Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
... ваш сын заявил констеблю, что
хотел бежать в Ольстер, чтобы вступить в ряды террористов ИРА...
— Мне уже сообщил об этом мистер Лоуренс, — произнес Лион с нарочито-
скучающим видом.
— И что же вы об этом думаете? Хартгейм, с независимым видом передернув
плечами, произнес:
— По-моему, это нормально... Детский максимализм, помноженный на жажду
романтики, тоже, кстати говоря, естественную в этом возрасте...
— Но ведь члены ИРА — кровавые убийцы, террористы!.. Вы ведь наверняка
знаете о взрыве в Лондоне, после футбольного матча... — напомнил
Яблонски, — вне всякого сомнения, это их рук дело...
Тяжело вздохнув, Лион изрек:
— Дети во всем стремятся быть похожими на своих родителей...
— Все дело в том, какие родители — это вы хотите сказать? —
спросил Яблонски, явно намекая на отца Уолтера и Молли.
Отрицательно покачав головой, Хартгейм изрек:
— Нет, не это...
Педагог посмотрел на него вопросительно:
— Что же тогда — если, конечно, не секрет, мистер Хартгейм?
Неожиданно Лион улыбнулся.
— Конечно же, не секрет... Родители всегда остаются родителями — хороши
они или плохи...
— Даже если они — террористы? — прямо, а лоб спросил Яблонски.
— Даже тогда... А потом, сэр, — Лион как-то натянуто
улыбнулся, — а потом — почему вы говорите о родителях во множественном
числе?
— Я имел в виду его отца, — ответил воспитатель. — Патрика
О'Хару...
— Догадываюсь, — ответил Хартгейм, — а, кстати, кем была их
мать?
— Уолтера и Молли? Хартгейм коротко кивнул.
— Да.
— К тому времени, когда мы получили детей, — ответил Яблонски с
такой интонацией, будто бы речь шла о старом автомобиле или каком-нибудь
товаре, — к тому времени матери у них уже не было...
— Вот как?
— Представьте себе...
— А что же с ней случилось?
— В сопроводительных документах было написано, что она погибла...
— А как? — продолжал допытываться Лион. — При каких
обстоятельствах это произошло?
— Этого я не могу вам сказать...
Лион мельком посмотрел на часы и с неудовольствием отметил, что беседа со
строгим педагогом явно затянулась — она заняла почти двадцать минут.
Он улыбнулся.
— Простите...
И кивнул на дверь.
— Я понимаю, — спохватился мистер Яблонски, — вам не терпится
поговорить с усыновленными?
Лион промолчал — глупее вопроса нельзя было задать при всем желании.
— Что ж, — сказал педагог на прощание, — очень рад за вас...
Но, все-таки, считаю своим долгом еще раз напомнить, чтобы вы были с
ними... — он запнулся, подыскивая наиболее точное выражение, потому что
слово
построже
в данной ситуации, после беседы с новоиспеченным отцом,
вряд ли подходило, — хочу сказать, чтобы вы были с ними... Ну,
потверже...
— Спасибо за совет, — холодно ответил Лион. — Ну, всего
хорошего...
И, резко повернувшись, дал понять, что беседа завершена и что больше он не
желает выслушивать советы мистера Яблонски.
Толкнув дверь, Лион вошел в комнату...
Спустя полчаса после того, как были соблюдены последние формальности, дети,
Лион и Джастина отправились на своем
фиате
домой.
Лион, сидя за рулем, следил за дорогой, то и дело посматривая через
зеркальце заднего вида назад, в салон...
Дети сидели молча — Уолтер насупившись, а Молли, младшая, то и дело вертела
головой по сторонам — и это было понятно: незнакомый город, новые
впечатления...
Джастина, сидя на переднем сидении, обернулась назад и произнесла:
— Скоро приедем...
Молли оживилась:
— А куда это мы едем?
— К нам домой, — тут же ответила жена Лиона, обрадовавшись, что
молчание наконец-то нарушено, и что теперь можно будет хоть о чем-то
поговорить. — Это недалеко... — Джастина сделала небольшую паузу,
после чего поспешила поправить сказанное: — то есть — к вам домой... Потому
что теперь это будет и ваш дом тоже...
