, окончательно исчезнут под этим
мерзким и невыносимым
дзи-и-и-и-нь!
Подросток мог спокойно вздохнуть после отбоя в десять часов вечера — тогда
он знал наверняка, что пытка будет приостановлена до утра...
Однако спустя несколько недель после приезда в Вуттон с Уолтером произошла
история, в сравнении с которой дребезжащий звонок, постоянно действующий на
нервы, был не более чем пустячной неприятностью...
В ту ночь мальчиком овладело какое-то безотчетное беспокойство — он и сам не
мог сказать, чем оно было вызвано, каковы причины...
Впрочем, причины, наверное, были все те же, что и всегда — отец, Молли...
Поеживаясь под тонким одеялом, Уолтер пытался заснуть, но — тщетно.
Всякий раз, когда он закрывал глаза, перед ним появлялось заплаканное лицо
Молли.
Что делать?
Уолтер беспокойно ворочался с боку на бок, стараясь прикинуть, что бы на его
месте предпринял отец — он всегда был и для мальчика, и для его сестры
эталоном поведения, и часто они, обдумывая те или иные ситуации, пытались
представить на своем месте папу.
Размышления мальчика прервал какой-то приглушенный шепот, доносившийся
справа...
Уолтер осторожно перевернулся на другую сторону и увидел две тени — его
соседи,
старички
, сидя на кровати, что-то горячо обсуждали, притом один
вроде бы просил, а другой, неприятно чавкая какой-то едой, все время
отказывал ему.
— Чарли... — услыхал Уолтер молящий голос, — Чарли, ну дай
кусочек...
Чарли, не отвечая, продолжал смачно обсасывать шоколадку.
— Ну Чарли, очень прошу тебя... Совсем маленький кусочек...
— Чарли, ведь я много не прошу...
Чарли молчал.
— Малюсенький кусочек...
— Отстань... — лениво отмахнулся Чарли и вновь начал чавкать.
Проситель — тот самый развязный юнец, который так неприятно поразил Уолтера
в первый день его пребывания в воспитательном доме, продолжал ныть и
попрошайничать.
— Ну дай...
— А пошел ты...
Пауза.
Наконец, проситель выпалил:
— Это — свинство с твоей стороны... Это — подлость... Я так голоден...
— Я тоже, — послышался сквозь чавканье голос Чарли. — Тоже
голоден...
— Ну пожалуйста... Ча-а-арли...
— Убирайся к черту...
— Ну хоть самый маленький кусок...
— Не дам.
— Ну хоть одну дольку отломай...
— Отстань от меня, — спустя несколько минут подал голос счастливый
обладатель шоколадки, — иди и купи в магазине, если тебе так сильно
хочется...
— У меня нет денег.
Чарли засмеялся.
— Так это твои проблемы...
— Неужели ты не поможешь мне?
И вновь тишина, нарушаемая лишь жадным чавканьем.
— Дай кусочек...
— Отстань.
— А помнишь, как я угощал тебя чипсами?
Чавканье на какой-то момент прекратилось.
— Ты меня угощал?
— Ну да — как, ты не помнишь?
— Нет.
— Забыл?
— Все ты врешь.
— Как — неужели не помнишь?
После недолгого молчания Чарли ответил:
— Нет. Когда это было?
— Когда? — с задором переспросил его проситель, но теперь
интонации его были куда более живыми, чем раньше, — когда?
— Да, когда?
— Когда?
— Ну когда же, ну?
— Когда я нашел на улице один фунт, и купил на него уйму всяких вкусных
вещей?
— Все ты врешь, никаких денег ты не находил. Наступило длительное
молчание, в продолжении которого — Уолтер очень живо представил себе это —
проситель не сводил жадных глаз с Чарли. Потом вновь раздался униженный
голос:
— Ну один кусочек...
— Не мешай мне.
— Неужели ты не помнишь, как я помогал тебе решать примеры по
арифметике?
Видимо, против этого аргумента у Чарли не нашлось никаких доводов, и потому
он ответил:
— Помню.
— Так неужели ты не отблагодаришь за добро?
— Когда это было?
— Так не дашь?
Чарли категорично ответил:
— Нет.
Неожиданно проситель рассвирепел:
— Ну ладно, подлец! Припомню я тебе когда-нибудь это...
— Вот как? — равнодушно спросил Чарли.
— Когда у меня появятся деньги и я куплю себе что-нибудь вкусное, я ни
за что никогда не угощу тебя... — пригрозил проситель и тут же
спохватился: — Нет, наоборот: как только у меня появятся первые деньги, я
сразу же куплю чего-нибудь вкусного и поделюсь с тобой по-братски...
— Буду весьма признателен.
— Но теперь у меня нет ни пенни...
Чарли равнодушно заметил:
— Сочувствую.
— Ну самый крошечный кусочек...
