Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
...е было брата Стива, который предложил ему
заниматься таким сомнительным бизнесом, как воровство листового цинка с крыш
старых домов, если бы в то злосчастное утро их не заметила полиция, если
бы...
Но он так и не перебил Уистена — действительно, а какой толк был в этом?
Тот, покосившись на Патрика, продолжал:
— Но мы прекрасно понимаем, в каком положении вы окажетесь...
Неожиданно, словно сбросив с себя оцепенение, О'Хара спросил:
— А если мне не поверят? Ну, в полиции, когда я приду с повинной?
— Поверят, — поспешил успокоить его Уистен, — обязательно
поверят... Да и свидетели, которые вроде бы видели похожего на вас человека
в аэропорту Хитроу, наверняка найдутся...
После этих слов наступила длительная, тягостная пауза. Наконец, подняв на
собеседника затравленный взгляд, Патрик твердо произнес:
— Я не могу ответить так, сразу... Удивленно подняв брови, О'Рурк
спросил:
— Это еще почему?
— Мне надо подумать...
— Для размышлений нет времени, — произнес Уистен, — вы должны
дать ответ немедленно, сейчас, сию же минуту... — сделав небольшую, но
более чем многозначительную паузу, он добавил: — собственно, и думать не
надо: ведь тогда, когда вы разговаривали с Крисом, сказали что...
Не договорив, Уистен поставил на стол маленький диктофон, вроде тех,
которыми обычно пользуются для интервью журналисты, и щелкнул кнопкой.
Из динамика послышалось:
— Я не буду рассказывать вам, что такое Ирландская Республиканская
Армия и для чего мы существуем... Мы хотим восстановить справедливость. Да,
я предвижу ваши возражения — методы, к которым мы вынуждены прибегнуть,
многим в наш цивилизованный век кажутся дикими и варварскими — но террор,
пожалуй, единственное, что мы можем противопоставить англичанам. —
Неожиданно голос замолк, и до слуха О'Хары долетал только шелест
перематываемой пленки. Затем он вновь услышал голос Криса: — Ну, так что вы
можете сказать? Такое положение дел, на ваш взгляд нормальное?
— Вряд ли...
Патрик вздрогнул — это был его собственный голос...
— Что ж, я рад, что вижу перед собой единомышленника... Вы согласны
помогать нам?
— В чем?
— Ну, во всяком случае, я, понимая, что имею дело с очень совестливым
человеком, никогда не заставлю... то есть, не предложу сделать вам что-
нибудь, что потом способно будет вызвать у вас угрызения совести...
— Например?
— Ваши руки не будут обагрены кровью.
Опять пауза.
— Стало быть, вы согласны помогать нам?
— Чем именно?
— Успокойтесь — стрелять, взрывать поезда, захватывать заложников и все
такое прочее... Короче, этого от вас не потребуется...
— Тогда — чего же вы хотите?
— Пока, мистер О'Хара, я хотел бы от вас исключительно пассивной
помощи...
— Ну, пассивную помощь вы можете ожидать от любого ирландца.
— Действительно... Но от вас мне надо будет чуть больше помощи, чем я
могу получить рассчитывать от рядового жителя Белфаста... Так вы обещаете
помогать нам?
И вновь пауза, и вновь противный, неприятный звук мотора, шелест
магнитофонной ленты... И вновь его, Патрика, голос:
— Да.
— Вы должны дать слово...
— Даю честное слово делать все зависящее от меня для освобождения
родины. Даю честно слово помогать Ирландской Республиканской Армии...
Уистен щелкнул кнопкой — диктофон замолчал.
— Ваши слова? — спросил он.
И теперь, после всего услышанного, Патрику ничего более не оставалось, как
произнести побледневшими от волнения губами:
— Хорошо, я согласен...
Уистен улыбнулся.
— Иного я и не ожидал.
Патрик, совершенно обессилив после своего согласия, молчал.
— Завтра я заеду в такое же время и проинструктирую, что надо будет
сказать... — произнес Уистен, поднимаясь со своего места. — Ну,
всего хорошего...
