Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
Книга является лучшим продолжением романа К. Маккалоу "Поющие в терновнике".
Она повествует о полной страстей жизни Джастины и Лиона Хартгейм.
Джастина Джастина проснулась, как и всегда, довольно рано: часов в семь.
Она не могла точно сказать, как именно вчера заснула — запомнила только свое
вечернее состояние: темная комната, приглушенная приятная музыка (кажется,
это был
Браденбургский концерт
Баха, столь часто звучавший в их доме в
последнее время), переливающиеся легато струнных, тихо льющийся откуда-то
из-за неплотно прикрытой двери, из кабинета Лиона, такой же приглушенный
свет матово-зеленоватого ночника, иссиня-чернильное небо с крупными
мохнатыми звездами за высоким стрельчатым окном, обычные слова мужа перед
сном:
Спокойной ночи, дорогая...
и состояние полнейшего умиротворения...
Теперь она лежала не открывая глаз, пока еще была возможность задержать
убегающий сон.
Но этот сон медленно и неотвратимо уплывал куда-то вдаль, очень далеко, а
куда — она и сама не могла определить, да и незачем было это делать;
очертания его незаметно расплывались, делались какими-то незавершенными,
округлыми, будто бы в зыбком тумане, и в конце-концов от него осталось лишь
какое-то невнятное, неясное, но такое щемящее и тоскливое чувство, в котором
он растворился и исчез окончательно. Когда и чувство это стало понемногу
рассеиваться. За мгновение до того, как оно совершенно исчезло, Джастина
окончательно проснулась и устремила быстрый взгляд в направлении окна.
Сквозь щели жалюзи в спальню просеивался бледно-молочный свет.
И Джастина, скорее чисто автоматически, чем осознанно, по своей старой
актерской привычке все и везде подмечать, приподнявшись на локте, приподняла
жалюзи и посмотрела на мокрую от дождя улицу.
Влажный булыжник, фонарь напротив окна, который несмотря на светлое время,
был еще зажжен, редкие прохожие в плащах с поднятыми воротниками.
По центру улицы, поднимая веер брызг, пронеслась какая-то спортивная машина.
Прохожие без зонтиков — лишь некоторые держат их в руках...
Значит, дождь уже кончился.
Хоть это радует...
Наверное, теперь по всей Англии погода хмурая и туманная, как и обычно в
такое время года, и не только тут, в Оксфорде...
Хотя Лион уверял, что туман и дожди в Англии случаются не чаще, чем где-
нибудь на материке, почти все это время, что они живут здесь, в этом
университетском городе, погода одна и та же...
Впрочем, что такое типично английская погода, Джастина прекрасно знала и без
него — она ведь много раз бывала в Лондоне, она жила тут, играя на сцене то
Офелию, то леди Макбет, то Дездемону, то Клеопатру...
Кого она только не играла!
Наверняка, теперь она и сама не смогла бы так с ходу, сразу перечислить все
роли, которые она исполняла на подмостках английских театров...
Из полуоткрытого окна внезапно подул легкий, но свежий ветерок.
Джастина поежилась.
Да, хотя дождя уже нет, погода все-таки не радует...
А ведь именно сегодня ей предстоит столько важных и весьма неотложных дел —
так много, что и вспоминать обо всех и не хочется...
Джастина вновь поежилась, натянула одеяло почти до самого подбородка и
закрыла глаза.
Бр-р-р...
Так не хочется выходить на улицу...
Девушка прикрыла глаза и поджала ноги — ступни почему-то начали мерзнуть.
Конечно, Лион будет утверждать, что погода испортилась исключительно потому,
что вчера так страшно парило, а не потому, что тут, на островах девять дней
из десяти — пасмурные...
Что ж, хорошо, пусть будет так: Лион, наверное, прав...
Как, впрочем, и всегда.
И она приоткрыла веки — ей сразу же бросился в глаза полосатый свет из окна,
льющийся сквозь светло-салатовыми жалюзи.
Нет, ничего не поделаешь — как бы тебе ни хотелось продолжить свое блаженное
состояние под теплым одеялом лебяжьего пуха, как бы ни приятно было лежать в
кровати, но вставать все-таки придется...
