Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
...ак вот, там показано буквально следующее: гений Байрон
сидит, метает во все стороны огненные взгляды, нервно кусает перо, и
гениальные стихи никак не рождаются в его гениальной голове... А потом,
судорожным движением придвинув к себе чернильницу, он вдруг начинает быстро-
быстро писать... Это было в каком-то провинциальном кинотеатре, кажется, в
Сиднее, и, помню, маленькая девочка, которая сидела сзади, спросила у отца:
Папа, а что это такое с дядей?
, На что отец серьезно, без тени смущения
ответил:
Дядя творит!
— она, улыбнувшись, обвела студийцев глазами. —
Это — не более, чем представление о творчестве, обывателя... Вдохновение,
которое осеняет... Ну, и так далее. Свыше никогда и ничего не осеняет. Для
того, чтобы у вас что-нибудь получилось, надо прежде всего работать. Тогда
придет и вдохновение... И успех, и много другое...
Она, в нерешительности постояв у подиума, раздумывала, подняться ли ей
наверх или же вновь занять свое место в зрительном зале.
Наконец, пройдясь вдоль сцены, она уселась в первом ряду и, еще раз хлопнув
в ладоши, произнесла:
— Прошу со второго акта... Мы ведь вчера остановились на нем?
В тот день репетировали
Юлия Цезаря
.
Джастина, которая сама подбирала репертуар, специально выбрала эту не самую
известную и популярную пьесу Шекспира — несмотря на то, что многие студенты
(а студентки — особенно), настаивали на чем-нибудь более известном, вроде
Отелло
,
Короля Лира
,
Виндзорских проказниц
или
Много шума из ничего
.
Тогда Джастина сказала еще, что если начинать играть Шекспира с подобных,
как она выразилась,
шлягеров
, которые у всех на слуху, которые все знают
от первого и до последнего слова, притом не только театральные критики, но и
простые домохозяйки (а это, как известно, самые строгие и беспристрастные
критики), если начать так, то это может вызвать у самих студентов в случае
неудачи (а то, что начинающие актеры обязательно провалят такую более чем
серьезную постановку, Джастина не сомневалась ни минуты) устойчивую
ненависть не только к Шекспиру, но и к театру вообще.
— Да, я понимаю, — подчеркнула тогда Джастина, выступая на первом
организационном собрании, — я понимаю, что роли Отелло и Дездемоны куда
более эффектны, чем, скажем, роли Брута и Цинны... Но это не значит, что
Юлий Цезарь
неинтересная работа... Я думаю, что потом, если мы справимся с
постановкой, и это не оттолкнет вас от театра, у нас будет достаточно
времени заняться и другими пьесами.
Авторитет Джастины был столь велик и непререкаем, что никто не решился с ней
не то что спорить, но даже сделать попытки высказаться на этот счет — тем
более, что доводы ее прозвучали весьма убедительно; таким образом возражений
не было.
А тем временем репетиция уже началась. Молодой человек, который начал
дебаты, играл Цезаря.
Стоя в центре эстрады, он читал каким-то неестественным, слегка завывающим
голосом:
Джастина резко захлопала в ладоши.
— Стоп, стоп, стоп!
Студенты, занятые в спектакле, прекратили репетицию и обернулись.
Поднявшись, она прошла, точнее — легко вбежала на сцену.
— Гарри, — обратилась она к студенту, только что читавшему монолог
римского диктатора, — но откуда у вас такие натянутые, неестественные
интонации? Почему ваш голос звучит столь напряженно? Вы, наверное, думаете,
что две тысячи лет назад люди ходили по-другому, думали по-другому, говорили
по-другому...
— Откуда мне знать, как разговаривали и мыслили люди в Древнем
Риме? — спросил тот в свою очередь.
Джастина проигнорировала его выпад — ей просто не хотелось вступать в
бессмысленный и бесконечный спор.
— Почему у вас такая нелепая, неестественная поза? Нет, это просто
немыслимо: одна рука почему-то прижата к корпусу, а другая вытянута в
направлении партнера, то есть Цимбра! Неужели тому же Цезарю было бы удобно
так общаться? Его бы просто на смех подняли, и он никогда бы не стал тем,
кем стал... — улыбнулась Джастина. — Надо держаться проще...
