Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
... должны: одни занимали денег на
ремонт старого баркаса, другие просили на покупку нового, третьим нужны были
средства для приобретения снастей, а четвертые иногда просто занимали у
хозяина консервного заводика на жизнь — ведь баркасы не всегда возвращались
с богатым уловом.
Мистер Бридж, как правило, никому и никогда не отказывал, у него, по слухам,
можно было занять любую сумму — от десяти фунтов
перебиться до путины
до
пятидесяти тысяч фунтов стерлингов — деньги, по местным понятиям, совершенно
неслыханные.
Да, этот англичанин никому и никогда не отказывал, прекрасно понимая, что
человек, беря у него в долг, очень скоро попадал в его полную и
безоговорочную зависимость, тем более, что мистер Бридж не спешил с
требованием погасить долг; многие рыбаки отдавали ему одни только проценты
по несколько лет, притом — рыбой. Цены на улов в таких случаях устанавливал
сам хозяин завода.
Лучше иметь сто должников, чем быть самому обязанным хоть одному
человеку
, — таков был его основополагающий принцип жизни в поселке.
Вне сомнения здесь, в Гленарме, этот человек чувствовал себя полновластным
хозяином.
Разумеется, услышав такие слова хозяина консервного завода, перемешанные,
кстати, с грубой площадной бранью, рыбаки зароптали, однако высказать свое
неудовольствие никто из них не осмелился — все прекрасно знали, чем такие
высказывания могут закончиться — как минимум, требованием немедленно
рассчитаться с долгами.
Это обстоятельство и то, что мистер Бридж имел отталкивающую внешность, был
пришлым, не уроженцем Гленарма, да еще и англичанином вдобавок, посеяло в
Джоне первые семена недоверия к Англии и ко всему, что с ней связано; и даже
позже, когда он уже учился в католическом колледже в Дублине, он упрямо
твердил, что англичане — хитрые, коварные и бесчестные люди.
Все, все, как один — без исключения; а если они и есть, то исключения эти
только подтверждают общее правило.
Потом, повзрослев и утратив свой детский максимализм, Джон уже никогда не
высказывался столь категорично, однако неприязнь ко всему английскому так и
осталось у него в душе навсегда — как знать, может быть эта неприязнь
сыграла с ним роковую шутку в тот момент, когда он согласился принять
предложение, ставшее для него фатальным?
С самого раннего детства Джон пристрастился к чтению — Он читал запоем, все,
что ему попадалось под руку; видимо, потому что при всей любви к отцу он
чувствовал себя в поселке очень одиноким.
Сперва любимыми книгами были сказки, легенды, сказания; когда же мальчик
повзрослел, на глаза ему однажды попалась книга назидательно-религиозного
содержания — там писалось и о Саванороле, и о Джоне Булле, и о Томаззо
Компанелле — священниках-католиках, в той или иной мере причастных к
народным движениям.
Наверное, это обстоятельство во многом и предопределило его дальнейшую
судьбу — Джон твердо пообещал себе, что, приняв сан, обязательно будет
сражаться с англичанами так же, как и они.
Подросток очень долго вынашивал и лелеял эту мысль, пока однажды в минуты
откровенности не поделился ею с отцом, Майклом.
Отец, выслушав сына, очень серьезно сказал:
— Знаешь, я одобряю твой выбор... Во всяком случае, быть священником
куда лучше, чем всякий раз, выходя в море, бояться за тех, кто остался на
берегу.
— Значит, ты согласен?
— Разве я могу желать зла своему сыну? — воскликнул отец.
— Папа, я стану священником... Ирландским католическим
священником, — Джон поднял на отца взгляд и внимательно, не мигая,
посмотрел на него. — И ты, папа, всегда будешь мною гордиться...
Тот сдержанно улыбнулся.
— Надеюсь...
И вскоре, когда пареньку исполнилось семнадцать, он уехал из Гленарма.
Затем был Белфаст, долгая учеба в специальной школе-интернате, потом —
Дублин, католический колледж и принятие сана.
Таковы были те отрывочные воспоминания детства и юности аббата О'Коннера, о
которых он в тот день поведал мистеру Хартгейму.