Джастина, все так же не открывая глаз, медленно, ласково провела рукой по
покрывалу, которым была застлана кровать Лиона.
Кровать, как и полагается, была очень аккуратно застелена. (Как-то однажды
Лион с непонятным смущением признался, что страсть к аккуратности
проявлялась у него еще с тех времен, когда он служил в вермахте; скорее
всего, это было проявлением чисто немецкой педантичности).
Простыня, подушки и перина были идеально уложены и накрыты шелковым
покрывалом.
Да, что ни говори, а национальный характер — великая вещь; если немец
педантичен, то он педантичен абсолютно во всем: от важных дел до таких
мелочей, как уборка кровати...
За все время совместной жизни Джастина еще ни разу не видела, чтобы Лион
поставил свою обувь не носок к носку, каблук к каблуку, а как-нибудь
иначе...
Немец есть немец.
Педантичная немецкая колбаса в кожаном пальто
, — как однажды полушутя-
полусерьезно в сердцах обозвала его Джастина.
Но в глубине души она гордилась его обязательностью и даже чуточку
завидовала ему.
Прежде чем убрать озябшую руку и вновь спрятать ее вместе с оголившимся
плечом под толстое одеяло, она почему-то еще раз провела рукой по мягкому,
немного скользкому, такому приятному на ощупь и такому прохладному в это
утро шелку — как бы окончательно удостоверившись, что теперь она совсем
проснулась, что день начался, и что ей все-таки придется вставать...
Тонкая ночная сорочка задралась у нее выше бедер, свернувшись на животе
неприятным комком. Да, вновь, которую уже ночь подряд, она спала тревожно и
беспокойно, ворочаясь во сне.
Правая рука прижималась к теплому и гладкому телу, а кончики пальцев
поглаживали нежный пушок внизу живота.
Невольно ей припомнилась какая-то куртуазная, игриво-галантная французская
картина времен рококо; затем пришла на ум
Обнаженная маха
Гойи, затем —
Капричос
того же Гойи...
Непонятно, почему припомнилась фраза-подзаголовок к одному из офортов:
Удивительно! Опыт погибших не идет впрок тем, кто стоит на краю гибели.
Ничего тут не поделаешь. Все погибнут
.
— Все погибнут, — тихо-тихо, непонятно к кому обращаясь,
проговорила она.
Теперь в этой фразе ей чудился какой-то непонятный, но зловещий смысл.
Элен...
Барбара...
Нет, лучше не думать об этом — ведь бедных девочек все равно уже не вернуть!
В это пасмурное утро ей так некстати лезли в голову разные мысли; но,
возвратившись к тому, с чего началась цепочка ее утренних размышлений, она
вновь вернулась к офортам Гойи и его
Обнаженной махе
, потом — ко всем
известным ей картинам старых мастеров, где были изображены прекрасные
обнаженные женщины, и почему-то подумала, что в современном театре уже не
считается зазорным играть
без всего
.
Актеры утеряли самое главное — чувство стыда, за чувство совестливости за
то, что во все времена называлось
лицедейством
— вещь, по сути своей,
глубоко греховную...
Актерам наплевать...
Многие из тех, кто действительно считает себя истинными жрецами искусства,
попали в театр случайно — так же, как могли бы опасть в хозяева какого-
нибудь
МакДонлдаса
, содержатели футбольного или теннисного тотализатора
или в перекупщики краденого.
У многих из них никогда не было стыда за свой жест, за свою мимику, не было
столь знакомого каждому актеру стыда лица и тела. И наверное среди них
немало тех, кто способен был бы выбежать из театра голышом, если бы не
констебль — единственный человек, которого они боялись и уважали в своей
презренной жизни...
Лишь бы на их спектакли ходили...
Джастина, поправив подушку, потянулась рукой к жалюзи и прикрыла их.
Вот во времена моей молодости...
Нет, так действительно можно превратиться в старую брюзгу — какое ей дело до
того, как теперь играют в современном театре?!
Действительно...
Джастина, перевернувшись на другой бок, еще немного полежала — в спальне
было довольно прохладно, и поэтому ей не хотелось вставать. Она опустила
сорочку и непонятно почему подумала:
Странно, такая тонкая материя, а как
греет...
