Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
...полне понятно, что там давно уже никого не хоронили — наверное, в последний
раз не позднее, чем в начале прошлого века.
Конечно же, этот погост мешал растущему городу, но по английским законам ни
одно кладбище не может быть снесено, сколь бы старым оно ни было, ни один
прах не может быть потревожен.
Лион, внимательно посмотрев на мальчика, а затем — на его сестру, сказал в
недоумении:
— Честно говоря, Уолтер, от тебя я этого никак не ожидал...
— Чего именно? — спросил он, пытаясь разрезать толстый ростбиф
ножом.
— Того, что ты изберешь для себя столь странное и малообъяснимое с
точки зрения нормального человека времяпрепровождение...
Мальчик лишь передернул плечами.
— А чего же тут странного?
Ответ этот прозвучал столь независимо, что Лион поневоле прикусил язык.
Уолтер, наконец-то расправившись с ростбифом, пояснил:
— Не знаю почему, но это кладбище сразу же чем-то очаровало меня... С
первого взгляда...
— Не понимаю, чем кладбище может очаровать, — заметила Джастина.
— Мы с Уолтером бродим и читаем эпитафии, — поспешила пояснить
Молли.
— Эпитафии?
— Да, — ответила она, — и между прочим попадаются очень
любопытные... Вот, например: — и она принялась цитировать по памяти: — Тут
погребен прах барона... — фамилия стерлась, и мы не сумели ее
разобрать, — сказала девочка с виноватым видом, — кавалера ордена
подвязки, кавалера ордена Золотой Шпоры, прусского Черного Орла, испанского
Солнца, депутата Палаты Лордов, посла в Нидерландах...??? лакея его Джека
Томпсона...
Лион улыбнулся.
— Да, действительно, любопытно... Я думаю, что вскоре вы выучите все
эпитафии наизусть...
— Кладбище большое — так что не скоро, — загадочно ответил Уолтер.
Они еще немного поговорили на отвлеченные темы, после чего Уолтер и Молли,
пожелав своим новым родителям спокойной ночи, отправились спать.
Ни Лион, ни Джастина тогда не придали этому разговору должного значения.
И, как выяснилось впоследствии — всего через несколько дней — очень зря...
Молли немного покривила душой, когда сказала Лиону, что ее с братом
интересуют исключительно эпитафии.
На самом деле мальчика и девочку интересовали иные, не менее романтические
(если только эпитафии могут быть отнесены к области романтики) вещи.
Неподалеку от входа на старинное кладбище стояла старая, заброшенная
часовня; как явствовало из полустертого герцогского герба, в часовне этой
покоились останки потомков знатного в свое время рода Кавендишей.
Последний Кавендиш был обезглавлен в кровавые и смутные времена Марии
Стюарт, прямых потомков этой ветви не было и, видимо, потому за часовней
никто не ухаживал и она пришла в запустение.
На двери висел огромный ржавый замок — наверное, он был повешен сторожем еще
в прошлом веке.
Уолтер, обойдя часовню, произнес с многозначительным видом:
— Знаешь, мне кажется, что внутри может быть очень много интересного...
У Молли загорелись глаза.
— Например?
— Ну, ведь тут похоронены не простые люди... Не какие-нибудь мелкие
клерки, а сам герцог...
— Ну, и что же с того? — не унималась девочка, — какая
разница, кто?
— Большая... Думаю, что не мешало бы проникнуть внутрь и исследовать,
что там такое...
После непродолжительных колебаний девочка согласилась.
— Хорошо... Только...
— Что только?.
— А тебе не будет страшно?
Лицо мальчика скривила презрительная ухмылка.
— Чего же я должен бояться — привидений, что ли? Или злых духов?
Молли замялась.
— Нет, ну все-таки...
— Я ничего не боюсь — как и наш папа, Патрик О'Хара — он ведь тоже
никого и ничего не боялся?
— А что ты рассчитываешь там найти? Уолтер и сам не мог сказать, что он
хочет найти там и для чего ему понадобилось проникать внутрь часовни.
