Жанр: Любовные романы
Лазурный берег
...dash; Знаешь что... Я скажу тебе больше... Только обещай, что ты будешь
смеяться надо мной...
Как — у Лиона, оказывается, есть секреты от меня? У него есть что-то такое,
что мучит его — кроме вопроса об усыновлении, разумеется?
Вот уж не думала. Во всяком случае, он не производит впечатления
издерганного внутренними противоречиями человека...
Хотя...
За последнее время Лион очень переменился... Очень.
Стал более сдержанным, менее категоричным...
Глядя на него, видишь уже не самоуверенного в себе чиновника, каким он был
еще несколько лет назад, а мятущегося, неуверенного в себе, слабого
человека...
Да, теперь это — не та пунктуальная немецкая колбаса в неизменном кожаном
пальто
, каким он однажды показался Джастине, а слабый человек, не знающий,
как ему жить дальше...
С тех пор, как погибли бедные девочки...
О, Боже — лучше не вспоминать...
— Послушай, Джастина, — произнес Лион, понизив голос до
доверительного шепота, — не знаю, как ты к этому отнесешься... Но я
скажу честно: мне хотелось бы, чтобы мы усыновили двоих...
— Двоих?
Он кивнул.
— Ну да... А почему это тебя так удивляет? — спросил Лион, глядя
горячим взором ей прямо в лицо.
Джастина передернула плечами.
— Ну, честно говоря, раньше ты мне не говорил... — она поджала
губы. — А почему двоих?
Лицо Лиона напряглось, черты лица его мгновенно заострились.
— Понимаешь ли, — начал он, — Господь одарил нас двумя
детьми...
Джастина прищурилась, чтобы не расплакаться — внезапно острая жалость
иголками пронзила ее сердце, ее мозг, все ее существо.
Отвернувшись, она отдышалась и, поправив прическу, произнесла:
— Да... Да, Лион, продолжай, я слушаю тебя...
— Я говорю, что Господь наградил нас двумя детьми... И ему же было
угодно отнять их у нас...
Джастина вздохнула.
С минуту помолчав, он уже не так возбужденно добавил:
— И теперь наш долг — воспитать двоих детей взамен Элен и Барбары...
Джастина, ни слова не говоря, медленно прошлась по комнате.
Подошла к книжным стеллажам, отодвинула стекло, принялась смахивать с
книжных корешков несуществующую пыль.
Лион терпеливо молчал.
— Я тоже так думаю, — выпалила Джастина неожиданно для самой
себя. — Да, Лион...
Она задвинула стекло, включила телевизор и уселась на свое прежнее место.
По телевизору в это время показывали выпуск последних известий.
Диктор, сухопарый джентльмен лет сорока пяти, глядя прямо в объектив камеры,
говорил:
— К сожалению, в последнее время терроризм все более и более
захлестывает Британские острова... Джастина и Лион, как по команде,
прекратили беседу, переключив все свое внимание на экран.
Комментатор продолжал — спокойно и бесстрастно; наверное, только британские
телекомментаторы способны рассказывать о самых ужасных вещах таким
невозмутимым голосом:
— Так, только что получено известие: в одном из пабов, расположенных в
Лондоне, неподалеку от стадиона
Уэмбли
, была взорвана бомба. Взрыв
произошел после окончания международного футбольного матча между сборными
Англии и Северной Ирландии, и в пабе в это время было довольно много
посетителей. Семь человек погибло, двадцать четыре получили ранения
различной степени тяжести. Полиция ведет следствие. Предполагается, что это
— дело рук ирландских экстремистов из Ирландской Республиканской Армии...
Это уже второй террористический акт, совершенный на островах за последнюю
неделю...
На экране появились кадры полицейской хроники: развороченные взрывом
автомобили, паб, из дверей которого вырывались языки пламени, пожарные
машины, стоявшие рядом, пожарники, направляющие из рукава струю пены в
сторону огня, медицинский микроавтобус с поднятой дверью — в него задвигали
носилки, укрытые черным полиэтиленом — из-под него высунулась белая рука,
как показалась Джастине, с оторванными пальцами...
На экране вновь появился комментатор.
— Ну, а для тех, кого больше интересуют новости спорта, сообщаем: матч
между сборными Англии и Северной Ирландии носил принципиальный и жесткий
характер. Англичане победили со счетом один-ноль. Любителям статистики
сообщаем, что единственный гол на счету игрока английской команды Томаса
Платта...
Нет, вечером такие вещи решительно невозможно смотреть!
Щелкнув кнопкой дистанционного управления, Джастина выключила телевизор.
— Сегодня на репетиции
Юлия Цезаря
мне почему-то приписали
экстремистские устремления, — произнесла она, криво улыбаясь.