Уолтер услышал, как проситель принялся цепляться за рукав и одеяло Чарли и
как тот сердито отталкивал того локтем.
— Ну, Чарли...
Чарли начал медленно закипать:
— В самом деле — что ты пристал?! Сказано — убирайся — значит
убирайся... И все тут. Я у тебя на прошлой неделе просил футбольный мяч
поиграть, а ты мне тогда что сказал?
— Так ведь это был не мой мяч, я его сам попросил, и потому не мог тебе
дать. — Проситель сглотнул набежавшую слюну. — Это был мяч старших
ребят, с третьего этажа, они сами нехотя мне его дали, и если бы узнали, что
я без спроса кому-то еще дал, мне бы худо пришлось. Ты ведь знаешь, что для
дорогого друга я всегда с удовольствием...
Наконец, Чарли прервал его словоизлияния:
— Не понимаю — почему у тебя никогда нет денег, даже мелочи? Наверное,
ты все тратишь, когда выходишь в город...
— Но откуда им быть?
— Разве ты не можешь взять, — Чарли сделал ударение на последнем
слове, — разве ты не можешь взять у какого-нибудь новенького?
— Но у кого?
После непродолжительной паузы Чарли ответил:
— Ну, хотя бы у той ирландской свиньи, которую нам прислали в этом
году...
Сон у Уолтера сразу же как рукой сняло — при словах
ирландская свинья
он
не знал, что ему делать — то ли вскочить и броситься на этих негодяев с
кулаками, то ли сделать вид, что он ничего не слышал.
Наконец, поняв, что второе решение будет куда более благоразумным (Чарли и
его товарищ — его, кажется, звали Генри и он пользовался стойкой репутацией
испорченного и неисправимого подростка — были намного сильнее и крепче
физически), Уолтер притворился спящим и только напряженно прислушивался к
каждому слову — конечно же, он ничуть не сомневался, что речь идет именно о
нем, ведь кроме него и Молли, ирландцев в воспитательном доме Вуттона больше
не было...
А Генри и Чарли продолжали свой диалог.
— Потряси этого грязного ирландского выродка, у него наверняка должны
быть деньги...
— Давай вместе...
Чарли засмеялся.
— А что, одному — слабо?
Неожиданно Генри вновь запричитал:
— Ну дай хоть самый маленький кусочек... Ну пожалуйста...
Тот коротко выругался, после чего ответил с ненавистью в голосе:
— Отстань.
— Дай укусить, и я отстану...
Неизвестно, что больше надоело Чарли — то ли шоколад, то ли назойливое
приставание Генри, но он неожиданно смиловался:
— Ладно, черт с тобой. Вот до сих пор, где я палец держу.
Генри обиделся.
— Как некрасиво... Обгрызанный конец даешь мне, а себе, небось, оставил
хороший...
— Не хочешь — не надо. Твое лично дело. Настаивать не буду...
После этих слов проситель испуганно заторопился и запричитал:
— Ну, нет, нет, я пошутил... Давай, все равно давай, Чарли...
Послышался неприятный хруст откусываемого шоколада и еще более
отвратительное чавканье.
А спустя несколько минут Генри вновь запричитал — все тем же униженным
тоном:
— Дай мне еще один кусочек...
— Не дам.
— Почему?
— Я тебе уже дал один раз.
— А я еще хочу.
— Нет.
— Очень хочется шоколаду...
— Ничем не могу помочь.
— Ну, Чарли...
— Хорошего — понемножку, — категорично заявил Чарли и, чтобы
отвязаться от назойливого товарища, тут же перевел разговор на другую тему:
— Да, у этого типа... Я об ирландце — у него наверняка должны быть деньги...
— Я спрашивал у него.
— Вот как? — спросил Чарли, шелестя фольгой.
— Да.
— Когда?
— В самый первый день, как он сюда попал.
— И что же он сказал тебе?
— Что денег у него нет и не предвидится... Хотя, — Генри понизил
голос, — хотя, как мне показалось, у него деньги есть, но он просто не
захотел со мной делиться... Я говорил ему, чтобы он дал мне их на хранение,
а он отказал... Да, — продолжал Генри, — есть у него деньги... Это
я точно знаю.
— Так возьми!
— Взял бы, да он не дает. Чарли коротко хохотнул.
— Мне что — научить тебя, как это делается? Первый год в Вуттоне
живешь, что ли?
— Наверняка он их спрятал, не найдешь...
— Так сделай так, чтобы он их тебе сам отдал.
— Нет, давай вместе...
После этого оба внезапно замолчали. Наконец, доев шоколадку, мальчик смял фольгу и злобно произнес:
— А ты поговори с ним еще разок... По-хорошему поговори...
— Может, вместе и поговорим? — с некоторой долей сомнения в голосе
предложил собеседник. — Так-то оно сподручней...
— Хорошо...