В это время он переживал увлечение
Островом сокровищ
и как и всякому
нормальному подростку, в каждом старом здании, а тем более — заброшенной
часовне на старинном кладбище ему чудились подземные ходы, черепа со
скрещенными под ним костями, сундуки, полные старинных золотых монет —
соверенов...
Дверь, закрытая на ржавый замок, все более и более манила его — за ней
начиналось нечто такое...
Уолтер и сам не мог сказать, что же именно, но, тем не менее, интерес его к
старинной часовни рода Кавендишей от этого только усиливался.
Подросток, с решимостью подойдя к двери, попробовал вырвать замок, однако
это ему не удалось.
Он еще немного постоял, после чего решил:
— Ладно, это так просто не делается... К серьезной экспедиции надо
хорошо подготовиться...
И они, взявшись за руки, отправились домой...
На следующий вечер Уолтер с сестрой пришли на кладбище, захватив с собой
саперную лопатку — мальчик обнаружил ее в гараже Лиона.
— Что будем делать? — спросила Молли. Уолтер улыбнулся.
— Если нам не удается проникнуть туда через дверь, значит, попробуем
другой способ...
— Какой же именно?
— Сделаем под дверь подкоп.
Земля под дверью была мягкой и рыхлой, однако старинная решетка так глубоко
просела, что копать пришлось долго — почти целый час...
Наконец образовался лаз, вполне достаточный для того, чтобы через него в
помещение часовни мог проникнуть подросток.
Отставив лопатку, мальчик вытер вспотевший лоб и с улыбкой посмотрел на
сестру.
— Ну что — полезли?
Молли заколебалась.
— Нет, что-то не хочется...
— Эх ты, трусиха, — махнул рукой Уолтер, — ну, как хочешь...
И он, воткнув лопатку в бугорок свежей земли, смело полез под дверь.
Спустя несколько секунд он был уже внутри.
— Ну что там? — спросила Молли, сгорая от любопытства.
И из-за двери послышалось:
— Ну и грязно же тут! Сейчас, сейчас, только фонарик зажгу... Тут какая-
то дверь... И замок... обожди, попробую открыть... Получилось!
Действительно, до слуха девочки донесся скрип отворяемой двери, и вскоре
брат объявил:
— Тут ступеньки ведут вниз... Видимо, это и есть родовая усыпальница...
Молли заволновалась.
— И ты хочешь проникнуть в нее?
— А для чего мы с тобой все это затеяли... Если есть желание, лезь под
дверь, и пойдем вместе...
Молли заколебалась.
— А там не очень страшно?
— Да нет, не очень... Не бойся, Молли, я с тобой... давая, лезь...
Спустя несколько минут девочка стояла рядом с братом внутри часовни.
В нос сразу же ударил спертый воздух — пахло мышами, пылью, сухой
штукатуркой и какой-то застарелой плесенью — да, действительно, здесь,
наверное, никто не был лет сто, если не больше.
Под ногами хрустел мусор — скорее всего, это была осыпавшаяся штукатурка.
Скупой свет слабого электрического фонарика освещал скудное внутреннее
убранство: мраморные рельефы внутри часовни с изображением каких-то святых,
такое же мраморное распятие, под которым виднелся череп — так называемая
Адамова голова.
Этот череп до смерти перепугал Молли.
— Ой, я боюсь...
— Чего испугалась — ведь тут нет никого...
Она указала на череп.
— А это?
— Всего только рельеф... Молли, — наставительно, копируя отца,
произнес Уолтер, — надо бояться не мертвых, а живых... А живых тут нет
— наверное, только одни высохшие мощи, как в музее Естественной истории,
куда нас с тобой еще в воспитательном доме водили на экскурсию... — он
тронул дверь, — ну что, пойдем вниз?
Поколебавшись, Молли еще раз бросила пугливый взгляд на оскалившийся череп и
твердо сказала:
— Я никуда не пойду...
— Вот тебе и на, — присвистнул Уолтер разочарованно, — для
чего же мы все это затеяли?
Бросив еще один взгляд на череп, Молли решительно заявила:
— Ты как хочешь, а я возвращаюсь...
— Ладно, постой хотя бы тут, — примирительно произнес
Уолтер, — я сейчас, только разведаю, что там есть и вернусь... Это
займет минут десять, не больше...
