Лазурный берег

страница №25

...говор... Тогда нам надо обсудить наш план
более подробно... Джон, ты не помнишь такого пожилого господина, с которым
ты видел меня в прошлый раз?
— Кого именно? — осведомился Джон, напрягая память и припоминая
обстоятельства своей последней встречи с племянником — она произошла где-то
год или полтора назад в Белфасте.
— Мистер Уистен О'Рурк, — уточнил Кристофер. — Вспомни, вы
еще с ним о чем-то спорили...
— Ах, да, конечно же, — спохватился аббат, — Да, вспомнил...
— Он даст тебе подробные инструкции, а теперь я изложу свой план в двух
словах — так сказать, в самых общих чертах...
План Кристофера состоял в следующем: не сегодня-завтра его должны были
арестовать. Бежать, скрываться, не было никакого смысла — это бы только
усугубило его положения, так как явилось бы косвенным доказательством его
причастности к террористам.
Надо было спокойно дожидаться, пока за ним придет полиция, и без
сопротивления отдать себя в руки властей.
Учитывая неразворотливость британской следственной машины, Кристофер мог
быть совершенно уверенным в том, что им не будут заниматься, так сказать,
вплотную, как минимум неделю, а то и больше — прямых улик против него у
полиции не было.
После ареста Криса полиция, скорее всего, известит свое начальство, а то, в
свою очередь — газеты и телевидение, что с терроризмом покончено, потому что
верхушка ИРА оказалась в руках правосудия.
Однако приблизительно через неделю после этого ареста, а то и раньше, Лондон
получит ультиматум: или же все ирландцы, арестованные по подозрению в
причастности к терроризму, будут освобождены, или в британской столице
произойдет серия страшных террористических актов — взрывов, захватов
заложников, всего, чего так боится правительство.
Расчет был беспроигрышный: правительству будет в любом случае проще и
дешевле выпустить арестованных, подозреваемых в причастности к ИРА в
большинстве случаев по косвенным признакам, чем невольно давать зеленый свет
волне насилия.
— Иначе кабинет министров просто падет, — объяснил
Кристофер, — и тогда на следующих выборах лейбористам не
поздоровится...
Но для того, чтобы запугать англичан, Крису был необходим человек, а еще
лучше — несколько людей, которые бы не были засвечены в полицейских досье.
И кандидатура его дяди, во всех отношениях порядочного и лояльного к властям
человека, священнослужителя, не должна была вызвать ни у кого никаких
подозрений...
Выслушав своего племянника, Джон задумался.
— Так что, Кристофер, — видимо от волнения, он перешел на полное
имя своего племянника, что случалось с ним крайне редко, — мне
действительно предстоит... сделать это? Да?
Под этим аббат, по всей вероятности, подозревал какой-нибудь
террористический акт. Крис усмехнулся.
— Нет, дядя...
— Прости, но я не понимаю тебя.
— Первая акция, — младший О'Коннер в разговоре с аббатом
сознательно избегал слов терроризм и террористический акт, предпочитая
более завуалированный термин акция, — первая акция будет, так
сказать, устрашающего характера... Просто, чтобы дать им понять, что мы живы
и не сломлены, и что лучше пойти с нами на соглашение...
— То есть?
— Ну, — принялся объяснять племянник, — много шума, много
дыма... Но без жертв. Это — обязательно.
Пытливо посмотрев на Кристофера, Джон осведомился у него:
— Это наверняка?
Тот поспешно заверил:
— Наверняка, дядя... Я обещаю, что на следующий день Обсервер
напишет: По счастливой случайности никто не пострадал. Хотя, — он
криво усмехнулся, — честно говоря, когда я читаю в периодике или слышу
по телевизору подобные вещи, я не могу поверить, что произошла случайность.
Ведь такие акции, как правило, очень хорошо планируются, иногда даже
репетируются, и все, включая количество жертв заранее известно.
— То есть?
— Ну, я понимаю так: где-нибудь обычно в многолюдном месте должен
произойти взрыв.
— Взрыв? — пересохшими от волнения губами спросил аббат.
Крис кивнул.
— Да, взрыв. Но в этот момент поблизости не должно быть ни одного
человека...
— А где именно?