Как и предвидел Уистен, все произошло без особых осложнений: через неделю
после того знаменательного разговора, когда Патрик отправился в ближайший
полицейский участок, чтобы оформить явку с повинной, ему сразу же и
безоговорочно поверили — общественное мнение бурлило, все обвиняли полицию и
спецслужбы в бездействии, и последние с радостью ухватились за этого тихого
ирландца, который сообщил, что это он подложил в
Боинг
пластиковую бомбу.
На короткое время О'Хара стал в буквальном смысле слова героем дня: его
фотографии были напечатаны на первых полосах газет, там же печаталась его
подробнейшая, с момента рождения, биография.
По газетным публикациям получалось, что он — страшный, кровожадный человек,
который все время только и делал, что изображал из себя порядочного
гражданина и честного налогоплательщика.
В его виновности никто не сомневался, скорее — не желали сомневаться, как и
обещал Уистен О'Рурк, нашлись многочисленные свидетели, которые заявили, что
видели
какого-то человека, очень похожего на этого
в служебном корпусе
аэропорта.
Буквально через два месяца состоялся суд.
О'Рурк не ошибся и на этот раз: Патрик О'Хара был приговорен к пожизненному
заключению и препровожден в специальную тюрьму Шеффилда.
Больше всего Патрик переживал из-за того, что ему пришлось расстаться с
детьми — по постановлению того же суда они были отданы в воспитательный дом
города Вуттона, что неподалеку от Оксфорда...
На прощание, обняв Уолтера и Молли, Патрик прошептал сыну:
— Береги Молли, сынок... Теперь ты остаешься за старшего...
Тот, уткнувшись мокрым от слез лицом в его плечо, спросил:
— Папа, это значит, что мы больше никогда не увидимся?
— Отчего же — ты будешь приезжать ко мне... Если захочешь...
Уолтер покачал головой.
— Нет, я не об этом...
— А о чем же?
— Мы больше никогда не будем... Вместе? — спросил мальчик, видимо,
подразумевая под словом
вместе
—
на свободе
.
Тяжело вздохнув, Патрик произнес:
— Как знать, сынок? Надо надеяться на лучшее... Может быть, и
увидимся...
Как ни странно, но Патрик в глубине души очень надеялся на то, что ни
Уолтер, ни Молли не верят до конца в то, что он, их нежный любящий отец,
действительно был способен осуществить этот страшный взрыв.
Как ни странно, но у Патрика были основания для того, чтобы так думать:
однажды, во время свидания, Уолтер спросил его:
— Папа, ведь
Боинг
взорвался в воскресенье, а как раз в то
воскресенье ты был дома... Я помню, мы с тобой еще ходили в порт, и ты
показывал мне какой-то огромный американский пароход...
Патрик, испуганно посмотрев на сына, произнес шепотом:
— Ты перепутал...
— Нет, ну как же!
— Нет, нет, я был в Лондоне... Ты все перепутал... Молчи, Уолтер.
И Уолтер, пораженный этими странными словами отца, замолчал...
Теперь, глядя в спины удалявшихся детей, Патрик думал, что может быть, не
так уж плохо, что они будут в воспитательном доме — во всяком случае,
Антония их не получит...
— А потому, — прошептал О'Хара, — когда они вырастут, я им
все объясню... Думаю, что они поймут меня, обязательно поймут... Я ведь
сделал это не для себя, а, по большому счету — для их счастья...
Прошло полгода...
Ничего не изменилось в жизни Патрика — он по-прежнему был в тюрьме Шеффилда.
Как ни странно, но администрация тюрьмы, так же, как и остальные
заключенные, испытывали к нему нечто вроде уважения, смешанного со
страхом, — человек, взорвавший пассажирский авиалайнер, по-видимому,
никаких других эмоций в таком месте вызывать не мог.
Изредка его навещали какие-то незнакомые люди, представляясь юристами,
посланными
одним знакомым из Белфаста по имени Уистен
, давали ему для
подписи какие-то документы.
Патрик подписывал их, не читая.
Юристы выспрашивали что-то, советовали, что надо говорить, и чего — не надо.
За эти полгода заключенный, снедаемый тоской по детям, настолько потерял
вкус к жизни, что его больше ничего не интересовало — как это ни странно,
даже собственное освобождение.
А на то, что оно возможно, люди, посланные О'Рурком, неоднократно намекали, и более чем прозрачно...