И он, открыв дверь, осторожно пошел вниз, освещая себе путь фонариком.
Когда мерцающий свет стал глуше, снизу, из усыпальницы, послышался голос
подростка:
— Тут так темно, что я ничего не вижу...
— Уолтер, возвращайся! — закричала Молли, боясь собственного
голоса, отражаемого каменными сводами часовни, — возвращайся, как-
нибудь в другой раз...
Внезапно из-под земли послышалось:
— А-а-а!
Молли вздрогнула.
— А-а-а! — громко кричал ее брат, — помоги же!
Первым ее побуждением было бежать — добраться до вырытого лаза, выбраться на
свежий воздух, однако, сдержав в себе этот порыв, Молли, вдохнув в себя
побольше воздуха, устремилась вниз.
Она без труда нашла брата по свету фонарика: фонарик лежал на каменных
ступеньках лампочкой вверх, и желтовато-белое электрическое пятно тускло
отражалось на сводах подземелья.
Уолтер лежал ничком, тихо постанывая:
— О-о-о...
Подбежав, Молли опустилась на корточки рядом с ним.
— Что случилось?
Она попыталась поднять брата, но тот лишь вскрикнул от боли.
— О-о-о... не трогай меня...
— Что с тобой случилось? — спросила Молли, бледнея от
страха. — Что с тобой, брат?
— Кажется, я оступился и сломал себе ногу...
— О, Боже! Что же делать?
— Оставь меня здесь, а сама беги к Лиону... Боюсь, что одна ты не
сможешь помочь мне... Ой, как больно!
Молли не помнила, как она добежала до коттеджа — четыре мили показались ей
пустячным расстоянием — так быстро она неслась.
Вбежав прямо в кабинет Лиона, она, не отдышавшись, крикнула:
— Уолтер сломал ногу!
Тот, отложив какую-то старую тетрадь, удивленно посмотрел на девочку.
— Что?
— Он... — она, все еще не в силах отдышаться, указала рукой куда-
то в сторону, — он... там... Уолтер...
Лион, быстро вскочив, подбежал к Молли и взял ее за плечи.
— Где там? Обессиленная Молли опустилась в кресло. Поняв, что в таком
состоянии от девочки вряд ли можно будет добиться чего-нибудь путного, Лион
произнес:
— Обожди, не так быстро... Посиди, отдышись... Может быть — воды?
Она отрицательно покачала головой.
— Нет, нет, не надо...
Наконец, придя в себя, Молли коротко рассказала о произошедшем в старинной
усыпальнице.
Лион принялся поспешно одеваться.
— Где это место?
— Пойдем, я покажу...
Схватив ключи от машины, Лион по дороге забежал в спальню к Джастине и
крикнул:
— Скорее позвони констеблю, мистеру Уолсу, его телефон в записной
книжке в холле, и в службу скорой помощи...
Джастина побледнела.
— Что случилось?
— Потом, потом расскажу... сейчас у меня просто нет времени...
— Нет, скажи...
Натянуто улыбнувшись, Лион скороговоркой пробормотал:
— Ничего страшного... Просто Уолтер, кажется, вывихнул лодыжку...
— Что?
— Я говорю — позвони нашему констеблю, мистеру Уолсу, и скажи, чтобы он
подъехал на заброшенное кладбище Петра и Павла... И в скорую помощь...
И Лион, от волнения не попадая в рукава плаща, побежал в гараж следом за
Молли...
А та, вспоминая страшные стоны брата, звериный оскал рельефного черепа на
стене, все торопила Хартгейма:
— Скорее, скорее...
В тот же вечер Уолтера поместили в университетскую клинику — к несчастью,
оказалось, что у него не только перелом ноги, но и сотрясение мозга и
множество сильных ушибов.
И что самое неприятное — подросток, падая с лестницы, зацепился за какой-то
крюк в стене и сильно распорол ногу; в ожидании помощи он потерял много
крови...
Через некоторое время, отложив все дела, Лион поехал в клинику — он хотел
навестить мальчика на следующее же утро, однако врачи сказали, что это
невозможно — такой визит может только повредить здоровью Уолтера, и Лиону
ничего более не оставалось, как согласиться.