— Но ведь я подумал, — вновь возразил Гарри, — я подумал, что
в те времена... Царственная осанка, строгость, сдержанный гнев, — все
это, так сказать, предрасполагает... Ну и...
Мягко улыбнувшись, Джастина прервала рассуждения молодого человека:
— Не надо фантазировать. Не надо представлять Древний Рим, Капитолий,
сенат и народ, не надо воскрешать в памяти пыльные школьные учебники по
древней истории — весь штампованный исторический набор. Ничего этого не
надо. Лучше представьте какую-нибудь более знакомую, пусть даже чисто
бытовую ситуацию... Происходящую в наши дни... Ну, например, какой-нибудь
ваш знакомый просит взаймы, а вы, однажды отказав ему, не можете изменить
своего решения...
— У меня нет знакомых, которые однажды получив отказ, придут ко мне во
второй раз, — ответил молодой человек немного обиженно.
— Тогда представьте, что это не ваш знакомый, а кто-нибудь другой, и
что взаймы он просит не у вас... Ну, короче, ситуация такова: пусть у вас
просят не взаймы, а просят что-нибудь другое... Возможно, о каком-нибудь
одолжении... Да, теперь вы понимаете, что раньше поступили не слишком умно,
не корректно, и уже вовсе не расчетливо, отказав ему... И теперь даже
немного раскаиваетесь в этом — в глубине души — но только не хотите в этом
признаваться, и прежде всего — самому себе. Однако однажды взятая вами линия
поведения уже не может быть изменена... Обратного пути нет и быть не может.
Даже если вы того сами захотите... Капитолий, сенат... Все это не более, чем
историческая бутафория, и потому не следует придавать ей первостепенного
значения... Люди всегда были одинаковы — честолюбивы, жадны, добры, лживы,
благородны, великодушны, глупы, бестолковы, алчны, безрассудны... Ведь наша
цель — не изображать жизнь того времени. Если кого-то заинтересует, как жили
во времена ранней Империи, ему будет куда проще узнать это из
соответствующей литературы... В нашем же случае история — не более, чем
антураж... Мы должны показать человеческие страсти, поступки, раскрыть
мотивы этих поступков... ведь людей во все времена снедали страсти — такова
уж человеческая природа — и во времена Юлия, и во времена Тюдоров, и во
времена Виктории, и в наши времена...
— Главное — быть проще, — резюмировала она после небольшой паузы,
облизав пересохшие губы. — Ну, теперь понятно?
Гарри кивнул.
— Да, миссис Хартгейм.
— Ну, тогда повторим еще раз...
— С того же самого места?
Джастина, посмотрев на часы, произнесла:
— Нет, к сожалению, у нас осталось не так много времени... Пожалуйста,
продолжайте дальше...
Гарри, спросив у суфлера следующую реплику, начал:
Джастина не останавливала репетиции, пока студент, игравший Каску, не
воскликнул, выхватив откуда-то бутафорский кинжал:
После этого она захлопала в ладоши.
— Стоп, стоп, стоп!
Репетиция вновь была остановлена.
Джастине опять пришлось подняться на сцену.
— Это — кульминация второго акта, — произнесла она, взяв
бутафорский кинжал из рук студента, который играл Каску, — убийство
Цезаря. Убийство. Политическое убийство, — добавила она. — А вы
действуете так, будто бы закалываете свинью где-нибудь в Йоркшире... —
повертев кинжал в руках, она вернула его. — Надо двигаться по сцене, а
вы стоите, как истуканы... Ну, попробуем еще раз?
Она вернулась на прежнее место, а студенты продолжили репетицию, то и дело
прерываемую одобрительными или неодобрительными репликами:
— Лучше...
— Больше движения!..
— Не суетитесь!..
— Фредди, когда вы, наконец, будете знать свой текст?!
Когда Джастина, судя по всему, удовлетворилась, она, поднявшись, произнесла:
— А теперь — перерыв...
Во время сорокаминутного перерыва одни студенты отправились в кафе,
расположенное неподалеку, другие, достав из спортивных сумок сэндвичи,
принялись неспешно закусывать тут же в зале.