Она решила резко переменить тему — тем более, что кадры последствий взрыва
произвели на нее более чем тягостное впечатление.
Лион обернулся.
— Тебя что — обвинили в причастности к международному терроризму?
— Ну, не совсем так... Один из моих студийцев, сын депутата верхней
палаты парламента, почему-то решил, что коли я — ирландка, то в таком случае
непременно должна сочувствовать ИРА...
— Ты серьезно? — с преувеличенным любопытством спросил Лион.
Она закивала головой.
— Да. Представь себе.
Лион вновь потянулся за своей папкой.
— Кстати, — многозначительно произнес он, — тут есть двое
детей, отец которых осужден на пожизненное заключение за участие в
террористических актах...
Джастина удивленно посмотрела на мужа.
— В террористических актах?
— Да, это действительно террорист... Между прочим, вина его целиком и
полностью доказана...
— Кто он?
— Может быть, помнишь — два года назад... Нашумевшее дело Криса
О'Коннера?
— Попытка взорвать
Боинг
в аэропорту Хитроу? — тут же отозвалась
Джастина, обладавшая цепкой памятью на события.
— Да, она самая...
Лион вновь раскрыл папку.
— Уолтер и Эмели О'Хара, — принялся читать он, — дети Патрика
О'Хары... Мальчику четырнадцать, девочке двенадцать лет. Мать погибла
несколько лет назад при загадочных обстоятельствах — правда, это случилось
еще до того, как отец вступил в конфликт с законом. Патрик, изобличенный в
связях с террористами, получил пожизненное заключение. Теперь Уолтер и Молли
воспитываются в детском приюте неподалеку от Оксфорда...
Прищурившись, Джастина спросила:
— Предлагаешь усыновить... и удочерить их?
— Но ведь нельзя одного ребенка взять, а другого — оставить!
— Конечно... — согласилась она и прикусила губу. — Значит —
предлагаешь усыновить и... и удочерить и Уолтера, и Молли?
Отложив документы, он ответил:
— Я ничего не предлагаю... Я хочу узнать твое мнение на этот счет...
Да, теперь предложение Лиона, казавшееся Джастине сперва каким-то
абстрактным, принимало куда более конкретные очертания.
Ведь одно дело — решиться на вмешательство в судьбу какого-то ребенка
теоретически, а совсем другое — когда ты уже знаешь, кто он такой и
представляешь себе: каков он?
А тем более — двое детей, брат и сестра.
Тяжело вздохнув, Джастина произнесла:
— Послушай, Лион...
Он подался всем корпусом вперед, напряженно ожидая, когда Джастина выскажет
все, что думает по этому поводу.
Неожиданно улыбнувшись, она предложила:
— Мы все вечера проводим дома, как затворники...
Лион отпрянул — он никак не мог ожидать от жены в столь ответственный, можно
сказать — торжественный момент такой легкомысленной фразы.
Причем тут вечера, которые они проводят дома?
Какое они имеют отношение к этому очень серьезному разговору?
Однако он не мог ничего не ответить.
— Хочешь что-то предложить?
— Может быть, сегодня выберемся куда-нибудь? — спросила Джастина.
— Например...
— В какое-нибудь уютное кафе... Просто поужинаем вместе...
— Поужинаем? — с сомнением в голосе спросил Лион, словно ища в
этом неожиданном предложении супруги какой-то иной скрытый смысл.
Она простодушно взглянула ему в глаза.
— Ну да...
— Хорошо, — произнес он. — Только я не слишком хорошо знаю
Оксфорд...
— Тут по дороге в колледж святой Магдалины есть одно кафе...
Когда они вышли из дому и ступили на тротуар, утопавшая в вечерней синеве
улица была пустынна. Огромные витрины магазинов еще не померкли, призывно
сверкали электричеством вывески многочисленных пабов, закусочных, ночных
магазинов и кафе, но людей почти не было — большинство оксфордцев такое
время суток предпочитали проводить дома.
Что ж:
мой дом — моя крепость
.
Британцы всегда остаются британцами.
Светящиеся окна домов были погребены броней спущенных изнутри жалюзи — через
редкие щели сочился желтый электрический свет.
В городе было тихо или почти тихо — лишь изредка эту тишину нарушал шум
проезжавшей автомашина. Разноцветное неоновое сияние негаснущих реклам
заливало рельефные камни булыжной мостовой. Серебристо-зеленый туман
медленно и неотвратимо опускался на город.
Лион взял прохладную руку Джастины и сунул ее в карман своего плаща.
Когда большая часть пути до кафе, которое в тот вечер облюбовала Джастина,
уже была пройдена, Лион вполголоса спросил:
— Устала?
Его спутница покачала головой и улыбнулась.