— Ну, это еще предстоит решить... Взрыв может произойти и в вестибюле
вокзала — после прибытия поезда, когда провожающих, встречающих и прибывших
пассажиров будет немного, когда они выйдут... Или в фойе аэропорта — при
подобных обстоятельствах. Или неподалеку от стадиона — минут за пятнадцать
до окончания матча. Короче, место — не самое главное. Главное, какой
резонанс после всего этого получится.

Пожевав губами, аббат спросил:
— Ну, а что же дальше?
— Дальше официальные власти получат уведомление, что в случае, если наш
ультиматум не будет принят, и если заключенные не будут освобождены, то в
следующий раз последствия взрыва будут ужасными.
— А если они не согласятся? Ухмыльнувшись, племянник убежденно сказал:
— Согласятся...
— Почему ты так уверен?
— А что же им еще остается делать?
— Не понял...
— Иначе они потеряют то, к чему так долго стремились — власть.
В голосе Кристофера звучала такая непоколебимая уверенность, что аббат
поневоле согласился, однако, видимо из свойственного ему упрямства, спросил:
— И все-таки, почему?
— Иначе разразится страшный скандал, правительство будет вынуждено
подать в отставку, и к власти придет другой кабинет министров, после чего
последним так или иначе придется удовлетворить наши требования.
Крис говорил четко, как может говорить только человек, уверенный в своей
правоте.
Эта непоколебимая уверенность в себе и в своей правоте очень поразила Джона.
— Ты говоришь так, будто бы все уже давным-давно решено...
Крис выпрямился.
— Да, — ответил он, — я действительно в этом уверен.
Положение сложное, многие из моих друзей даже находят его критическим. Но я
не отчаиваюсь, я чувствую себя столь же уверенно, будто стою на твердой
почве. Я верю в свой разум. Не будь у нас этого чувства уверенности,
надежности, мы бы давно уже наложили на себя руки — прости, что я говорю
такие вещи тебе, священнослужителю. Это чувство сопровождает нас постоянно,
оно не дает нам распасться, каждое мгновение оно берет наш разум, как малое
дитя, на руки, оно защищает его. А отдав себе в этом отчет, мы уже не можем
отречься от того, что нами выстрадано. Мы понимаем нашу правоту не столько
разумом, сколько чувством — ибо не будь этого чувства, мы бы опали, как
пустые мешки. — Прищурившись, словно от яркого света, Крис спросил: —
ну, так ты согласен? — и тут же спохватился: — впрочем, а почему я
спрашиваю тебя об этом? Ты ведь уже дал мне свое согласие — не так ли?
Аббат вздохнул.
— Кристофер, неужели ты считаешь, что мне одному это по силам?
— Что?
— Ну, то, что ты мне предлагаешь?
— А я не говорю, что ты, дядя, обязательно должен делать все один.
— Почему же? Я понял, что...
Крис перебил аббата:
— Послушай, у тебя есть какой-нибудь надежный человек?
— Что, что?
— Ну, человек, которому ты всецело доверяешь?
Тяжело вздохнув, Джон произнес:
— Не знаю...
— А ты подумай, подумай, — подбодрил Кристофер, — может
быть...
— Ты предлагаешь подыскать мне помощника?
— Вот именно!
Неожиданно младший О'Коннер поднялся и принялся возбужденно ходить по
комнате.
— Но кого же?
— Тебе видней...
После непродолжительной паузы аббат, внимательно посмотрев на своего
собеседника, произнес:
— Знаешь, Крис, мне кажется, я знаю такого человека...
Передав аббату инструкции, подробнейшим образом объяснив, что и как делать,
в различных ситуациях, а также лондонский телефон одного своего доверенного
лица, мистера Уистена О'Рурка, Крис, тепло попрощавшись с дядей, вышел из
дому.
А буквально на другой день аббат узнал, что его любимый племянник арестован:
об этом написали почти все английские газеты.
Большого скандала не было — наверное потому, что британские власти, как и
предполагал Кристофер, не могли инкриминировать арестованному никаких более-
менее вразумительных обвинений.
Теперь последнее слово оставалось за Джоном, однако, по замыслу аббата и его
племянника, ему нужен был помощник, и он, после долгих размышлений, наконец-
то остановился на кандидатуре мистера Хартгейма.