Джастина, увлекшись, принялась еще и еще раз объяснять, как следовало бы
представить сцену убийства Цезаря заговорщиками.
Вскоре беседа, как часто и бывало в перерывах студенческих репетиций, зашла
в сферу несколько более отдаленную — наверное, ключевыми послужили недавние
слова Джастины о том, что смерть Юлия Цезаря несомненно была политическим
убийством.
— Кстати, миссис Хартгейм, — поинтересовался один из
студентов, — а что вы думаете о последнем взрыве в Белфасте?
— О чем это вы?
— О событиях в Ирландии...
Буквально на днях террористы из ИРА взорвали в восточной части Белфаста
ночной дансинг, обычно посещаемый некатолической молодежью — это кровавое
событие не сходило с уст у всех англичан.
Джастина пожала плечами.
— Террор всегда вызывает омерзение у цивилизованных людей, —
произнесла она, — тем более, что в таких акциях, как правило, гибнут
невинные люди... Да, я смотрела репортаж в новостях — это ужасно.
— Но ведь эти ребята-ирландцы утверждают, что борются за правое дело...
— Что не дает им никакого права отправлять на тот свет людей, которые
не занимаются политикой... Ведь ИРА сделало заложниками своих целей, сколь
благородными эти цели бы ни были, — продолжила Джастина и, поймав
насупленные взгляды студентов, тут же добавила, — для ирландцев,
конечно... Они сделали заложниками своей политики многих людей, которые
далеки от их идей... Более того, — продолжила она после
непродолжительной паузы, — вы ведь знаете, я и сама ирландка...
— Неужели, миссис Хартгейм?
Видимо, этот вопрос был задан человеком, который совершенно не разбирался в
театре — почти всем было известно, что девичья фамилия миссис Хартгейм —
О'Нил.
— Да, и горжусь этим... Но методов террора никак не одобряю.
После этих слов зависла тягостная, томительная пауза, прерываемая разве что
назойливым жужжанием мухи, неизвестно как залетевшей в зал.
— Стало быть, — спросил один из студентов, сын пэра, высокий юноша
с пышными, как у диккенсовских героев, бакенбардами, — стало быть, вы
поддерживаете независимость Северной Ирландии?
Вопрос был задан со скрытой агрессивностью — скорее, безотчетной, чем
осознанной, и все почувствовали это.
— Вы считаете, что раскол страны... Вы хотите сказать, что эти бандиты
делают святое дело?
— Нет, Фредди, — произнесла она, — я не это хочу сказать...
— Но ведь...
— Я только что ответила, как я ко всему отношусь, — добавила Джастина, но уже очень сухо.
Однако сын пэра не сдавался:
— Но ведь вы, как ирландка, не можете не желать католикам Белфаста...
Вы не можете не поддерживать их стремления...
Ситуация из совершенно безобидной неожиданно превращалась в критическую.
Джастина, поняв всю щекотливость ситуации, тут же перебила его:
— Я просто поддерживаю справедливость... А теперь, — она обвела
взглядом студентов, — закругляйтесь, дамы и господа... У нас, к
сожалению, не так много времени, но очень много дел...
Студенты, на ходу дожевывая сэндвичи, поднялись со своих мест (при этом
откидные сидения с шумом хлопали) и пошли на сцену.
Фредди, который в этом спектакле играл Брута, с ходу начал монолог:
Джастина вновь остановила репетицию.
— Стоп, не так быстро!
В этот момент к ней подошел Гарри — тот самый молодой человек, который играл
Юлия Цезаря, и его девушка.
Смущенно улыбнувшись, Гарри произнес:
— Миссис Хартгейм, извините, но мы с Мери хотели бы попросить Вас...
Джастина подняла голову.
— Да, конечно...
— Не могли бы Вы отпустить нас сегодня немного пораньше? — спросил
Гарри.
— Что-то случилось?
— Да... То есть нет...
— Так
да
или
нет
?
Гарри замялся.
— Извините, но мы... Простите, миссис Хартгейм, но мы с Мери ждем
ребенка... И мы хотели бы быстро съездить в Лондон... Нас ждут у доктора...