Когда машина подъезжала к коттеджу, Уолтер, искоса посмотрев сперва на
Джастину, а затем — на Лиона, спросил:
— Значит, теперь вы будете нашими новыми папой и мамой?
Лион немного смутился.
— Ну да...
— Поня-я-ятно... — протянул мальчик и вновь отвернулся к окну...
А Лион, непонятно почему, сразу почувствовал себя очень неловко...
Стол в доме Хартгеймов был накрыт белоснежной, хрустящей при каждом изломе
скатертью. В роскошной вазе старинного хрусталя стояли цветы. На столе, на
огромном блюде, строго по центру (о, эта немецкая пунктуальность!) Дымился
праздничный пирог. Джастина, осторожно поглядывая на детей, то на мужа,
принялась резать пирог и раскладывать его по тарелкам.
Уолтер, сидя за столом, глядел на своих новых родителей, как затравленный
зверек, однако Молли не проявляла никакого беспокойства — все ее внимание
была поглощено пирогом.
Лион с мягкой улыбкой посмотрел на девочку.
Бедняжка!..
Наверное, в воспитательном доме этих милых детей скверно кормили... Вон, как
они худы, как бледны, какие синяки под глазами...
Уолтер, ковыряя ложкой пирог, угрюмо наблюдал, как над чашкой с чаем
поднимался вверх пар.
Все это время за столом царило какое-то непонятное молчание — не
торжественное, каким оно бывает в подобных ситуациях, а скорее зловещее...
Лион, понимая, что надо хоть что-нибудь сказать, посмотрел на Джастину. Она
молчала.
Еще бы — женщине в подобных ситуациях, наверное, куда тяжелее...
Хотя Джастина ведь никогда раньше не была в подобных ситуациях.
Впрочем, как и он, Лион Хартгейм.
Наконец, справившись с пирогом, Лион как бы между прочим поинтересовался:
— Джастина... — он хотел сказать:
ваша новая мама
, но у него не
повернулся язык, — Джастина уже показала вам коттедж?
— Да, — неожиданно отозвалась сама Джастина, — сразу же, как
мы приехали...
Лион посмотрел на нее с укоризной — мол, зря ты ответила на этот вопрос... Я
ведь ожидал услышать кого-нибудь из детей...
Улыбнувшись как ни в чем не бывало, Хартгейм вновь спросил:
— Ну, и как вам понравился дом?
— Понравился, — ответил Уолтер. Слава Богу!
Теперь лед этого тягостного молчания, кажется, сломлен.
Лион оживился:
— Для нас двоих он слишком велик... Столько комнат, мы могли бы
обходиться куда меньшим количеством...
Молли, справившись со вторым куском пирога, подняла на Лиона вопрошающий
взгляд.
— Скажите, а у вас никогда не было детей?
Лицо Лиона вмиг погрустнело.
— Были... У нас было две дочери... Барбара и Элен...
— И где же они?
Тяжело вздохнув, он произнес:
— Погибли...
— Как — обе?
Конечно же, подобный вопрос из уст человека взрослого можно было бы
расценивать как минимум нетактичным, но ведь то взрослого...
— Обе, — ответил Лион, с трудом сдерживая в себе слезы.
Неожиданно Уолтер, оторвавшись от созерцания дымящегося чая, строго
посмотрел на сестру.
— Молли!
И она, едва поймав его не по-детски суровый взгляд, тут же замолчала.
Джастина, потянувшись к блюду с пирогом, будто бы ничего и не случилось,
спросила:
— Может быть, кто-то хочет еще?
— Я! — воскликнула Молли.
И вновь Уолтер строго посмотрел на нее, но только на этот раз ничего уже не
сказал.
Джастина принялась накладывать пирог в тарелку своей новой дочери, но та,
неожиданно замахав руками, тут же запротестовала:
— Нет, нет, спасибо, я уже не хочу...
— Но ведь ты только что хотела! — удивилась Джастина.
— Уже не хочу... Спасибо, миссис я сыта, я наелась, — произнесла
Молли, не отрывая своих голубых глаз от блюда, стоявшего посередине стола.
— Может быть, ты стесняешься?
— Нет, нет...