Она пролежала несколько минут, ни о чем не думать, вспоминая если не
содержание, то хотя бы атмосферу, ауру своего недавнего сна, но этого ей не
удалось. Затем она вновь прислушалась к тишине за полураскрытым окном и
погрузилась, словно спасаясь бегством от действительности, в новый сон,
прежде чем успела уловить что-нибудь снаружи...
Но когда она пробудилась вновь, уже нельзя было отрицать, что утро стояло
далеко не раннее...
Для человека, который лишь слабыми, заметными только для него самого узами
связан с тем, что он сам и другие называют повседневной жизнью, утреннее
вставание — всегда мука.
Вот и у Джастины, которая теперь ощутила всю неизбежность наступления дня,
внезапно разыгралась мигрень. Боль началась где-то сзади, в затылочной
части.
Переплетя пальцы, она обхватила голову ладонями, и когда руки ее погрузились
в мягкие волосы, а тонкие их пряди заструились под пальцами, она на какой-то
миг позабыла даже о головной боли. Осторожно, словно боясь сделать себе еще
больней, Джастина нащупала место, где ныло; тупая боль возникала сразу за
ушами и разливалась до завитков на затылке.
Это было знакомо; иногда во время театральных репетиций ей бывало так плохо,
что все плыло перед глазами...
С внезапной решимостью Джастина откинула прочь одеяло, села, сунула ноги в
мягкие домашние тапочки, немного приподняла жалюзи и с помощью карманного
зеркальца, лежавшего на трюмо, попыталась было рассмотреть в настенном
зеркале изболевшийся затылок.
Все, достаточно, Джастина.
Надо быть твердой, надо вставать.
У тебя очень много дел, и если ты не сделаешь их, то их не сделает никто.
Даже Лион.
Ведь он, при всем своем желании, вряд ли сможет заменить тебя... Ну, хотя
бы, на сегодняшней репетиции Шекспира в студенческой студии.
Кстати, о чем же он вчера вечером хотел поговорить со мной?
Кажется, у него было какое-то предложение — какое же, интересно?
Не исключено, что сейчас за завтраком он продолжит вчерашнюю беседу...
Но что же там так сильно болит? Определить невозможно.
Как бы то ни было, а о мигрени надо попытаться забыть — хотя бы на время.
Как, впрочем, и о многом...
Она поворачивала голову вправо и влево, словно пытаясь таким образом
отогнать боль, обмануть ее, и позвонки на худенькой шее явственно проступали
под кожей.
Неожиданно взгляд ее застыл.
Любая женщина, едва увидев свое отражение и найдя его недурным, способна
быстро забыть обо всем — даже о такой неприятности, как головная боль.
Что поделаешь — так уж устроена женщина, такой ее создал Господь!
Любая женщина, удостоверившись в своей неотразимости, способна забыть о
неприятностях, любая...
А тем более — такая, как Джастина...
Она поднялась с кровати и окинула свое отражение в полный рост — и, видимо,
осталась весьма довольна собой.
Подойдя поближе к зеркалу, Джастина едва заметно улыбнулась.
Нет, все-таки я еще не так стара — хотя и не молодая — что скрывать!
У меня очень красивая тонкая шея, и почти без морщин...
Да и покатые плечи, в свое время сводившие с ума мужчин, между прочим, тоже
еще хороши...
Очень даже хороши...
Впрочем, — нарочито-тяжело вздохнула она, — а что во всем в этом
толку?
Я ведь уже далеко не та Джастина, которой все восторгались...
Да, я знаю, что по-прежнему недурна собой, несмотря ни на что...
А кто, кроме Лиона, это оценит?
Впрочем, что значит —
кто, кроме Лиона
?
Разве этого недостаточно?
Одевшись, Джастина, очень недовольная собой и тем, что свое утро она начала
с таких несуразных мыслей, пошла на кухню и принялась взбивать омлет...
Да, после тех трагических событий, повлекших за собой внезапную смерть Элен
и Барбары, прошло больше двух лет.
И Джастина, и Лион долгое время были в шоке — в одночасье потерять двоих
детей — такое не каждый выдержит.
О, сколько было всего — слез, выплаканных и невыплаканных, истерик,
переживаний!