— Тем более, — добродушно вставила Мери, — что моего Гарри,
то есть Юлия Цезаря, только что убили первые политические террористы, и
теперь он вряд ли понадобится им еще раз...
Джастина заулыбалась.
— О, конечно — какие могут быть вопросы? Если вам так необходимо...
Мери и Гарри оживились.
— Спасибо, миссис Хартгейм!
И, развернувшись, пошли к выходу, провожаемые завистливым взглядом
Джастины...
В тот день она освободилась как обычно — к двум часам дня.
Надо было идти домой.
Одевшись, Джастина направилась в свой квартал той же дорогой, по которой шла
в колледж святой Магдалины сегодня утром.
Ага, вот и то самое кафе, в которое она сегодня заходила. Может быть, зайти
еще раз?
Да, пожалуй.
На этот раз в кафе было немноголюдно, и Джастина уселась за дальний столик —
как раз за тот самый, где сегодня утром она видела какого-то странного
человека, то ли поэта, то ли сумасшедшего.
— Кофе, пожалуйста, — кивнула она подошедшему официанту.
Тот, сделав в своем блокноте пометку, на какое-то мгновение задержался у
столика.
— Чего-нибудь еще?
Джастина, немного подумав, отказалась:
— Нет, благодарю вас... Мне скоро домой... Там и перекушу...
Гарсон, немного смутившись, спросил как видно, стараясь вложить в свои
интонации как можно больше осторожности:
— Простите, вам наверное, не очень нравится, как у нас готовят кофе?
Удивленно посмотрев на него, Джастина в свою очередь поинтересовалась:
— А почему вы так считаете? Гарсон смущенно молчал. Немного подумав,
она произнесла:
— Если бы мне действительно не нравился ваш кофе, я бы вряд ли зашла к
вам...
— Просто сегодня утром ваш кофе остался нетронутым... — ответил
гарсон, все так же смущаясь. — Еще раз простите за столь нескромный
вопрос...
Джастина натянуто заулыбалась.
— О, что вы, что вы — кофе был превосходен... Просто я задумалась, а
потом уже не оставалось времени — надо было идти... — объяснила
Джастина и с удивлением уловила в своем голосе нотки оправдания.
Гарсон принес кофе и, непонятно за что еще раз извинившись, удалился.
А Джастина вновь погрузилась в свои невеселые размышления...
Итак, Лион твердо (а судя по тону, которым он сегодня утром говорил с ней —
очень твердо) решил, что им необходим ребенок.
Что ж — его можно понять.
Необходим ли ребенок ей, Джастине?
Ну что за вопрос?
Тогда поставим вопрос несколько иначе: необходим ли ей чужой ребенок? Но
ведь он теперь чужой...
А потом, когда они его усыновят или удочерят (она еще не думала, кого лучше
взять на воспитание — мальчика или девочку), он станет своим...
Да, Джастина, к детям быстро привыкают... Дети, которые живут в твоем доме,
никогда не бывают чужими.
Значит, необходим.
Конечно. Особенно теперь, когда после смерти дочерей она столь обостренно
чувствует, как одинока будет в надвигающейся старости.
Да, Джастина, как ни крути, как ни рассматривай себя по утрам в зеркале, а
старость не за горами.
Надо быть мужественным, надо быть реалистом
, — как говорил в свое
время Дэн.
Он ведь тоже был прав — и Джастина целиком верила ему — так же, как теперь
верит Лиону.
Да, стало быть, надо решаться...
Но ведь это — такая огромная ответственность!
Может быть, даже большая, чем иметь своего собственного ребенка...
Но ведь Лион прав — нельзя покинуть этот мир, не выполнив своего
предназначения...
А главное предназначение человека — дети.
Джастина, размышляя таким образом, отрешенно смотрела на остывающий кофе.
Мимо нее несколько раз с безразличным и скучающим видом прошелся гарсон.
Джастина почему-то ощутила в себе прилив непонятного гнева — какое ему дело,
будет пить она кофе или нет? Ведь она платит свои деньги, заказывая этот
напиток, а что потом — выльет ли она его, оставит нетронутым или выпьет...
Какая разница?
Ведь это — вмешательство в ее жизнь, точнее — во внутренний мир!