Повседневная жизнь потеряла для Патрика всякий смысл, и он теперь хотел
только одного — чтобы его оставили в покое...
Тюрьма для особо опасных преступников, расположенная в юго-западной части
Шеффилда, внешне никогда не производила на прохожих такого гнетущего
впечатления, какое обычно производят подобного рода заведения — видимо
потому, что помещалась она в огромном старом дворце, принадлежавшему ранее
какому-то разорившемуся аристократу.
В основной части этой тюрьмы были камеры и резиденция начальника; к этой
центральной части высотой в три этажа, с зубчатым карнизом и круглой, также
зубчатой башней, по высоте равной где-то одной трети здания, примыкали
двухэтажные крылья, завершавшиеся опять-таки зубчатыми башенками.
Весь ансамбль несколько напоминал средневековый замок, что, с точки зрения
ответственных чиновников из Министерства юстиции, делало комплекс очень
похожим на тюрьму. Фасад здания, высотой не более десяти метров в средней
части и восьми по бокам, отступал от улицы метров на сорок в глубину; от
крыльев в обе стороны тянулась пятиметровой высоты каменная стена, увитая
колючей проволокой, замыкавшая весь квартал.
Здание это, построенное в конце прошлого века, в год смерти королевы
Виктории, не производило обыкновенного мрачного впечатления еще и потому,
что центральные его окна были широкими, без решеток, а в двух верхних этажах
— даже занавешенными гардинами, что придавало всему фасаду вид жилой и
весьма приятный...
Несмотря на довольно-таки цивильный вид этой тюрьмы, она всегда считалась
одним из самых серьезных заведений подобного рода во всей Великобритании —
во всяком случае, за все ее историю отсюда еще никто не убежал — ни мрачные
уголовники, современные Джеки-потрошители, отбывавшие здесь пожизненное
заключение, ни инициаторы массовых забастовок в середине пятидесятых, ни
ирландские террористы, отбывающие тут пожизненное заключение еще с конца
семидесятых, ни какие-то грязные проходимцы, обвиненные в прошлом году в
шпионаже в пользу одной из стран Ближнего Востока, ни члены масонской ложи
П-2
, входившие в итальянскую мафию, (многие из которых были арестованы на
территории Англии и по британским законам попавшие под местную юрисдикцию),
обосновавшиеся в этой тюрьме с недавних времен...
А теперь, в конце восьмидесятых, убежать отсюда было практически невозможно
еще и по той причине, что все здание тюрьмы было буквально нашпиговано
подслушивающей и подсматривающей аппаратурой...
Потрепанный
ровер
, пронзительно скрипнув тормозами, остановился у этого
здания.
Дверь автомобиля открылась, и оттуда вышел немолодой уже мужчина в темно-
синем плаще. Подойдя к полицейскому у входа, он предъявил тому свое
служебное удостоверение.
Полицейский, как и положено внимательно ознакомившись с ним, вежливо
приложил руку к лаковому козырьку и с явным уважением в голосе произнес:
— Прошу вас...
Видимо, посетитель городской тюрьмы бывал тут неоднократно, и потому без
особого труда ориентировался в хитросплетениях коридоров.
Пройдя в левое крыло, где находилась тюремная больница, в обществе
охранника, он очутился перед массивными коваными дверями и, обернувшись к
сопровождавшему его полицейскому, спросил:
— Здесь?
Тот кивнул.
— Да, тут.
Вынув тяжелую связку ключей, охранник открыл дверь и впустил туда своего
спутника.
Услышав за спиной ржавый скрип несмазанных петель, посетитель только
поежился.
Тюремная камера, в которой очутился посетитель, несколько отличалась от
других; мебель, привинченная к полу, была округлых форм, чтобы нельзя было
пораниться об углы; стены, выкрашенные в белый цвет, были обиты пробкой —
такой интерьер обычно бывает в камерах, где содержатся преступники,
находящиеся на привилегированном положении...
Неожиданно откуда-то сбоку послышался знакомый голос:
— Добрый день...
Следователь — а это был тот самый следователь, который с самого начала вел
дело О'Хары, приветливо улыбнувшись, произнес:
— Добрый день... А для вас сегодня он действительно добрый...