Да, они были теплы и сладостны, как всякие воспоминания о прошедших
временах, когда кажется, что жизнь бесконечна, что ты всегда будешь любить
ее и быть ею любимым, что невзгоды и несчастья никогда не постигнут тебя.
Но всякий раз, когда Джон вспоминал свое детство, своих родителей, дорогу на
консервный завод, море, школу, лов сельди — всякий раз к этому воспоминанию
примешивалась какая-то горечь...
Дойдя до этого момента своей биографии, Джон неожиданно замолчал.
Лион, доселе ни разу не перебивший своего собеседника, осторожно
поинтересовался:
— А потом что, мистер О'Коннер?
Тот вздохнул — по этому вздоху Лион понял, что вопрос его, при всей
откровенности собеседника, мог быть воспринят как проявление нетактичности.
После непродолжительной паузы О'Коннер поднял на Лиона глаза.
— Не знаю, но мне все время кажется, что я — неудачник, — произнес
аббат.
— Почему? — спросил Лион.
— Я много думал, много мечтал, строил планы, но ни один из них так и не
был осуществлен...
Лион мягко улыбнувшись, произнес:
— Но почему? Ваши планы осуществлены... во всяком случае — ваша детская
мечта стать аббатом. Ведь вы, мистер О'Коннер, хотели стать священником — вы
стали им... Вы хотели получить именно ирландский приход — теперь вы
настоятель единственного католического храма, здесь в Оксфорде... Разве
всего этого мало?
— Мало, — ответил тот.
— Но почему? Чего же вам не хватает? Поднявшись со скамейки, аббат
взялся обеими руками за ее изогнутую резную спинку и, задумчиво посмотрев на
собеседника, произнес:
— Не знаю, но у меня постоянно возникает ощущение, будто бы моей жизнь
кто-то руководит... Нет, не Бог, — поспешно поправился он, — если
бы он... Просто я хочу сказать, — продолжил Джон, — что я еще не
сделал в жизни ни одного самостоятельного поступка.
Хартгейм насторожился.
То, что он услышал от аббата, не только перекликалось с его собственными
мыслями, но было тождественно его взгляду на свой жизненный путь.
Немного помедлив, Джон продолжил:
— Я поступал так, как все: ходил прирабатывать на консервный завод
мистера Бриджа, потому что многие из моих сверстников ходили туда, молчал,
когда хозяин обсчитывал нас, потому что все молчали, поступил в католический
колледж потому, что мой отец посчитал, что читать проповеди и отпускать
грехи намного лучше, чем выходить в штормовое море на утлом баркасе...
— А разве сами вы этого не хотели? — осведомился Хартгейм. —
Ведь, судя по вашему рассказу, мне показалось, что... Аббат перебил его:
— Нет, почему же, хотел, конечно...
— Так что же?
— Я не о том... Не знаю, мистер Хартгейм, может быть, вы и не поймете
мою мысль, но я скажу, что за всю свою жизнь я еще никогда не совершал
ничего, что можно было бы назвать поступком... Понимаете — поступком с
большой буквы... — он немного помолчал, а потом добавил: — Претворить в
жизнь то, что я выстрадал сам, что я выносил в себе... Нет, этого у меня не
было... Чтобы потом не мог бы поступить иначе, чем так, как поступил бы...
Э-э-э, что я вам рассказываю — вы ведь все равно или вовсе не поймете или
неправильно истолкуете меня?
О'Коннер ошибался — теперь он вплотную подступал к той теме, которая давно
уже как никакая другая занимала Лиона.
— Нет, я понимаю... Точнее, — тут же поправился Хартгейм, —
точнее, мне кажется, что понимаю, что именно вы хотите сказать... Да,
поступок...
— Нет, не совсем так... То есть, — путано принялся объяснять
аббат, — это совсем не то... Это другое, не то, что я хотел вам
сказать... Вот, послушайте: ведь, если честно, и аббатом я стал случайно...
Лион отпрянул.
— То есть как? Но ведь вы сами говорили, что еще с отрочества
испытывали такое желание...