Тот день выдался точно таким же, как и многие, прожитые Хартгеймом в
Оксфорде — тихим, меланхоличным, полным той скрытой грусти, к которой в
последнее время так тяготел Лион.
Вечером, когда дети, сделав уроки, отправились играть в свою комнату,
Хартгейм принялся одеваться.

— Опять к аббату? — спросила Джастина, искоса поглядывая на мужа.
Тот кивнул.
— Ну да...
— Нет, я все-таки не представляю — о чем так долго можно говорить с
ним?
Голос Джастины прозвучал очень напряженно, и Лион тут же отметил про себя,
что сегодня она нервничает больше обычного.
Он улыбнулся.
— Ну, мало ли о чем могут говорить между собой двое пожилых мужчин?
— Ты ходишь к нему, точно на службу, — ответила Джастина и
отвернулась.
Он подошел к жене, нежно обнял ее за плечи и негромко сказал:
— Ну и что с того?
— Ох, не нравится мне все это!
— Ну почему же Джастина, почему?
— Потому что это знакомство не доведет тебя до добра...
— Но ведь ты совершенно не знаешь этого человека — почему ты так резко
отзываешься о нем? — спросил Хартгейм.
Джастина, посмотрев в глаза мужу, честно призналась:
— Не знаю.
Он улыбнулся.
— А я — знаю...
— Почему?
— Мы уже говорили с тобой на эту тему... По моему, ты просто
ревнуешь...
— Мне все-таки кажется, что этот подозрительный человек не доведет тебя
до добра.
— Но дорогая, зачем так резко? Тебе это только лишь кажется... Ты
говоришь так потому, что он не нравится тебе... Но, согласись, это еще
недостаточные основания для обвинений в его адрес...
— Возможно.
— Ну, всего хорошего... Не волнуйся, Джастина, я не столь подвержен
чужому влиянию, чтобы мистер О'Коннер втянул меня в какую-нибудь авантюру.
Последние слова Лион произнес ироничным тоном, невольно копируя интонации
Джастины.
И, поцеловав жену на прощанье, Лион накинул куртку и направился через
дорогу, в сторону небольшого коттеджа, в котором жил аббат О'Коннер.
Лион застал своего нового знакомого в необычайно взволнованном расположении
духа.
Напряженно улыбнувшись, Джон предложил гостю присесть, коротко кивнув в
сторону кресла.
— Прошу вас...
— Спасибо, — ответил Хартгейм, усаживаясь. — Благодарю вас.
Он внимательно посмотрел в лицо аббата и почему-то подумал, что у О'Коннера
теперь был вид человека, который очень хочет что-то сказать, притом —
необычайно важное, но по какой-то непонятной причине никак не решается этого
сделать.
Аббат, пройдя на кухню, поставил чайник и, вернувшись к Лиону, торжественно
произнес:
— Я хотел бы поговорить с вами...
Лицо у Джона в этот момент имело такое суровое и значительное выражение, что Лион поневоле спросил:
— Что-то произошло?
— Нет... то есть — да. Короче...
Окончательно запутавшись, Джон сел напротив и, чтобы побороть сильное
душевное волнение, столь внезапно охватившее его, взял четки и принялся
сосредоточенно перебирать их.
После непродолжительной паузы Лион, растерянно посмотрев на хозяина,
спросил:
— Так что же?
Джон начал издалека.
Сперва он долго говорил о том, что иногда в жизни людей наступает момент,
который можно считать переломным, что очень часто люди ждут этого момента,
не задумываясь, что он может наступить в любую минуту, что в этом, наверное,
есть великий смысл Провидения.
— Нам только кажется, что есть время, — говорил аббат, — но
ведь на самом деле его нет. Время — это только приспособление, посредством
которого мы постепенно видим то, что действительно есть и что всегда
неизменно. Для того, чтобы видеть шар, необходимо, чтобы шар вертелся перед
глазами, которые смотрят на него. Так и мир развертывается, или будто бы
развертывается перед глазами людей во времени. Для Бога нет времени: что
будет, то и есть. Время и пространство — это размельчение бесконечного для
пользования этого бесконечного существами конечными. А истинная жизнь —
только в настоящем: трудно среди общения с людьми, в минуты увлечения
мыслями о прошлом, о будущем, вспомнить о том, что жизнь наша протекает в
этом моменте настоящего...