Лион, посмотрев на ее брата, произнес:
— Уолтер, почему ты запрещаешь сестре есть столько, сколько ей хочется?
Уолтер молча отвернулся. Лион продолжал:
— Вы ведь, наверняка, не очень часто ели досыта в своем воспитательном
доме? Нет, признайтесь честно...
Передернув плечами, Уолтер подал голос:
— Мы не жалуемся...
— Я вас об этом и не прошу...
— Ели столько, сколько нам полагалось, — с недетской серьезностью
ответил мальчик.
— Но если вы действительно голодны, — продолжал Хартгейм, —
если вам действительно хочется есть... Прошу вас, не отказывайте себе ни в
чем...
— Нет, сэр, спасибо, нам больше не хочется, — поблагодарил Уолтер,
поднимаясь из-за стола. — Большое спасибо...
Лион хотел было еще что-то сказать, но в самый последний момент почему-то
передумал — видимо, он решил, что будет лучше, если этот разговор состоится
хотя бы через несколько дней...
Да, детям просто надо привыкнуть к новой обстановке, к такой крутой перемене
в их жизни...
Ведь это так естественно!
— Может быть, хотите еще чего-нибудь? — предложила Джастина.
— Нет, большое спасибо, с нас достаточно, — повторил Уолтер с
подчеркнутой вежливостью, стоя у стола и неловко переминаясь с ноги на ногу.
Джастина, хозяйка сегодняшнего праздничного ужина, улыбнулась:
— Пожалуйста... Я очень рада, если моя стряпня понравилась вам...
Молли, в последний раз посмотрев на пирог, с явным неудовольствием встала со
своего места и, сделав неуклюжий книксен, произнесла:
— Благодарю вас...
И вновь за столом возникла тягостная, очень неловкая пауза.
Сколько всего хотелось теперь сказать детям и Лиону, и Джастине!
Сколько за это время накопилось в них невысказанной любви, сколько нежности
— и теперь, когда пришло время проявить эти качества, они оба растерялись...
Наконец, после длительной паузы, Джастина, поднявшись из-за стола,
произнесла:
— Уже поздно... Давайте, я отведу вас наверх, в вашу комнату...
В ту ночь Лион Хартгейм, долго, слишком долго не мог заснуть.
Не могла заснуть и Джастина...
Вот уже целый час она лежала в кровати, широко открыв глаза, и смотрела, как
из-за тяжелой портьеры медленно выползает мутная, но, тем не менее, очень
яркая, какого-то неестественного цвета полная луна — такие люминисцентно-
желтые луны бывают только здесь, в Англии...
Джастина повернулась на бок, почувствовав прикосновение руки мужа. Она
увидела, что Лион не спит. Он ласково, но с потаенной грустью смотрел ей в
лицо, положив свою горячую ладонь на ее спину. Спустя несколько минут он
порывистым движением прижал ее к себе, и они некоторое время молча лежали и
смотрели друг на друга, думая, наверное, об одном и том же... Наконец Лион
спросил:
— Ну, что скажешь?
— Ты об Уолтере и Молли?
Лион, присев на кровати, подложил под спину подушку и потянулся к ночнику.
— Можно включить?
— Включи, — ответила Джастина, — я все равно не засну...
— Я тоже...
Лион щелкнул выключателем — спальню залил ровный зеленоватый свет торшера.
Джастина, приподнявшись на локте, посмотрела на часы, лежавшие на тумбочке.
— Боже, уже половина второго, — произнесла она, — а мне завтра утром на репетицию...
С завтрашнего дня в театральной студии возобновлялись занятия...
— ...и меня опять будет мучить мигрень, — закончила она.
Лион вздохнул.
— Мигрень — не самое страшное, что может мучить человека, —
произнес он. — В жизни есть вещи и пострашнее головной боли...
Кутаясь в одеяло, Джастина поднялась и задернула портьеру.
— Не могу больше смотреть на эту луну, — произнесла она таким
тоном, будто бы в чем-то оправдывалась, — знаешь, я человек не
суеверный, но всегда, когда смотрю на луну, испытываю какое-то непонятное
чувство... Будто на меня что-то давит...
Лион промолчал — конечно же, он хотел поговорить с ней совсем о другом...