— Ну да, испытывал, — произнес О'Коннер, — но ведь и тут не
обошлось без случайности...
— Простите, что вы имеете в виду?
О'Коннер принялся перечислять:
— Ну, если бы я не родился в том рыбацком поселке, если бы мне не было
там так одиноко, если бы в свое время мне не подвернулась под руку книжка о
великих деятелях католицизма, если бы... Если бы, наконец, отец не
согласился бы со мной, не пожелал, чтобы я пошел по его стопам, став, как и
он, рыбаком...
Сделав мягкий неопределенный жест рукой, словно бы одновременно и
соглашаясь, и не соглашаясь с О'Коннером, Лион прервал его:
— Но, согласитесь — ведь вся человеческая жизнь состоит из этих
если
бы
... Если бы вы не получили приход, в Оксфорде, если бы, в свою очередь,
мы с Джастиной не решили в свое время перебраться сюда, в этот город, если
бы... Тогда бы мы с вами не познакомились, не так ли?
Лион говорил очень спокойно, однако в голосе его скрыто чувствовалось
напряжение. Еще бы!
Ведь именно об этих вещах, которые сам он определил как связь
причины
и
следствия
, как роль случайностей в судьбе человека, он, Лион думал
беспрерывно!
И та же внутренняя работа, которая теперь шла в его собеседнике, вот уже
сколько времени шла в нем самом!
Аббат внезапно замолчал, поле чего закончил свою мысль тусклым, приглушенным
голосом:
— Ну, многие говорят, что это — простая случайность... Так сказать —
стечение обстоятельств или что-то вроде этого.
— А то что же?
— Церковь учит во всем видеть руку Господа нашего, — произнес
О'Коннер, — все, что происходит, так или иначе имеет свой смысл, чаще
всего — скрытый, и если мы не в силах понять его, это вовсе не означает, что
его нет... Хотя...
Он хотел было еще что-то сказать, но, в последний момент осекся и, махнув
рукой, даже не попрощавшись с Лионом, подобрал свою книжку, которую он читал
до того, как сосед подошел к скамейке и пошел домой...
С тех пор беседы Джона и мистера Хартгейма приобрели достаточно регулярный
характер; они виделись уже не от случая к случаю, а ежедневно. И в последнее
время Лион относился к своему новому приятелю все с большим доверием.
Они встречались будто бы — аббат в своем неизменном темно-коричневом плаще
как обычно сидел на любимой скамеечке с книгой в руках.
Лион, выходя на улицу, сначала некоторое время расхаживал по своей стороне,
искоса поглядывая на сидевшего напротив соседа; сам он прекрасно понимал,
для чего именно теперь выходит из дома...
И Джон, в свою очередь, тоже, конечно же, представлял, с какой целью его
сосед так нетерпеливо разгуливает напротив.
Наконец, захлопывая свой том, О'Коннер поднимался, подходил к Хартгейму и,
приветливо улыбнувшись, заводил разговор о вещах незначительных — о погоде,
последних городских новостях...
Лион все больше и больше нуждался в обществе этого странного, не похожего на
других человека; то же самое можно было сказать и о Джоне.
Как ни странно, но дожив почти до пятидесяти лет, Джон за всю свою жизнь ни
с кем так и не сошелся — по большому счету у него не было друзей.
Это понятно: в том маленьком поселке Гленарме, где он родился, где прошли
его детские и отроческие годы, дружить-то было особенно не с кем: круг
интересов Джона никогда не совпадал с увлечениями его сверстников, и он, со
своими книжками, со своими мечтами, планами и увлечениями, со своей никем не
понятой любовью к одиночеству и к тишине выглядел там белой вороной,
аутсайдером, едва ли не изгоем (выговаривать за его странности, а тем более
— подтрунивать над ним сверстники боялись, видимо, из-за огромного
авторитета его отца Майкла).
Позднее, во время учебы в католическом колледже, у Джона также не появилось
не то что друзей, но даже близких по духу людей, с которыми он мог бы просто
посоветоваться, которым бы он не побоялся доверить свои тайны — а уже тогда
ему было о чем советоваться и что доверять; в католическом колледже
царствовала атмосфера страха и наушничества, очень часто ученики, чтобы
завоевать благорасположение начальства, откровенно оговаривали своих
приятелей, обвиняя их в самых немыслимых грехах.