Сколько кошмарных бессонных ночей провели они, сколько раз вынимали из шкафа
старый альбом с семейными фотографиями, чтобы еще и еще раз посмотреть,
какими были они — Элен и Барбара...
Вот Элен делает свои первые шаги; вот Барбара играет в мяч; вот они идут в
школу, вот...
И Лион, чтобы не давать жене лишнего повода для расстройства, спрятал
детские фотографии подальше, туда, где она не смогла бы их обнаружить.
Он, в отличие от Джастины, мужественно перенес это страшное потрясение —
правда, спустя полгода после смерти Барбары врачи обнаружили у него болезнь
сердца; Джастина ни на минуту не сомневалась, что болезнь эта — результат
его переживаний.
Именно тогда один из старинных друзей Джастины предложил им переселиться с
материка на Британские острова, в знаменитый университетский центр Оксфорд,
где Джастине совершенно неожиданно поступило довольно заманчивое предложение
заняться студенческой театральной студией.
— Все равно, что делать, — сказала она Лиону, — только бы не
думать...
И тут она осеклась; впрочем, можно было и не продолжать: Лион и без того
прекрасно понял, что именно имела в виду Джастина...
— Но ведь ты не будешь больше блистать на сцене, — заметил
Лион, — тобой не будут больше восхищаться, Джастина...
— А разве это — самое главное в жизни? — с едва уловимой усмешкой
спросила она. — Кроме того, я и так немало повидала славы... От всего
надо отдыхать — в том числе, и от популярности...
— А если тебе не понравится эта работа? — настаивал Лион.
— Я не понимаю твоего вопроса...
— Одно дело — когда ты играешь на сцене, на прославленных театральных
подмостках... И совсем иное — когда работаешь с людьми, тем более — с
непрофессионалами, со студентами, и твоя работа, так сказать, остается
за
кадром
...
— Во всяком случае, — ответила Джастина, — мне будет
интересна эта работа... Я еще ни разу серьезно не пробовала себя в качестве
режиссера...
Лион замолчал, поняв, что Джастина решила, и все дальнейшие разговоры будут
бесполезны. Он только сказал ей тогда:
— Заметь, я ведь отговариваю тебя...
— Но зачем?
— Чтобы тебе не пришлось потом пожалеть...
— Я никогда ни о чем не жалею, — серьезно ответила
Джастина, — и тебе не следовало бы говорить мне подобное...
Лион тогда только несказанно удивился и спросил:
— Почему?
— Ты ведь знаешь, что иногда мне недостает уверенности в себе...
— Ну, и...
— И если ты сеешь в моей душе сомнение, если ты считаешь, что новое поприще мне не подойдет...
На что он, протестующе замахав руками, произнес:
— Что ты, что ты! Если кто-нибудь и уверен в тебе, так это я...
Так, совершенно неожиданно для себя, они очутились в этом старинном
университетском городке с нарочито-традиционным укладом жизни — он сразу же,
с первого взгляда понравился и Джастине, и Лиону.
По утрам Джастина, наскоро позавтракав, отправлялась в город — чаще всего,
на своем маленьком
фиате-уно
, который она в шутку называла
тележкой для
покупок
; впрочем, серьезные покупки в универсальных магазинах она делала
очень редко — куда чаще ловила себя на мысли, что ту или иную вещь неплохо
было бы купить ее девочкам...
Джастина вновь и вновь гнала от себя эти мысли; во всяком случае, она хотела
не думать о безвременно погибших дочерях...
Да-да, умом понимала, что ни Барбару, ни Элен уже не вернуть, однако одно
дело — воспринимать вещи и ситуации умозрительно, а совсем другое —
свыкнуться с невосполнимостью потери...
И теперь им с Лионом придется коротать старость в одиночестве...
Наверное, таков их удел.
Как-то раз Лион оборонил фразу, над смыслом которой Джастина потом целый
день ломала голову:
— Наша жизнь — это наказание за грехи... За грехи?
Наверное, так.
Муж обычно оказывался прав — всегда и во всем; Джастина уже перестала
подвергать многие его соображения сомнениям, как это было раньше.
Значит, за грехи...
Но за какие же?