Да, именно так — во внутренний мир! Успокоившись, Джастина ужаснулась. Боже
— что я такое думаю! А если бы...
Нет, как хорошо, что у нее хватило ума не взорваться, как хорошо, что она,
будто бы ничего не случилось, все так же сидит, склонившись над своим кофе.
Как хорошо, что люди все-таки не умеют читать чужих мыслей...
Большинство людей...
И, мысленно извинившись перед гарсоном, виновато взглянув на его, она залпом
выпила почти остывший напиток и, оставив на столике мелочь, заторопилась к
выходу...
Придя домой, она, к своему удивлению, не застала Лиона.
— И где это он может быть? — в растерянности пробормотала
Джастина.
Она несколько раз окликнула его:
— Лион! Ли-он!
Лиона, судя по всему, дома не было. Пройдя в его кабинет, она нашла записку:
Никуда не уходи, будь дома, я скоро приду. Целую тебя — твой Л. — Странно, — произнесла Джастина вполголоса, усаживаясь в
кресло, — ведь Лион вроде бы никуда не собирался... По крайней мере, он
ничего мне не говорил об этом сегодня утром...
Она взяла со стеллажа первую попавшуюся книгу и развернула ее.
Неожиданно из книги вывалилась любительская фотография Барбары — пожелтевшая
от времени, с оторванным уголком, она была сделана еще тогда, когда та была
частым гостем в Дрохеде...
Счастливые времена!
Невольно задержав взгляд на этой старой, забытой фотографии, Джастина со
вздохом вложила ее в книжку и поставила ту на место.
В это время едва слышно скрипнула входная дверь.
Она подняла голову — перед ней стоял Лион. Смущенно улыбаясь, словно
извиняясь за то, что он нарушил ее уединение, Лион произнес:
— Извини, пожалуйста, что тебе пришлось так долго ждать меня...
— Я никуда не спешу, — ответила Джастина, — и вообще, Лион, я
стала замечать, что в последнее время ты стал... — на запнулась,
подбирая нужное выражение, — что ты стал... Ну, очень уж щепетильным
что ли...
Он уселся рядом.
— Это хорошо или плохо?
— Знаешь что, — ответила Джастина, — когда живешь с человеком
столько лет, когда, как тебе кажется, изучила его вдоль и поперек,
обнаруживать в нем какие-то новые качества... Ну, не знаю, но меня это почему-
то настораживает...
— Щепетильность — не самое худшее, что может настораживать, —
произнес Лион. — Во всяком случае, если бы во мне открылось что-нибудь
более... — он щелкнул в воздухе пальцами, — ну, что-нибудь
этакое... Ну, скажем, если бы в один прекрасный день ты вдруг выяснила, что
я — скрытый маньяк, сластолюбец...
— Ты, как всегда в последнее время, уходишь от прямого ответа, —
сказала Джастина. — Ладно, Лион... Как я поняла, ты отлучался по какому-
то важному делу?
Лион, ни слова не говоря, протянул жене тонкую папку — она увидела строгий
черный заголовок, набранный жирным шрифтом:
Комиссия по опекунству
— Откуда это у тебя?
— Я только что оттуда, — торжественно ответил Лион.
Наверное, только теперь Джастина поняла, до какой степени серьезен был
сегодня утром Лион, когда рассказывал ей о своих намерениях...
Еще бы — ведь герр Хартгейм — немец; а немцы, как хорошо известно было
Джастине, никогда не бросают слов на ветер...
Значит...
Значит, пришла пора для решительного разговора.
Но как это тяжело!
Ничего не поделаешь, Джастина, — мысленно подбодрила она себя. —
Наверное, одиночество — вечный крест твоей семьи — и не только ее, но и всех
тех, кого судьба так или иначе столкнула с ней.
Вдовы Фиона и Мери Карсон, неудачная жизнь Мэгги, тюремное заключение
Фрэнка...
Но ведь можно же противиться судьбе!
Это только в классических трагедиях античных авторов злой рок оказывается
сильнее человека! Царь Эдип — мученик, но ведь его одиночество, его мучение
было в конце-концов вознаграждено!
Джастина подняла глаза на мужа — тот не отрываясь смотрел на нее, словно
ожидая приговора.