Правда, у Джона была одна отдушина в жизни — его племянник, молодой человек,
который, как казалось О'Коннеру, сможет прожить такую жизнь, о которой в
свое время мечтал сам Джон и которая, по большому счету, у него так и не
сложилась.
Крис, очень способный, неплохо образованный молодой человек с четким
рациональным мышлением рано проявил себя: уже в восемнадцать лет он вступил
в ИРА, и вскоре стал одним из лидеров этой организации или, как выражался
сам Кристофер — партии.
Кристофер, в отличие от своего дяди, выросшего в рыбацком поселке и всем,
что у него было, обязанного только самообразованию, был иначе подготовлен к
самостоятельной жизни — он закончил Итон как философ, после чего совершенно
неожиданно для многих поступил в Королевский технологический институт,
полного курса которого, однако, так и не сумел завершить.
Причина была проста: если на получение первого образования у Криса еще были
средства (после смерти старшего брата О'Коннера, который все время жил в
Лондондерри, юноше досталось кое-какое наследство), то для учебы в Лондоне
средств не было решительно никаких.
В первое время Крис, как и многие студенты из не очень зажиточных семей,
пытался подрабатывать, однако затем, поняв, что учеба и работа отнимают у
него все силы и что транжирство времени — неоправданная роскошь, бросил и
то, и другое, целиком и полностью отдав себя ИРА.
Впрочем, сам Джон О'Коннер никогда не упрекал своего племянника в том, что
он не завершил второго образования.
Джон испытывал к Кристоферу поистине отеческие чувства — так пожилой
человек, уже проживший или почти проживший жизнь, которая кажется ему
никчемной или несостоявшейся, относится к более молодому, думая, что он-то
как раз и не повторит его ошибок и сделает за него то, что не удалось
выполнить самому...
Да, наверняка о Кристофере нельзя было сказать, что его жизнь состояла из
бесконечной цепочки
если бы
; это был человек, который знал, что делает,
зачем живет, и чего добивается в жизни.
Джон был осведомлен о роде деятельности своего племянника в рядах ИРА весьма
туманно; во всяком случае, аббат лишь знал, что Крис занимает в руководящей
иерархии этой организации какую-то очень важную ступень, однако дальше этого
познания аббата не простирались.
В глубине души Джон очень гордился Крисом, и часто, в свои немногочисленные
приезды к нему говорил, что тот всегда может рассчитывать на помощь аббата.
Крис же в таких случаях лишь смущенно улыбался:
— Дядя, ну чем ты можешь мне помочь? Ты ведь священнослужитель...
Подумай сам, что ты можешь сделать для меня — разве что дать отпущение моих
многочисленных грехов?
— Ну, не скажи, не скажи, — отвечал Джон, — ведь никто не
знает, как может все повернуться...
— Что же?
Аббат никогда не расшифровывал, что именно он подразумевает под этой
достаточно туманной фразой
все может повернуться
, в глубине души, видимо,
предполагая, что его племянник также может попасть в длинную цепочку
случайных событий, не зависящих от него.
Короче говоря — все тех же
если бы
...
Тогда ни аббат, ни тем более Крис, человек, как никто другой, уверенный в
себе, и не предполагали, что придет время, и он, Кристофер О'Коннер, будет
вынужден обратиться к своему дяде за помощью...
Было ли это тем самым стечением обстоятельств, той самой длительной и
запутанной цепочкой из
если бы
?
Джон не мог дать себе в этом отчета.
Аббат всегда чувствовал, что Крис, при всей его очевидной любви к нему, при
всем своем уважении не очень-то доверяет ему — по крайней мере в том, что
касалось деятельности младшего О'Коннера в ИРА.
Однако аббат знал, что рано или поздно его племянник увидит в нем не просто
дядю, близкого родственника, но и человека, способного на куда большее — как
минимум, единомышленника.