И разве в жизни нет ничего такого, чего бы нельзя было исправить — хотя бы
косвенно?
Но вот вчера за поздним ужином Лион, словно бы уловив ход мыслей Джастины,
совершенно неожиданно завел разговор:
— Знаешь что... Мы ведь уже немолоды, и кто знает — сколько нам еще
осталось? Может быть, лет десять, а может... Нам надо подумать о том, что мы
оставим после себя... Да, Джастина, пришло время подводить итоги...
незаметно, кажется но — пришло...
— О чем это ты?
— Я говорю — надо подумать о том, что мы оставим в мире вместо...
И Лион осекся, опустив голову.
Фраза Лиона прозвучало столь внезапно и неожиданно, что Джастина,
поперхнувшись, не сразу смогла ответить ему.
А он тем временем продолжал:
— Все, что казалось мне раньше таким важным — то, что я имею какое-то
отношение к европейской политике, то, что я достиг на этом поприще немалого,
в конце концов даже то, что я — важный государственный чиновник, —
вздохнул Лион, — теперь выглядит пустячным и никчемным... Время идет,
мы стареем... И знаешь, что, милая?
Она прищурилась.
— Что же?
— Я все чаще и чаще начинаю задумываться над смыслом жизни, —
продолжил он.
Едва заметно улыбнувшись, она поинтересовалась у мужа:
— С точки зрения herzchen, как ты всегда любил выражаться — не так ли?
Она употребила его любимое немецкое словечко, которое в первые дни их
знакомства так умиляло ее...
Herzchen...
Звучит немного приподнято-романтично — и почему-то в памяти сразу же в
памяти воскрешаются Гейне, Шиллер, Гофман,
Буря и натиск
...
Лион ответил почти с обидой:
— О, только не надо иронизировать... Я ведь хочу поговорить с тобой об очень серьезных вещах...
— Не сомневаюсь.
— И ты готова выслушать меня? Примирительно погладив мужа по
безукоризненно выбритой щеке, Джастина произнесла:
— Ну конечно... Конечно же, мой дорогой. Я согласна выслушать все, что
ты скажешь... И я заранее на все согласна.
— Я говорю, — продолжал Лион все так же смущенно, — я говорю,
что мы обязаны исполнить все, предначертанное нам Господом нашим...
— То есть? — поинтересовалась Джастина, медленно поднимая глаза на
мужа.
— Мы несовершенны, однако, по мере сил своих, должны стремиться к
совершенству...
Лион не любил выспренних выражений — они претили ему, казались ненужными,
неуместными — особенно, когда речь шла о серьезных вещах; однако, не всегда
находя в себе силы найти простые и безыскусные слова для выражения своих
мыслей, он часто прибегал в обыденной речи к формам книжным, сложным,
тяжеловесным...
И очень стыдился этого — ему было неудобно прежде всего перед самим собой.
Джастина, с нескрываемым интересом посмотрев на мужа, переспросила:
— К совершенству?
Он коротко кивнул.
— Да.
— А что такое совершенство?
И Лион с типично немецкой пунктуальностью принялся объяснять:
— Мировая человеческая мудрость не дает как правило одинаковых правил
для всех; она только указывает тот уровень, к которому следует приближаться,
то же и в данном вопросе: совершенство — это полное удовлетворение своими
поступками. Многие же люди, не понимая настоящей морали, или понимая ее
извращенно, хотят какого-то универсального правила, общего для всех. Но ведь
не может быть общей оценки для всех...
Джастина коротко кивнула.
— Разумеется... И для нас с тобой?
— Конечно, — согласился Лион, — только для нас правила эти
более похожи...
— Вот как? И насколько же?
— Ровно настолько, насколько схожи мы с тобой, — улыбнулся тот.
Лион немного помолчал, а потом, откашлявшись, словно вспомнив, о чем он
только что говорил, продолжил все тем же отрешенным тоном:
— Знаешь, я очень часто думаю о том, что такое брак, Джастина... Как-то
раз я перелистывал записки Ральфа де Брикассара и нашел вот что...