Когда аббат закончил, Лион, посмотрев на него с некоторым недоумением,
спросил:
— Я не понимаю... Я не понимаю, к чему вы все это говорите?
— А к тому, — с неожиданным жаром воскликнул Джон, — что
именно сейчас, Лион, в вашей жизни, может быть, и наступил переломный
момент... Тот самый о котором мы говорили.
— Но я...
О'Коннер не дал ему договорить:
— Вот несколькими неделями раньше вы сами говорили, да и я тоже, что в
вашей и в любой жизни все предопределено... Тем, что мы сами часто называем
цепочкой случайностей, тем, что многие определяют, как стечение
обстоятельств... Ну, как сами вы назвали — последовательностью если бы.
Так ведь?
Хартгейм согласно наклонил голову.
— Ну да... Аббат продолжал:
— Что очень часто у вас в жизни не было выбора, и что если все эти
если бы подчас оказывались сильнее всего остального... В том числе — и вас
самих.
Лион выжидательно молчал.
— Так вот, — закончил свою мысль аббат, — я хочу предложить
вам...
— Что, Джон?
Неожиданно голос О'Коннера зазвучал глуше, стал каким-то тусклым и, как
показалось самому Хартгейму — немного бесцветным.
— Предложить право выбора... Ситуация, в которой оказался я, дает мне
такое право... И я, в свою очередь, даю и вам точно такое же право.
Немного помолчав, аббат неожиданно спросил у Хартгейма:
— Кстати, вы не изменили своего мнения об Ольстере, о положении в
Ирландии?
Лион передернул плечами.
— Я никогда не был склонен так быстро менять свое мнение...
Оглянувшись по сторонам, будто бы в его комнате мог находиться кто-нибудь
посторонний, О'Коннер произнес:
— Так вот... Сегодня я говорил с одним человеком... И он предложил мне
следующее.
Ночью Лион долго, очень долго, наверное, до самого рассвета не мог уснуть.
Он ворочался с боку на бок, несколько раз поднимался с кровати, шел на
кухню, потом доставал тетрадь с записями покойного кардинала, перечитывал,
затем откладывал, затем вновь брал ее в руки.
Джастина, обеспокоенная таким поведением мужа, встала и, пройдя на кухню,
уселась напротив.
— Лион, что с тобой?
Тот, словно не замечая присутствия жены, отрешенно смотрел в пространство.
— Что с тобой? — повторила Джастина. Наконец, подняв на Джастину
тяжелый взгляд своих светло-голубых глаз, Лион произнес:
— Джастина... Мне кажется, что жизнь моя подошла к какой-то
кульминационной точке, к тому моменту, когда человеку приходится самому
решать свою дальнейшую судьбу. В жизни каждого человека рано или поздно
наступает такой момент, и каждому хоть единожды предоставляется право
решать... дается право выбора...
Джастина, ласково посмотрев на мужа, спросила:
— Так ты все время думаешь об этом?
Он вздохнул.
— Не я думаю...
— А кто же?
Джастина, прекрасно видя, что ее муж находится в расстроенных чувствах, в
каком-то непонятном смятении духа, старалась говорить мягко, вкладывать в
свои интонации, в каждое произносимое слово как можно больше
предупредительности.
— Так что же произошло? — спросила она.
— И теперь такой момент настал у меня...
— Какой момент? — продолжала допытываться жена, — какой же?
Неожиданно Лион замолчал. Он поднялся со стула, несколько раз бесцельно
прошелся по кухне, а затем, снова усевшись, вздохнул.
— Джастина, очень тебя прошу — дай мне слово, что ни о чем не будешь
меня спрашивать...
Та отпрянула.
— Но почему? Прости, но я не понимаю...
— Джастина, не надо, не надо...
В этот момент ей вновь показалось, что в глазах Лиона блеснули слезы.
Показалось?
Может быть, так оно и было на самом деле... Немного помолчав, Лион произнес:
— Послезавтра я отбываю в Лондон...
— Но для чего? С какой целью?
Сколько ни выспрашивала Джастина, больше от мужа она не добилась ни единого
слова.