Джону очень, очень хотелось, чтобы этот момент когда-нибудь наступил — он
еще не знал, чем именно сможет быть полезен своему Крису, однако твердо был
уверен, что сделает для него все возможное.
Во всяком случае, уже много позже, в Оксфорде, мысленно возвращаясь к их
беседе, старший О'Коннер все более и более убеждался, что Кристофер попросил
о помощи именно его далеко не случайно...
Тот день выдался солнечным, но холодным — обычная погода в Оксфорде в такое
время года.
Когда Лион подошел к аббату, по выражению лица его сразу же понял, что
О'Коннер уже ждет его; от этой догадки у Лиона как-то сразу потеплело на
душе.
— Здравствуйте, — поздоровался Хартгейм, подходя поближе.
— О, добрый день... А я, честно говоря, думал, что вы сегодня не
выйдете на прогулку...
То ли для оправдания перед самим собой, то ли для того, чтобы извиниться
перед собеседником (в том, что он, Лион, ежедневно отнимает у него много
слишком времени), Лион всякий раз при встрече с аббатом говорил, что он
вышел подышать свежим воздухом.
Беседа началось с того, что Хартгейм с таким выражением лица, будто бы он
сам стесняется того, что он теперь скажет, сообщил собеседнику об очередной
террористической акции ирландских ультра.
— Только не подумайте, — добавил в конце он как бы в свое
оправдание, — что я считаю всех ирландцев террористами, у которых на
уме только одно: убийства, захваты заложников и поджоги...
Лицо Джона помрачнело.
— Тогда — почему вы, мистер Хартгейм, рассказываете мне об этом?
Лион смутился еще больше:
— Мне показалось, что это может быть вам интересно...
После этих слов Лиона беседа приняла другой, совершенно неожиданный
оборот...
Вот уже целый час, не меньше, Лион и его собеседник обсуждали проблемы,
волнующие сегодня не только их, но и всю современную Европу — разгул
терроризма (не только ирландского), национализм, патриотизм и тому подобные
вещи, а самое главное — тесную взаимосвязь этих понятий.
Джон слушал внимательно — в этот раз он очень редко перебивал Лиона.
Впрочем, это не означало, что он во всем соглашался с ним.
Лион, сидя напротив, говорил таким тоном, будто бы перед ним на коленях
лежала та самая старая тетрадь в истертом кожаном переплете с записями
покойного де Брикассара, и он не поверял Джону свои сокровенные мысли, а
читал загодя написанный текст:
— Глупо, когда один человек считает себя лучше других людей, но еще
глупее, когда целый народ считает себя во всех отношениях лучше других
народов. А каждый народ, во всяком случае — большинство, подавляющее
большинство каждого народа живет в этом ужасном, глупом и зловредном
суеверии.
Аббат вроде бы согласно кивнул, однако не преминул возразить:
— Но ведь то, что творится в последнее время в Белфасте, как, впрочем,
и повсюду в Северной Ирландии, происходит вовсе не потому, что мы, ирландцы,
считаем себя умнее или в каких-нибудь отношениях лучше англичан... Мы живем
на своей земле, в своем собственном доме, точнее — пока не живем... Мы
только хотели бы этого... А англичане — пришельцы, которые разделили нашу
родину на две части, и эти пришельцы чувствуют себя в Ирландии куда лучше,
чем мы, аборигены... Мы не хозяева у себя в стране! — воскликнул
он, — я даже не знаю, как это назвать... Кто мы? Квартиранты? Прислуга?
Прислуга новых хозяев в своем же собственном доме.
Мягко улыбнувшись, он произнес:
— Нет, вы не совсем правильно поняли меня...
— Я понял вас так, как вы сами этого хотели, — возразил Джон.
— Да нет, послушайте... Проповедовать в наш век всемирного обнищания
народов любовь к одному только своему народу и ограждение себя войной от
посягательств другого народа почти то же, что проповедовать деревенским
жителям исключительную любовь к своей деревне и в каждой деревне собирать
войска и строить бастионы. Особенная любовь к своему народу прежде соединяла
людей, в наше же время, когда люди уже соединены путями сообщения,
торговлей, промышленностью, наукой, искусством, — продолжал
Лион, — а главное — сознанием, нравственным сознанием — такая любовь не
соединяет, а только разъединяет...