Наверняка, и Джастина хотела говорить с ним о том же, но не знала, с чего
начать... Повернув светильник так, чтобы свет не бил в глаза, Лион спросил:
— Что ты думаешь обо всем этом?
— О детях?
— Да.
Джастина вздохнула.
— Знаешь что, я все время спрашиваю себя — смогу ли я полюбить их так
же, как... — она осеклась, не решаясь сказать, как именно.
Тем не менее Лион понял, что она имеет в виду.
— Как Барбару и Элен?
Опустив голову Джастина призналась шепотом:
— Да, Лион...
Пристально посмотрев на жену, он спросил:
— У тебя что — какие-то сомнения на этот счет?
— Нет, я не об этом...
— Тогда — о чем же?
Немного помолчав, Джастина промолвила:
— Сегодня я наблюдала за ними за столом... И знаешь что — мне почему-то
стало немного не по себе... Они какие-то дикие, они всего боятся... Особенно
мальчик, Уолтер, — добавила она, вспомнив, как тот одернул Молли, когда
девочке захотелось еще пирога.
— Я думаю, что это временно, полагаю, это скоро пройдет...
— Правда?
Стараясь вложить в свои интонации как можно больше спокойной уверенности,
Лион сказал:
— Конечно! Ведь они впервые попали в наш дом... Для них все ново, все
так непривычно. Не каждый взрослый может выдержать такую резкую перемену в
жизни — чего же требовать от детей? Немного подумав, Джастина согласилась.
— Знаешь, наверное, ты прав... Только...
— Что — только?
Она вновь замолчала, и, сосредоточенно посмотрев на лежавшие перед ней часы,
перевернулась на другой бок.
Лион, выдержав небольшую паузу, несмело спросил:
— Что — только?
— Понимаешь, — сказала Джастина, тщательно подбирая каждое
слово, — понимаешь, ведь это, по сути, уже взрослые, сложившиеся
люди...
— Да, — согласился с ней муж, — четырнадцать лет — это не
четыре года...
— И у них — особенно у Уолтера, наверняка есть свои понятия о том, что
такое отец, каким он должен быть... Какие-нибудь детские воспоминания... А
ведь они, как ты наверняка знаешь — самые сильные...
— Конечно. И к чему ты об этом говоришь мне?
Джастина продолжала:
— У мальчика, во всяком случае, уже сложилось свое понимание жизни...
— Не сомневаюсь, — ответил Лион, вспомнив свой разговор с мистером
Яблонски.
— Нам трудно будет сделать так, чтобы они воспринимали нас не просто
как людей, в доме которых они очутились в силу определенных, неподвластных
им обстоятельств, а как отца и мать...
— Но ведь мы будем все для этого делать — не правда ли?
— Конечно!
Джастина, вновь обернувшись к мужу, тяжело вздохнула.
— Во всяком случае, — добавила она, — во всяком случае, мне
кажется, что я смогу полюбить их так же сильно, как и наших бедных маленьких
девочек...
Неожиданно Лион улыбнулся. Джастина, посмотрев на него с недоумением,
поинтересовалась:
— Что такое?
— А знаешь что, — произнес Лион окрепшим голосом, — знаешь
что... Я ведь уже их люблю...
Джастина, подвинувшись поближе к мужу, неожиданно для самой себя призналась:
— Мне иногда кажется, что я не смогу полюбить этих детей... Во всяком
случае так, как я любила Барбару и Элен... Не знаю, — при упоминании об
умерших дочерях лицо Джастины погрустнело, — не знаю, может быть
потом... Не знаю, — вновь повторила она, но уже скорее не Лиону, а
самой себе.
Лион нахмурился.
— Но ведь надо стремиться к этому...
Она встрепенулась и вопросительно взглянула на мужа.
— К тому, чтобы полюбить их теперь, а не когда-нибудь потом... Мы ведь
твердо решили, что нам необходимы эти дети... — Лион тяжело
вздохнул. — Знаешь, не далее, чем сегодня днем, до твоего прихода, я
еще раз просматривал записи покойного Ральфа...
— Ты всегда просматриваешь их, когда меня нет, — отметила
Джастина.
— Не надо иронизировать...
— Что ты — я и не думала... Ведь этого человека любила моя мать...