Лион прошел в кабинет и, порывшись в выдвижном ящике письменного стола,
достал толстую тетрадь в кожаном переплете. Затем вернулся к жене и, открыв
заложенное закладкой место, принялся читать:
—
Как в истинном христианском учении нет никаких оснований для
учреждения брака, то люди нашего, католического мира не веря в церковное
определение брака, чувствуя, что это учреждение не имеет оснований в
христианском учении, вместе с тем не видя перед собою закрытого
католическими догмами идеала Христа — полного целомудрия, остаются по
отношению брака безо всякого руководства. От этого-то и происходит то
кажущееся сперва странным явление, что у народов, признающих языческих
богов, но имеющих точное внешнее определение брака, семейное начало,
супружеская верность несравненно тверже, чем у нас, католиков. У народов,
признающих языческих богов, есть определение наложничества, многоженства или
многомужничества, ограниченное известными пределами, но нет той полной
распущенности, проявляющейся в наложничестве, многоженстве и
многомужничестве, царящей среди людей католического мира, скрывающейся под
видом так называемого единобрачия... — продолжал чтение Лион, —
Если цель обеда — питание тела, то тот, кто съест сразу два обеда,
достигнет, может быть, большого удовольствия, но не достигнет цели, ибо два
обеда никогда не переварятся желудком. Если цель брака есть семья, то тот,
кто захочет иметь много жен и мужей, может быть. Получит много удовольствий,
но ни в каком случае не будет иметь главной радости для оправдания брака —
семьи. Хорошее, достигающее своей цели питание бывает только тогда, когда
человек не ест больше того, что может переварить его желудок. Точно так же и
хороший, достигающий своей цели брак бывает только тогда, когда муж не имеет
больше жен, а жена — больше мужей, чем сколько их нужно для того, чтобы
правильно воспитать детей, а это возможно только тогда, когда у мужа — одна
жена, а у жены — один муж, и если муж и жена соединены настоящей любовью...
Да, любовью... Чувство это помогает человеку удержаться от греха блуда,
соблюсти целомудрие. Называют одним и тем же словом любовь духовную, любовь
к Богу и ближнему, и любовь плотскую мужчины к женщине. Это — большая
ошибка. Нет ничего общего между этими двумя чувствами. Первое — истинная
духовная любовь к Богу и ближнему — есть голос Бога, второе — чувство
вожделения, — голос животного. Во всех людях, женщинах и мужчинах,
живет дух Божий. Какой же грех смотреть на носителя духа Божьего, на
женщину, только как на средство удовольствия! Всякая женщина для всякого
мужчины прежде всего должна быть сестрой во Христе, всякий мужчина для
женщины — братом во Христе. Закон Бога в том, чтобы любить Бога и ближнего
своего, то есть всех людей без различия...
Пристально вглядываясь в лицо Лиона, читавшего эти записи давно уже умершего
человека, столь любимого и столь любившего Мэгги, ее мать, Джастина только
качала головой в такт своим мыслям.
Неужели эти мысли принадлежат Ральфу?
Какой же грех смотреть на носителя
духа Божьего, на женщину, только как на средство удовольствия! Всякая
женщина для всякого мужчины прежде всего должна быть сестрой во Христе,
всякий мужчина для женщины — братом во Христе. Закон Бога в том, чтобы
любить Бога и ближнего своего, то есть всех людей без различия...
Но ведь Ральф никогда не смотрел на Мэгги исключительно как на способ
достижения удовольствия!
Он был любим и любил — и любовь эта принесла им и страдания, и столько
сладостных минут...
Лион, бережно закрыв тетрадь, положил ее на прежнее место.
Джастина, не проронив за это время ни слова, наконец спросила:
— Откуда это у тебя?
— Что?
— Записки Ральфа...
— Мне передал их кардинал незадолго до смерти, — ответила он.
Она немного помолчала, после чего напомнила:
— Ты, кажется, говорил что-то об истинном браке? О его смысле?
Лион наморщил лоб — теперь надо было обходиться без цитат...
— Смысл истинного брака, а истинный брак состоит, и я уверен в этом — в
рождении и воспитании детей — есть непосредственное служение Богу, служение
Богу через детей — не так ли?
Видимо, последний вопрос был задан не потому, что Лион сомневался в
правильности своих слов, а только потому, что искал поддержки у жены.
— Ну да, коне
...Закладка в соц.сетях