О'Коннер поморщился.
— Нас уже пытались соединить с англичанами... Насильственно, с
двенадцатого века. Сделать из нас стопроцентных британцев, англосаксов,
таких же англиканцев, как и они... Никто и никогда не спрашивал нас, хотим
ли мы того или не хотим... Никто никогда не интересовался, хотим ли мы
соединяться с ними, хотим ли мы изменить вере предков...
Лион, так увлеченный своими мыслями, казалось не расслышал этой достаточно
пространной реплики собеседника.
— Еще в старину, когда каждый народ подчинялся одной неограниченной
ничем власти своего верховного и обоготворяемого владыки он представлял сам
себя как бы островом среди постоянно стремящегося залить его океана. И если
тогда подобный патриотизм, — Лион сделал сознательное ударение на слове
подобный
, — если тогда подобный патриотизм и имел смысл, то в наше
время, когда пережитое уже народами чувство требует от людей прямой
противоположности тому, чего требует их разум, нравственное чувство —
признание равенства и братства всех людей, подобный патриотизм уже не может
представляться всем ничем иным, как самым грубым суеверием...
— Вам хорошо говорить, — буркнул аббат с недовольным видом, даже
слегка поморщившись, — потому что вы немец, у вас есть родина, которую
никто не угнетает...
— Но ведь и Германия до сих пор разделена на две части, — возразил
Хартгейм.
— Да, — согласился Джон. — Однако в Восточной Германии никто
не унижает немцев только за то, что они немцы... Никто не навязывает им свою
религию, свои обычаи, свои порядки... Никто не ставит немцев в положение
квартирантов в собственном доме. В отличие от Ольстера... — он немного
помолчал, а затем добавил: — я все более и более склоняюсь к очень, казалось
бы, простой мысли: в Англии должен быть английский порядок, а в Ирландии —
ирландский... Так же как, скажем, в Америке — американский, а в какой-нибудь
Иордании — иорданский. Главное — порядок. Ведь это так просто!
Чтобы как-то разрядить обстановку, Хартгейм примирительно произнес:
— Я полагаю, что всякий человек, прежде чем быть ирландцем или
англичанином, прежде всего — человек, то есть разумное, любящее других людей
существо, призвание которого не в том, чтобы соблюдать ирландский или
британский порядок, а только лишь в одном: в исполнении своего человеческого
назначения в тот короткий срок, который предназначено ему прожить в этом
мире. А назначение это одно и то же, определенное: любить всех людей...
— Да, в одном вы правы... — Джон, поднявшись, стал медленно
расхаживать перед собеседником: — это в том, что люди не должны унижать
других людей только за то, что те, последние — не той национальности или не
того вероисповедания, которого бы хотелось первым.
Лион, широко улыбнувшись, воскликнул:
— Конечно же! Ребенок встречает ребенка, какого бы он ни был сословия,
веры или народности, одинаково доброжелательной, выражающей радость,
улыбкой. Взрослый же человек, который должен быть гораздо разумнее ребенка,
прежде чем познакомиться или более-менее близко сойтись с человеком, уже
соображает, какого сословия, веры, национальности тот человек, и смотря по
сословию, вере или национальности, так или иначе обходится с ним... Недаром
же Христос говорил: будьте, как дети...
— Но ведь я — католик, — произнес Джон, впервые за время этого
продолжительного разговора улыбнувшись, — а вы, мистер Хартгейм, как я
понимаю — протестант... И это ни в коей мере не мешало нам сойтись...
— Скажу более, — отвечал тот, — моя жена — католичка, кстати
— ирландка... Очень даже возможно, что вы ее знаете.
— Я?
— Ну да...
— А почему я должен знать ее?
— Она, — не без гордости заявил Лион, — известная актриса.
Она может быть знакома вам как Джастина О'Нил...
Аббат смущенно произнес:
— Извините, но я не отношу себя к театралам... Простите мое невежество,
но это имя мне ничего не говорит. — Он виновато посмотрел
...Закладка в соц.сетях