Идя по больничному коридору, Лион пытался представить свой будущий разговор
с сыном; он даже не знал, что ему делать — то ли высказать порицание за
такой безрассудный и необдуманный поступок, то ли радоваться, что все
обошлось...
Дойдя до двери палаты, Лион в растерянности остановился.
Нет, все-таки не стоит ругаться — вспомни, каким ты был в четырнадцать лет!
Надо только дать понять, что он, Лион, никак не ожидал подобного поступка от
такого взрослого и самостоятельного человека, как Уолтер.
Но сделать это надо очень тактично — не надо сердиться, не надо
демонстрировать это Уолтеру.
Ведь бедный мальчик и без того настрадался!
Наконец, после всех этих раздумий, Хартгейм нажал на дверную ручку и зашел в
палату.
В нос ударил непривычно резкий запах лекарств — сразу же захотелось
чихнуть...
Зайдя в палату, Лион обнаружил, что там стоит только одна кровать.
Рядом с ней на медицинском столике находились какие-то замысловатые
диагностические приборы с осциллографами, на экране которых зеленая точка,
показывающая ритм сердца больного, выписывала некие постоянные замысловатые
траектории.
Рядом с койкой, на которой под тонким одеялом угадывались контуры
человеческого тела, стояла капельница — от нее к кровати шла прозрачная
трубочка, наполненная бесцветной жидкостью...
Лион подошел к постели и посмотрел на своего приемного сына — казалось, он
дремал.
Лицо его было довольно бледным, и это неприятно поразило Хартгейма — видимо,
Уолтер действительно потерял слишком много крови.
Голова подростка была перевязана; сквозь марлю кое-где выступала засохшая
темно-бордовая кровь... Губы пересохли, черты лица немного осунулись... Весь
вид мальчика говорил о перенесенных муках.
Под ногами Лиона заскрипела половица — Уолтер, подняв веки, заметил
вошедшего и слабо улыбнулся.
— Здравствуйте, Лион...
Хартгейм, присев рядом, поздоровался и спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
Мальчик слабо улыбнулся.
— Спасибо, уже лучше...
— Тебе было больно?
— Да, но я думаю, что мужчина должен уметь переносить боль, —
очень серьезно сказал Уолтер.
Лион на какое-то время замолчал — он смотрел на сына, и сердце его
наполнялось невыносимой, острой жалостью к этому подростку, в этот момент
ставшему ему родным.
Нет, все-таки, не стоит выказывать ему свое неудовольствие — не надо, может
быть, в другой раз...
Нет, нет, не надо...
Они немного поговорили о вещах посторонних, не имевших никакого отношения ко
вчерашнему происшествию.
Наконец Уолтер спросил:
— Как Молли?
— Нормально...
— А где она?
— Где и положено быть в это время девочке ее возраста — в
школе... — Хартгейм сокрушенно покачал головой. — Но ты, Уолтер,
боюсь, теперь не скоро пойдешь в школу...
Тот в ответ только вздохнул. Затем добавил:
— Да, что поделаешь...
— Скажи, а где тебе больше нравится жить — здесь, в Оксфорде, или в
Вуттене?
В Вуттене, небольшом городке в нескольких милях севернее Оксфорда,
располагался воспитательный дом, где Уолтер и Молли провели почти год.
— У вас, — ответил мальчик.
— Не думаешь отсюда бежать?
— Нет... Вы и об этом знаете?
Лион слабо улыбнулся.
— Ну да.
— Мистер Яблонски доложил?
— Да, он...
— Противный тип, этот мистер Яблонски, — заметил Уолтер, — не
люблю его...
— Я так понимаю, что эта нелюбовь была у вас взаимная, — сказал
Хартгейм, — он тоже не очень-то жаловал тебя...
— А что он говорил про нас с Молли?
— Сказал, чтобы мы были с вами построже... Пожестче, как он выразился.
— Ну, это единственное, что он умеет, — ответил Уолтер — лицо его
скривилось в нехорошей улыбке.
В это время в палату вошла медсестра, катившая перед собой тележку с
завтраком.