После этих слов Уолтер нетерпеливо, нервно заворочался с боку на бок.
Как — неужели они, эти негодяи, знают о его тридцати фунтах?
Может быть, не знают, а просто догадываются?
Как бы то ни было, ему не следовало тогда, в самый первый день своего
пребывания в Вуттоне говорить с этим мерзким Генри в такой независимой
манере, надо было просто сказать, что денег у него нет, и уйти.
Не было бы лишних расспросов.
А теперь у него наверняка начнутся серьезные неприятности.
Скорее всего, так оно и будет — одни физиономии этих горе-воспитанников чего
стоят!
Срочно, срочно, завтра же надо перепрятать деньги в какое-нибудь более
надежное место.
Может быть, стоит передать их сестре Молли на сохранение?
Уолтер тут же отмел эту мысль: нет, не стоит... Когда-то отец говорил, что
женщинам нельзя поверять секретов и давать денег — хоть Эмели и его сестра,
но эту мысль отца Уолтер усвоил очень твердо.
Нет, нет, нет...
Надо куда-нибудь перепрятать. Завтра же.
Нет, не завтра, а сегодня; надо только дождаться, пока Чарли и Генри заснут.
А если они не заснут? Если они притворяются?
А вдруг Чарли и Генри теперь, затаившись под одеялами, следят за ним?
Возможно, они специально завели этот разговор, в надежде на то, что Уолтер
услышит его и тут же пойдет прятать свои деньги в более надежное место...
Тем временем Чарли, достав очередную шоколадку, захрустел оберткой.
И Генри вновь начал клянчить:
— Чарли, ну один кусочек...
Конца этого разговора Уолтер уже не слышал — перед его взором лихорадочно
пронеслось заплаканное лицо Молли, отец, напудренные парики коронных судей,
страшный приговор, последние напутствия отца, два темных силуэта на соседней
кровати...
Затем все перемешалось в его утомленной голове, и сознание погрузилось в
глубокий беспросветный мрак — точно тяжелый камень, брошенный в бездонный
колодец...
Генри попал в Вуттон два года назад — его родители, пролетарии из
Манчестера, были осуждены на большой срок тюремного заключения за уличную
торговлю крэком — синтетическим наркотиком, волна увлечения которым в
последнее время буквально захлестнула Британские острова. Родственников,
которые бы согласились взять на себя воспитание мальчика, не нашлось, и
после долгих бюрократических проволочек мальчик был водворен сюда, в
воспитательный дом Вуттона.
С первых же дней он сумел восстановить против себя буквально всех — в том
числе и воспитанников. Однако Генри побаивались — в свои пятнадцать лет он
выглядел значительно старше, и, кроме того, обладал огромной физической
силой.
Генри сильно отличался от других воспитанников — практически всем, начиная
от злобного взгляда исподлобья, от которого и видавшим виды воспитателям
зачастую становилось не по себе, и заканчивая костюмом — форменный оранжевый
комбинезон его был, как правило, страшно изорван, истрепан и замусолен,
карманы отвисали, пуговицы болтались, грозя вот-вот отвалиться...
Все животные инстинкты, какие только можно было себе представить, развились
в этом испорченном подростке до невероятной степени.
Расхристанная походка, выцветшие пегие волосы, мутный, тяжелый взгляд
водянистых глаз, жаргонные словечки, подлая смесь наглости и трусости — вот
что такое был Генри.
Надо отметить, что парень был на удивление трусливым — все в спальне однажды
были свидетелями того, как Генри в буквальном смысле этого слова валялся в
ногах у старшего воспитателя после того как тот, найдя у него в тумбочке
порнографические журналы, велел тотчас же сжечь их, и препроводить
виноватого в холодный каменный карцер, где посадить его на хлеб и воду.
Генри ругался при каждом слове, ругался как пьяный докер, по поводу или,
чаще — без всякого на то повода, и эта ругань отчасти служила ему
своеобразным оружием, при помощи которого он держал в руках более слабых
ребят.
Всякий намек на какую-либо чувствительность, на сентиментальность, всякое
проявление обыкновенной человеческой порядочности: жалости к человеку или к
животному, сострадания, участия, в какой бы форме это не высказывалось — все
это тут же осыпалось им градом насмешек и изощренной руганью, и
виноватый
подчас сразу же начинал стыдиться благородного стремления своей души.
Иногда, выбравшись нелегально в город, Генри умудрялся разжиться где-нибудь
дешевым спиртным, и являлся в воспитательный дом в сопровождении констебля,
так как сам терял способность ориентироваться в пространстве.