— Я думаю, что кардинала любили все, кто его знал, — произнес Лион
погрустневшим голосом, — для всех, кто знал этого замечательного
человека, он был поддержкой... Как жаль, что его нет рядом с нами!
— Да, так что же записи? — осторожно напомнила Джастина.
— Я нашел там одну мысль, которая так поразила меня! О жизни в
настоящем...
Лион, откинув одеяло, поднялся с кровати и, сунув босые ноги в тапочки,
извинился:
— Обожди минутку, я сейчас... После чего вышел из спальни.
Спустя несколько минут он вернулся со столь знакомой Джастине тетрадью в
руках. Полистав ее, он произнес:
— Вот... Хочешь, прочитаю? — спросил он, вопросительно глядя на
жену.
Она кивнула.
— Читай...
Джастина и сама любила такие чтения — странно, но в эти минуты ей часто
казалось, что Ральф присутствует где-то рядом, здесь, только незримо,
незаметно для обычных людей.
Лион сел рядом с женой, поджав ноги, осторожно раскрыл тетрадь, вынул оттуда
свою закладку (открытку с видом Бонна) и принялся читать глухим, негромким
голосом — словно боялся кого-нибудь разбудить:
Теперь мне можно на время отступить от того, что должно быть и чего требует
моя совесть, потому что я не готов, — говорит себе человек, — а
вот я приготовлюсь, наступит время, и тогда я начну жить уже вполне
сообразно со своей совестью...
Ложь этого рассуждения в том, что человек отступает от жизни в настоящем,
одной действительной жизни, и переносит ее в будущее, тогда как будущее не
принадлежит ему. Для того, чтобы не поддаться этому соблазну, человеку надо
понимать и помнить, что готовиться некогда, что он должен жить наилучшим
образом сейчас, такой, какой он есть, что совершенствование, столь
необходимое для него, есть только одно совершенствование в любви, и оно
совершается только в настоящем, в том времени, в котором ты живешь. И потому
человек должен не откладывая жить всякую минуту всеми своими силами для
исполнения того назначения, для которого он пришел в мир и которое одно
только может дать ему истинное благо. Человек должен жить так зная, что
каждую минуту он может быть лишен возможности этого исполнения...
Джастина жестом остановила его.
— Обожди... К чему это ты?
Отложив тетрадь, Лион ответил:
— Ты сказала, что сейчас вряд ли сможешь их полюбить...
Джастина слабо запротестовала:
— Но я постараюсь!
— Стараться надо не в будущем, а сейчас, теперь...
И, словно призывая на помощь покойного Ральфа, Лион продолжил:
— Мы часто говорим и думаем, что
я не могу делать всего, что должно в
том положении, в котором нахожусь теперь
. Как это несправедливо! Та
внутренняя работа, в которой и заключается жизнь, всегда возможна. Ты в
тюрьме, ты болен, ты лишен возможности какой-нибудь внешней деятельности,
тебя оскорбляют, мучают, — но внутренняя жизнь твоя в твоей власти: ты
можешь в мыслях осуждать, упрекать, завидовать, ненавидеть людей, и можешь в
мыслях же подавлять эти чувства и заменять их добрыми. Так что всякая минута
твоей жизни — твоя, и никто не может отнять ее у тебя. Когда я говорю:
я не
могу сделать этого
, я выражаюсь неверно. Я должен сказать, что не мог
сделать этого прежде. То же, что в каждую минуту настоящего я могу сделать с
собой все, что хочу, это я, несомненно, знаю. И хорошо человеку знать это.
Сознание своего нездоровья, заботы об устранении его — вот главное. Мысль о
том, что я теперь нездоров и потому не могу, а вот когда выздоровлю, тогда и
сделаю, — все это величайший соблазн. Это ведь то же самое, что
говорить:
не хочу того, что мне дано, а хочу того, чего нет
. Всегда можно
радоваться тому, что теперь есть с тобой, и делать из того, что есть, из тех
сил, какие есть в тебе. Всякий настоящий час в твоей жизни есть критический,
решающий час. Надо вставать с мыслью, что этот день, каждый день, в котором
ты живешь — есть лучший день в твоей жизни, каждый час — лучший час, каждая
минута — лучшая минута. Оно лучшее потому, что оно одно твое.