Приветливо поздоровавшись с Уолтером и с Лионом, она сверила все данные
осциллографа, отсоединила капельницу и провода, идущие от замысловатой
медицинской аппаратуры к телу больного и сказала:
— Уолтер, тебе сегодня значительно лучше... Можешь даже присесть... Но
постарайся не ходить... — она обернулась к Лиону. — Мистер
Хартгейм, проследите за ним, пожалуйста...
— Ну что вы, — замахал руками Лион, обрадованный тем, что Уолтеру
стало лучше, — я ведь не враг своему сыну...
Медсестра подкатила тележку к кровати и поинтересовалась:
— Сам позавтракаешь? Или, может, тебя покормить?
Уолтер, осторожно встав с кровати, придвинул к себе тележку с завтраком.
— Спасибо, я сам справлюсь...
Когда с едой было покончено, он, виновато посмотрев на Лиона, сказал:
— Был бы я немного умнее — завтракал бы сейчас дома...
Улыбнувшись, Хартгейм ответил:
— Есть такая хорошая пословица:
знал бы, где упаду, соломку бы
подстелил
... Ничего, не переживай, это еще раз подтверждает банальную
истину — на ошибках учатся... Хотя, — многозначительно добавил Лион
после недолгой паузы, — хотя, конечно же, лучше учиться на чужих
ошибках...
— Что ж, в следующий раз буду учиться на ошибках других, — с вялой
улыбкой согласился подросток.
— Следующего раза могло не быть... Скажи спасибо своей сестре...
— И вам — тоже.
— Мне-то за что?
— Никак не ожидал, что вы так скоро появитесь...
— Но ведь я — твой отец... — произнес Хартгейм и, тут же
запнувшись, добавил, — ну и что, что не родной, а приемный?
Они немного помолчали, после чего Лион неожиданно поинтересовался:
— Послушай, ты ничего не рассказывал мне про воспитательный дом...
— Хотите, чтобы рассказал?
— Если это не секрет, разумеется...
— Отчего же, — сразу подхватил тему мальчик, — никакого
секрета в этом нет...
— Почему ты бежал оттуда?
— А мистер Яблонски не рассказывал вам?
— Он говорил, что ты хотел бежать в Ольстер, чтобы примкнуть к ИРА...
Это правда?
Мальчик промолчал, и Лион по этому молчанию тут же заключил для себя, что
последнего вопроса ему не следовало задавать.
— Так ты расскажешь о воспитательном доме?
Уолтер отвел глаза.
— Лион, я все скажу вам... Только очень прошу — никому не рассказывайте
об услышанном...
Оказывается, у него есть какая-то тайна? И он собирается поверить ее ему,
Лиону, своему приемному отцу!
— Так обещаете? — спросил Уолтер, цепко вглядываясь в глаза Лиона.
Тот честно признался:
— Разве что Джастине... Ну, пойми, это моя жена, и у меня от нее нет и
не может быть секретов...
С минуту подумав, Уолтер решился:
— Ладно, но только Джастине... никому больше... Так вот, — он
поудобнее устроился на кровати, подложив под спину подушку.
— Наш воспитательный дом в Вуттоне, — начал он, — был если не
самым худшим в Англии то, во всяком случае, одним из худших...
III. ВУТТОН
Уолтер и Молли Государственный воспитательный дом в Вуттоне, небольшом провинциальном
городке, что расположен неподалеку от Оксфорда, был если и не самым худшим в
Англии, то, во всяком случае, одним из самых худших — во всяком случае,
считать его таковым были веские основания.
Основан этот воспитательный дом был почти сто двадцать лет назад, во время
медленного заката пышной, блестящей и кровавой викторианской эпохи, и с
самого первого дня его основания публика была тут далеко не блистательная;
как правило — дети спившихся колониальных чиновников, бедных младших
офицеров, убитых во многочисленных сражениях в Индии, Афганистане, Египте
или в Бирме, матросов, зарезанных в портовых притонах и погибших во славу Ее
Величества в морских сражениях, калек, доживавших свой век в домах
инвалидов, и просто отпрыски неблагополучных семей, которых родители по тем
или иным причинам не могли или просто не желали содержать.