Генри наказывали — сажали в карцер, били, лишали прогулок, однако в
следующий раз, едва выбравшись на свободу, он неизменно попадал в какую-
нибудь переделку — и хорошо еще было, если он просто напивался; мерзавец
очень любил подкарауливать где-нибудь в темном углу мальчика, заведомо
слабее себя, бить его, а затем обчистить карманы — раннее увлечение спиртным
требовало денег, а никакого иного способа заполучить их Генри не знал. Как
правило мальчики, насмерть перепуганные юным изувером, молчали; и лишь в
крайне редких случаях жаловались педагогам.
Впрочем, те были бессильны помочь пострадавшему — все равно никто ничего не
мог доказать...
Он курил в открытую, и, как поговаривали, употреблял
травку
, — Уолтер
сам был свидетелем того, как Генри с каким-то своим приятелем курил сигарету
с марихуаной в туалете.
Кроме всего прочего, в этом малолетнем чудовище рано начали проявляться
черты сластолюбца: он просто обожал грязные порнографические журналы
для
плебса
, которые лежали у него в тумбочке, и которые он иногда за небольшую
мзду давал просматривать своим неискушенным в подобных вопросах товарищам.
Но вместе с тем Генри был туповат — точнее сказать — глуп...
Чарли был более образован и развит во всех отношениях — во всяком случае,
речь его была более правильной и грамотной, чем у Генри.
Вне всякого сомнения, происходил он из хорошей, по-своему
благополучной
семьи; родители его вроде бы были преподавателями колледжа в Итоне, но в
одночасье погибли в автомобильной катастрофе, во время путешествия по
Шотландии.
Так получилось, что за рулем грузовика, который налетел — лоб в лоб — на
маленький
БМВ
на родителей Чарли, сидел ирландец, и этого было более чем
достаточно, чтобы мальчик возненавидел Ирландию и все, что с ней связано, на
всю жизнь.
После гибели родителей Чарли был препровожден к одинокой тетке; та, впрочем,
не особенно жаждала иметь на своей шее нахлебника, и через некоторое время
мальчика отдали в воспитательный дом.
Впрочем, тетка, то ли памятуя об элементарных приличиях, то ли из чувства
сострадания, в память о погибших родителях Чарли — об этом знала лишь она
одна — как бы то ни было, она раз в два-три месяца приезжала к нему на своем
потрепанном
ровере
, привозила ему гостинцы и давала немного денег — их
мальчик, как правило, тратил на сладости и другую еду.
У Чарли был чудовищный аппетит, видимо, подросток был чем-то болен — он был
по-настоящему ненасытен: в первый же день, накупив провизии, он спрятал ее
под подушку и, накрывшись с головой одеялом, поедал ее, как голодный зверь.
Он мог есть с утра до вечера, во время школьных занятий, на перемене, во
время обеда и после него, во время послеобеденного отдыха, за ужином и даже
ночью, отличаясь при этом поразительной всеядностью.
Едва успев расправиться с копченой грудинкой, он принимался за шоколадку,
после чего набрасывался на сельдь, запивая ее кефиром, затем переходил к
мороженому, а под конец трапезы расправлялся с бананом...
Случалось, что во время этой гастрономической оргии лицо Чарли приобретало
какой-то серый, землистый оттенок, а глаза становились мутными и
страдальческими.
Но прежде чем выскочить в уборную, он находил в себе силы закрыть тумбочку
на огромный висячий замок... Чарли, равно как и его товарищ Генри, отличался
жестокостью по отношению к тем, кто был заведомо слабее его, но, в отличие и
сына манчестерских пролетариев, уличных торговцев наркотиками, его
жестокость была куда более изощренной и изобретательной...
Да, уже в столь юном возрасте в нем проявлялись все качества законченного
негодяя.
Своих жертв он скорее не просто мучал, а пытал — обдуманно, целенаправленно,
находя в этом огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие.
Он терзал своих жертв с очевидным наслаждением, и это порой вызывало робкий
протест даже у Генри.
Одной из любимых шуток Чарли была следующая: он, стараясь держаться как
можно более дружелюбно, подходил к какому-нибудь мальчику, моложе и слабее
себя, и заводил с ним приятельский разговор.
Тот, подавленный унылой казенной атмосферой, сразу же таял.
Как бы между прочим, стараясь не акцентировать внимания на своих словах,
Чарли принимался хвалить телосложение своего собеседника.
— Наверное, ты очень сильный... Думаю, что даже сильнее меня...
Мальчик выпячивал грудь. Чарли продолжал:
— Вон, какая у тебя грудь широкая! Просто такая широкая, как капот
Мака
!
Его собеседник, польщенный этими словами, только улыбался.
А Чарли, пряча гаденькую ухмылку, продолжал свои комплименты:
— Думаю, что человек с такой грудью ничего не должен бояться... Ведь
если тебя кто-нибудь легонько и ударит в грудь — это ведь для тебя будет
сущий пустяк, приятель, не правда ведь?
Тот лепетал:
— Правда...
— Наверное, ты даже ничего
...Закладка в соц.сетях