Патрик равнодушно посмотрел на своего гостя и уселся на кровать.
— А что такое? — спросил он каким-то тусклым голосом, не глядя на
следователя.
— Суд рассмотрел вашу апелляцию, провел повторное расследование, и
теперь, мистер О'Хара, я уполномочен сообщить, что вы признаны невиновным в
совершении того преступления... Правда, суд постановил наложить на вас штраф
за дачу ложных показаний, но, учитывая, что вы уже полтора года провели в
тюрьме, ограничился мизерной суммой — сто фунтов. Кстати говоря, эти деньги
за вас уже внесены каким-то лицом, пожелавшим остаться неизвестным... —
доброжелательно улыбнувшись, следователь добавил: — с завтрашнего дня, после
оформления некоторых формальностей вы свободны, мистер Патрик О'Хара...
На следующий день, когда Патрик, чувствуя себя в цивильной одежде, от
которой он давно уже отвык, очень неловко, вышел из ворот тюрьмы, к нему
подошел какой-то человек и коротко кивнул в сторону стоявшего на той стороне
улицы
плимута
.
— Мистер О'Хара, вас очень просят пройти в машину.
Патрик, ничего не отвечая и ничему не удивляясь, пошел за этим человеком.
В машине за рулем сидел ни кто иной как Уистен О'Рурк.
Улыбнувшись бывшему заключенному, он с чувством пожал ему руку и произнес:
— Ну, поздравляю...
Патрик равнодушно ответил на рукопожатие и поинтересовался — скорее из
вежливости:
— С чем?
— С возвращением на свободу... Вот видите, — назидательно произнес
Уистен, — все получилось так, как я и говорил... Я ведь не обманул вас
— правда? Кстати, деньги, четыреста тысяч, вы получите сразу же, как
вернетесь в Белфаст... Они положены в банк на ваше имя, — и Уистен
протянул ему необходимые документы, после чего вновь произнес: — вот видите,
а вы думали, что я вас обману? Нет, все в порядке...
Патрик кивнул.
— Да.
— Ну что — поехали куда-нибудь в ресторан, поужинаем? — предложил
Уистен.
— Хорошо...
В ресторане О'Рурк, заказав самые лучшие блюда и самые дорогие и тонкие
вина, с теплой улыбкой посмотрел на недавнего заключенного.
— Еще что-нибудь?
Тот отрицательно покачал головой.
— Того, что вы заказали, более чем достаточно, — ответил Патрик.
Уистен поморщился.
— Я не об этом.
— О чем же?
— Ну, может быть, вам не хочется возвращаться в Белфаст? Может быть, вы
хотите уехать в какую-нибудь экзотическую страну? Помните, мы же тогда,
вечером, у вас на кухне договаривались...
Тяжело вздохнув, Патрик изрек:
— Нет, я возвращаюсь в Ольстер.
— Ну, ваше дело...
— И я бы хотел увидеть своих детей.
Лицо Уистена в одночасье помрачнело.
— Боюсь, что это невозможно, — произнес он, прикуривая.
— Почему? — неожиданно громко, на весь зал воскликнул
Патрик. — Почему? Ведь вы обещали!
Выпустив из носа струйку голубоватого дыма, Уистен объяснил:
— Дело в том, что пока вы сидели в тюрьме, ваших детей усыновили...
— Что? — вне себя от изумления, воскликнул Патрик. — Что вы
сказали?
— Уолтера и Молли усыновили, — повторил Уистен, кладя сигарету в
пепельницу.
— Но кто дал право?
— По закону, если родители отбывают пожизненное заключение, их детей
можно усыновить... Даже не спрашивая о том родителей...
— Но кто?
Уистен вздохнул.
— Этого я не знаю... Во всяком случае, законным путем установить это
невозможно... Ни один нотариус, ни один чиновник из воспитательного дома
никогда не пойдет на то, чтобы разгласить тайну усыновления, — сказал
Уистен и отвернулся.
Патрик, отрешенно глядя перед собой, произнес, обращаясь скорее не к
собеседнику, а только к себе одному:
— Так я и знал... Так оно и случилось... — он немного помолчал,
после чего, подняв на О'Рурка полные слез глаза, горестно выдавил из себя: —
за что?