В более поздние времена, уже в нашем веке воспитательный дом в Вуттоне
приобрел более чем недобрую и даже скандальную славу из-за того, что здесь
помещали детей осужденных на пожизненное заключение родителей, закоренелых
преступников, не только профессиональных террористов, таких, как Патрик
О'Хара, но и обычных уголовников или наркоманов — тех, у кого не находилось
никаких родственников, которые могли бы позаботиться о них.
Это казенное заведение пользовалось в небольшом провинциальном местечке
настолько устоявшейся скверной репутацией, что зачастую матери даже пугали
им своих непослушных детей (
не будешь слушаться, отдам в воспитательный
дом, к детям насильников, наркоманов и бандитов!
), И все достопочтенные
граждане городка предпочитали обходить это мрачноватое серое здание
стороной.
И неудивительно — по своим порядкам, по нравам, что царили там,
воспитательный дом в Вуттоне был скорее не
сиротским приютом
в
обыкновенном смысле этого слова, а чем-то вроде исправительной колонии или
какого-то подобного заведения — и лишь его статус не позволял вводить тут
жестокие порядки, свойственные для подобного рода учреждений.
В качестве воспитателей в нем обычно работали те, кто по каким-либо причинам
не мог устроиться в иное, более приличное место: изгнанные с прежней службы
педагоги, те, кому при увольнении было отказано в рекомендациях для
следующего места работы, а также иммигранты, которые не могли подыскать для
себя ничего более подходящего.
А в последнее время здесь появилось много отставных офицеров, которые,
разумеется, сразу же начали наводить среди воспитанников чуть ли не
армейские порядки с неизбежными наказаниями за малейшую провинность,
рукоприкладством, грубой площадной руганью и всем тем, что штатские
брезгливо именуют
солдафонщиной
.
Директор этого заведения, равно как и почти вся администрация и воспитатели,
как правило, смотрели на подобные вещи сквозь пальцы — для оправдания
грубости и жестокости у них всегда был наготове серьезный, как им казалось,
аргумент:
— Вы бы только знали, дети каких отпетых негодяев подчас попадают сюда!
Нет, нет, что вы — с ними нельзя иначе, любое хорошее отношение не исправит
их, а только развратит до мозга костей.
Впрочем, многие воспитанники были развращены и испорчены настолько, что
развращать и портить их далее было уже просто некуда — а многие мальчики и
девочки из
благополучных
семей, по каким-либо причинам попавшие сюда,
через несколько лет превращались в отпетых негодяев.
Справедливости ради следует отметить, что из стен воспитательного дома
Вуттона выходили не только насильники, убийцы и разного рода преступники: на
специальных занятиях в мастерских тут готовили рабочих и работниц для
производства.
Но, как бы то ни было, каждый год отсюда кто-нибудь бежал, иногда, очень
редко — не по одиночке, а по несколько человек сразу, однако беглеца или
беглецов после непродолжительных поисков ловили, примерно наказывали, чтобы
другим неповадно было, и возвращали в воспитательный дом.
Правда, ловили далеко не всех — те, кому удавалось скрыться безнаказанным,
пополняли армию бродяг, вливались в коммуны хиппи, становились членами
молодежных банд, торговали на улицах пролетарских районов наркотиками и
подчас сами становились жертвами преступников, а порой — жертвами
сексуальных домогательств и рано или поздно оказывались в тюрьме или в
исправительной колонии.
Жаловаться на порядки, царившие в воспитательном доме, было некому — во
всяком случае, администрация этого заведения, узнав о жалобщике, начинала
настоящую травлю несчастного, и он, как правило, переводился в какой-нибудь
другой воспитательный дом, еще хуже этого, или же выходил после этого
заведения с такой страшной характеристикой, что вряд ли мог рассчитывать на
что-нибудь путное в жизни...
Да и жаловаться здесь было не принято — по многим причинам — надо отметить,
что жалобы и жалобщики отнюдь не приветствовались самими воспитанниками.
Таковы были порядки в этом заведении — они во многом были скорее тюремными,
и для завершения сходст
...Закладка в соц.сетях