Он закрыл тетрадь и, отложив ее на тумбочку, задумался...
Некоторое время они сидели молча, думая каждый о своем, но, по большому счету — об одном и том же...
Наконец Джастина сказала:
— Знаешь что... Я пойду в детскую...
Лион, подняв на нее удивленный взгляд, поинтересовался:
— Для чего?
— Посмотрю, как они спят...
И, встав с кровати, она накинула поверх ночной сорочки пеньюар и вышла из
спальни, неслышно затворив за собой дверь...
Через несколько дней, когда Уолтер и Молли казалось уже немного освоились и
в своем новом доме, и, как надеялся Лион, в новом качестве, произошла сцена,
которая поразила и даже немного напугала его.
За завтраком (теперь Уолтер не одергивал сестру, когда ей хотелось добавки)
Лион, приветливо улыбнувшись, обратился к ним:
— Дети, я понимаю, что не имею права требовать, чтобы вы называли нас
папа
и
мама
.
Уолтер, ковыряя вилкой овсяный пудинг, смотрел в тарелку не поднимая глаз.
Лион продолжал:
— Это надо заслужить... То есть, я хочу сказать, что это мы должны
заслужить вашу любовь, ваше доверие... — он бросил быстрый взгляд в
сторону Джастины; она только улыбнулась в ответ — мол, все правильно,
продолжай, мой милый... — Так вот: я прошу тебя, Уолтер, и тебя, Молли,
чтобы вы больше не обращались к нам
сэр
и
мэм
...
В беседу вступила Джастина:
— Да, конечно... Лион прав, вы ведь не маленькие дети, которые
обращаются к полицейскому:
сэр констебль, как нам пройти туда-то и туда-
то
...
Молли, приветливо улыбнувшись, поинтересовалась:
— А как же нам к вам обращаться... Миссис Хартгейм и мистер Хартгейм?
Лицо Лиона расплылось в добродушной улыбке.
— О, нет, зачем же! Ведь мы вам не чужие...
— Как же тогда? — не унималась девочка.
— Зовите нас просто: Лион и Джастина... Молли вопросительно посмотрела
на брата — он сидел молча, насупившись, все так же продолжая терзать свой
пудинг.
Она, с минутку помолчав, несмело произнесла:
— Может быть мне все-таки называть вас...
— Как, Молли?
— Папа... и мама...
Уолтер, бросив на чистую скатерть вилку, метнул в сестру косой взгляд.
— Молли!
Та тут же осеклась.
Лион и Джастина переглянулись.
— Уолтер, — спросил Лион, — а почему ты запрещаешь сестре
обращаться к нам так, как она хочет? Почему ты командуешь ею?
— Потому что я старше, — последовал ответ, — и потому что я
мужчина...
— Но ведь за столом есть люди, которые старше тебя... тебя и Молли,
вместе взятых...
— Я ее брат, — отрезал Уолтер. Лион покачал головой.
— Понимаю, но ведь это не дает тебе права лишать сестру собственного
мнения!
Однако мальчик неожиданно проявил упрямство. Посмотрев сперва на приемную
мать, а затем — и на приемного отца, он произнес:
— Все это время, пока мы были в воспитательном доме, я следил за ней...
Если бы не я... — добавил он и неожиданно замолчал.
— Что бы тогда? — спросил Лион, стараясь придать своим интонациям
как можно больше доброжелательности.
— Ей пришлось бы худо...
Лион, отодвинув стул, на котором сидел, подошел к Уолтеру.
— Послушай, сказал он, кладя мальчику руку на плечо, — послушай...
У вас там в воспитательном доме что — какие-то ужасные вещи происходили?
Мальчик дернул плечом, словно это была не рука его приемного отца, а
раскаленное железо.
— Нет.
— Но ты так говоришь...
Уолтер ответил голосом, в котором и Джастина, и Лион услышали нескрываемый
вызов:
— Все, что происходило в воспитательном доме и до него вас не
касается...
— Почему?
— Потому что это наше частное дело... — Уолтер резко вскинул
голову и, посмотрев сперва на Джастину, а затем на Лиона, добавил, но уже
более
...Закладка в соц.сетях