V. ОКСФОРД
Джон С недавних пор внимание Джастины привлек новый сосед — небольшого роста
мужчина с подвижным, очень богатым мимическими оттенками лицом, с глубоко
посаженными глазами, седоватый, коротко стриженный, в любую погоду — и в
дождь, и в солнце — всегда ходивший в застегнутом наглухо черном плаще.
Во всем облике этого нового соседа было что-то такое, что вызывало если и не
явную настороженность то, какое-то смутное подозрение — этот человек, как
сразу же отметила Джастина, относился к тому типу людей, которых констебли
обычно безо всякого на то повода задерживают на улицах, на кого часто
показывают пальцем, когда речь идет о каком-то нераскрытом преступлении,
короче — к типу людей, неприятному для окружающих.
А чем же?
Одному Богу известно...
Во всяком случае, сама миссис Хартгейм не могла этого определить.
Джастина всегда доброжелательно относилась к незнакомым людям но, глядя на
нового соседа, часто ловила себя на мысли, что он вызывает у нее какие-то
неприязненные чувства, а почему — и сама не могла сказать.
Как случайно выяснилось из какого-то разговора, этот человек недавно то ли
купил, то ли снял внаем один из коттеджей, расположенных неподалеку от дома
Хартгеймов — как раз напротив, через дорогу.
Новый сосед сразу же облюбовал небольшую скамейку, находившуюся неподалеку,
против входной калитки на участок Хартгеймов — и часто сиживал там с книгой
в руках.
Джастине этот человек показался кем-то до боли знакомым — она была просто
убеждена, что где-то прежде уже видела его...
Но где?
Сколько ни размышляла об этом миссис Хартгейм, сколько ни ломала голову,
сколько ни воскрешала в своей памяти самые разнообразные ситуации, в которых
присутствие этого мужчины в наглухо застегнутом плаще было бы
правдоподобным, но так и не могла вспомнить, где и когда она могла
встречаться с этим странным человеком.
Может быть, здесь, в Оксфорде, он приходил на репетиции спектакля? Ведь
иногда к ним забредали одинокие театралы, любители Шекспира...
Нет, не то... Все, кто приходил на репетиции, так или иначе считали своим
долгом подойти к миссис Хартгейм и задать ей несколько ни к чему не
обязывающих вопросов или, что хуже — сказать несколько банальных, неизбежных
в подобных случаях комплиментов, вроде того, что он — давний поклонник
актерских талантов Джастины О'Нил.
Нет, этот человек вряд ли был театралом, завсегдатаем репетиций.
Может быть раньше, до того, как они окончательно перебрались в этот милый,
тихий университетский городок?
Тоже маловероятно.
Джастина обладала довольно цепкой памятью, и могла поклясться, что никогда
не встречала этого человека — во всяком случае, до того, как они с Лионом
переехали на Британские острова.
Джастина пристально вглядывалась в его лицо, стараясь вспомнить, откуда же
оно ей знакомо, а потом, рассердившись на себя за то, что она тратит время
на такое никчемное занятие, оставила незнакомца в покое.
Еще бы!
У нее были куда более неотложные дела — Уолтера наконец-то выписали из
клиники, но нога еще была в гипсе, и мальчик требовал ухода.
После той истории с падением в склеп сердце Уолтера растаяло — он видел, что
и Джастина, и Лион всеми своими силами стремятся помочь ему, что они хотят
если и не заменить ему с Молли мать и отца то, хотя бы сделать так, чтобы
они не чувствовали себя одинокими и заброшенными.
Напрасно говорят, что дети лишены чувства такта, что они неспособны понять
проявлений тактичности со стороны взрослых — ни Джастина, ни Лион никогда не
единым дурным словом не обмолвились не только об Ирландии и ирландцах, но и
об их отце Патрике, осужденном за страшный террористический акт, унесший
множество человеческих жизней — Уолтер и Молли по достоинству оценили это.