Наконец, облизав пересохшие от волнения губы, она произнесла:
— Значит, ты это твердо решил... То есть, я хотела спросить — твердо
решился на это?
Она сделала ударение на последнем слове.
Боже!
Что за нелепый вопрос?
Неужели ты не могла спросить Лиона ни о чем более подходящем?
Лион натянуто улыбнулся.
— Да...
И протянул ей папку.
— Ты хочешь, чтобы я просмотрела это?
— Я хочу, чтобы ты просмотрела это, — эхом ответил Лион.
Стараясь быть спокойной и невозмутимой (скорее, не быть, а казаться),
Джастина произнесла:
— Конечно же, я согласна... Я ведь еще сегодня утром говорила тебе об
этом — я согласна усыновить... или удочерить ребенка...
И она, осторожно развернув папку, принялась листать подшитые к ней листы
документов с наклеенными на них фотографиями незнакомых детей.
Тут были и совсем маленькие, новорожденные, и постарше, лет пяти-семи, и уже
подростки — всех возрастов, всех цветов кожи и, наверное, всех
национальностей и вероисповеданий, которые можно встретить не только в
Оксфорде, но, наверное, в целом мире...
— Странно, — произнесла Джастина, захлопнув папку, — никогда
не думала, что в нашем мире столько никому не нужных детей...
Лион дипломатично молчал.
Джастина, повертев папку в руках, переложила ее на колени мужа.
Надо было что-то сказать — что-то такое, что окончательно успокоило бы Лиона
и подняло бы ему настроение.
— А сколько времени займет процедура усыновления? — спросила она.
— Я только что говорил с чиновниками, — промолвил Лион в
ответ. — Нам необходимо собрать и принести кое-какие справки... О
доходах, о здоровье... Ну, и еще парочку... Мотивировать наше желание
усыновить ребенка... У меня там все записано, — и он с готовностью
похлопал себя по нагрудному карману — из него действительно торчал какой-то
листок бумаги.
— И сколько же для этого потребуется времени? — повторила свой
вопрос Джастина.
— Если сразу же этим заняться — думаю, недели две... Но, — Лион
улыбнулся, — оказывается, у нас в Оксфорде, за тот небольшой отрезок
времени, что мы здесь живем, уже сложилась отличная репутация... Чиновник из
этого ведомства сказал, что для нас может быть сделано исключение, и что
ребенка мы сможем забрать сразу же после того, как принесем две основные для
его ведомства справки — из полиции и об уровне нашего
благосостояния... — он немного помолчал, а потом спросил нерешительно:
— Ну, что скажешь?
— Я согласна, — произнесла Джастина еще раз и натянуто
улыбнулась. — Скажу тебе честно — сперва я даже немного испугалась...
Лион пытливо посмотрел на жену.
— Испугалась? Она кивнула.
— Да.
— Но чего же?
Вздохнув, Джастина произнесла:
— Ну, ответственности, что ли...
— Какой ответственности?
— Люди не всегда умеют правильно построить свою жизнь, — ответила
она, — не всегда должным образом могут распорядиться собой... А брать
на воспитание ребенка... Это значит брать на себя ответственность за его
дальнейшую судьбу...
Она не договорила — впрочем, Лион понял свою жену и без лишних слов.
Помолчав с минуту, Джастина продолжила:
— Но ведь я понимаю, что за ту жизнь, которую мы ведем с тобой...
Вдвоем, в одиночестве — за эту жизнь мы тоже отвечаем... Если мы не поможем
кому-нибудь, зная, что можем помочь — неужели от этого нам станет легче?
Лицо Лиона просияло.
— Я знал, что ты ответишь именно так, Джастина! Я и не ждал от тебя
иного ответа!
Она поднялась со своего места.
— Да...
Голос ее прозвучал как-то неестественно и напряженно — неожиданно для нее
самой.
Лион, оглядевшись по сторонам, будто бы желая убедиться, что в комнате,
кроме них, больше никого нет, также поднялся и, приблизившись к Джастине,
произнес проникновенным голосом, каким обычно люди желают поведать какую-то
тайну:
&m
...Закладка в соц.сетях