Джастина, при всей своей очевидной загруженности, наведывалась в
университетскую клинику регулярно, по два раза в день, как, впрочем, и сам
Лион; Уолтер видел перепуганные тревожные глаза, он ощущал заботу, которой
постоянно был окружен, и постепенно перестал смотреть на Хартгеймов со
скрытой неприязнью; видимо раньше, как только он попал в этот дом, он еще не
терял надежды удрать, потому что сам факт усыновления его и Молли, похоже,
каким-то косвенным образом оскорблял память о Патрике О'Хара; теперь же, к
неописуемой радости и Лиона, и его жены, все резко переменилось к лучшему...
Кроме всего прочего, у Джастины приближалось весьма ответственное в ее новой
оксфордской жизни событие — премьера студенческой постановки
Юлия Цезаря
,
и она буквально разрывалась между домом и колледжем святой Магдалины.
Джастина вся была в предстоящем спектакле — очень часто она ловила себя на
том, что принималась вполголоса цитировать отрывки из пьесы, в которой,
кстати, сама несколько раз играла и Кальпурнию, и Порцию, в самых, казалось
бы, неподходящих для этого местах — на кухне во время приготовления
завтрака, по дороге на репетицию, и даже перед тем как лечь в постель с
Лионом:
Иногда Джастина цитировала вполголоса, иногда — так, как она представляла
эту фразу звучащей на театральном представлении.
Лион конечно же не обращал на это внимания — то, что многим могло показаться
странностью, для него было нормой; ведь это было нормой для его жены!
Джастина уже почти забыла о странном новом подозрительного облика соседе — у
нее были проблемы куда более серьезные.
И вот однажды проходя мимо незнакомца (а тот ни на кого не обращая внимания,
сидел на скамейке с развернутой книгой в руках), Джастину осенило: да это же
тот самый полусумасшедший то ли поэт, то ли писатель, то ли философ, то ли
еще невесть кто, с которым она как-то сиживала за одним столиком в своем
любимом кафе на пути в колледж святой Магдалины!
Да-да-да, как раз в тот день, ставшим роковым для Гарри и Мери...
Она, проходя по улице, выстукивала сорванной веточкой какой-то замысловатый
мотив на железной ограде, а затем зашла в кафе...
За ближним столиком сидели Гарри и Мери (они тогда не заметили Джастину), а
рядом...
Да, тот самый.
Кажется, он еще что-то писал. Интересно, что он здесь делает, и почему
поселился в таком престижном районе? Странно, очень странно...
Как бы то ни было, однако от этого воспоминания подозрительность Джастины и
какая-то необъяснимая неприязнь к этому человеку только усилились.
Кто он такой?
Совершенно он не похож на типичного оксфордского буржуа...
Однажды за ужином, когда дети уже спали, Джастина поделилась своими
соображениями насчет нового соседа с мужем, однако Лион к ее немалому
смущению развеял в прах все подозрения и страхи:
— Так ведь я знаю его!
Джастина подняла на мужа удивленные глаза.
— Как? Не может быть!
Лион утвердительно закивал.
— Да, точно...
— Кто же он?
— Аббат Джон О'Коннер... Он переехал в Оксфорд из Ольстера.
Слова мужа прозвучали для нее как гром среди ясного неба.
Как — оказывается, рядом с их домом поселился католический священник?
В Южной Англии, в святая святых англиканства, где само признание о своей
принадлежности к католицизму в лучшем случае могло вызвать презрительную
усмешку, а в худшем — затаенное недовольство?
Да быть того не может!
А Лион, будто бы угадав мысли жены, после непродолжительной паузы продолжал:
— Ты ведь знаешь, что тут, в Оксфорде, учится несколько выходцев из
Ирландии... в смысле — из Дублина.
— Знаю. Ко мне в студию приходят ирландские студенты.
Лион подчеркнул:
— В том числе — и из Ольстера...
Она растерянно произнесла:
— Ну, из Ольстера... И что же с того?
— А то, Джастина, что все они — католики, — объяснил
Хартгейм. — И этот аббат, насколько я понял, прислан сюда... — он
замялся, подыскивая нужное выражение, — ну, для удовлетворения их
религиозных потребностей, что ли... Кстати, оказывается в Оксфорде есть
католический приход — а я и не знал... Правда, не очень большой... Раньше я
и не подозревал об этом, — повторил Лион, — пока не познакомился с
Джоном.
Джастина удивилась еще больше.
— Как &mdash
...Закладка в соц.сетях