— Нет, что ты...
— Меня беспокоит твой утомленный вид... Наверное, эта студия отнимает у
тебя столько сил...
— Не больше, чем в свое время отнимала сцена, — сухо ответила
Джастина.
— Но, наверное, и не меньше... Показывая на раскрытые двери ночных
кафе, мимо которых они проходили, Лион спрашивал:
— Не зайти ли нам туда?
Джастина отрицательно качала головой.
— Нет... Здесь собираются студенты... А я хочу просто посидеть... Чтобы
никого не видеть — понимаешь? Наверное, я действительно очень устаю...
Он кивнул.
— Да...
Наконец они подошли к тому самому кафе, где Джастина уже дважды была в
течение сегодняшнего дня.
Наискосок располагался небольшой парк — с аккуратно, в чисто английском
стиле подстриженными газонами, с кустами, которым изощренная рука садовника
придала форму шаров, пирамид, конусов и еще каких-то фигур, названий которых
Джастина не знала, с площадками для игры в гольф и крикет, со
свежепокрашенными садовыми скамейками.
Этот парк выглядел тихим островком среди каменных потоков улиц. Глухо шумели
деревья на ветру. Кроны их терялись во мгле.
Коротким движением головы кивнув в сторону парка, Джастина предложила:
— Может быть — посидим? Лион замедлил шаг.
— Мы, кажется, собирались вместе поужинать в каком-то кафе...
Она небрежно махнула рукой.
— Это всегда успеется...
— Как знаешь...
Они быстро нашли свободную скамейку и уселись.
Вечер был довольно прохладный, и потому Лион участливо поинтересовался:
— Ты не замерзла?
— Нет, нет...
Вокруг фонарей, стоявших вдоль аллеи по краю тротуара, сияли дрожащие
оранжевые электрические нимбы. В сгущавшемся тумане началась сказочная,
фантастическая игра света. Ночные насекомые, охмелевшие от ароматов,
вылетали из липовой листвы, кружились вокруг фонарей и тяжело ударялись об
их влажные матовые стекла.
Туман преображал все предметы, как бы отрывая их от земли и поднимая куда-то
вверх.
Огромное строение университетской церкви Святой Анны, расположенное
неподалеку, как будто плыло по черному зеркалу асфальта, точно океанский
пароход с ярко освещенными иллюминаторами; серая тень величественного
Мертеновского колледжа, стоявшего через несколько кварталов от них,
превращалась в призрачный парусник с высокими мачтами, терявшимися в серовато-
красном мареве света. А потом сдвинулись со своих мест и поплыли караваны
домов напротив...
Они сидели рядом и молчали — казалось, они понимали друг друга и без слов...
В этом тумане все было нереальным — и им почудилось, что они тоже как-то
расплываются, тонут в призрачном мерцающем свете.
Лион медленно повернул голову и посмотрел на Джастину — яркий свет уличного
фонаря отражался в ее широко раскрытых глазах...
— Сядь поближе, — произнес он, — а то туман унесет тебя...
— Не унесет... И я знаю почему.
Она повернула к Лиону лицо и как-то загадочно улыбнулась...
Рот Джастины был полуоткрыт, зубы мерцали, большие глаза смотрели на Лиона в
упор...
— Почему же?
— Потому что ты рядом... А пока ты рядом, со мной ничего не может
произойти...
Но ему в этот момент почему-то показалось, что она вовсе не замечает его,
что ее улыбка и взгляд скользят куда-то мимо, туда, где продолжалось это
серое, серебристое течение; будто бы она слилась с шелестом листвы, с
каплями влаги, стекающими по шероховатым стволам, будто бы она ловит темный,
неслышный для обычного человеческого уха голос за деревьями, за всем этим
призрачным, ирреальным миром, будто бы сейчас она встанет и пойдет сквозь
этот серебристый туман, бесцельно и уверенно, туда, где ей слышится темный и
такой таинственный призыв земли к жизни.
— Пока мы рядом с тобой, Лион...
Лицо Джастины, такое красивое и выразительное в этот момент, просияло лаской
и нежностью, оно расцвело в сверкающей тишине...
Он нежно погладил ее руку.
— Спасибо...
А серебристый туман все клубился вокруг скамейки. Из его рваных клочьев
торчали окруженные оранжевыми нимбами уличные фонари.
Лион медленно снял с себя плащ, и они вдвоем укрылись им...
Город потонул, исчез, как-то совершенно незаметно растворился в тумане...
Ни Джастина, ни Лион не могли сказать, сколько они просидели так — минуту,
полчаса, час... А может — целую вечность? Наконец Джастина тронула Лиона за
руку.
— Пошли...
Лион поднялся.
— Пошли...
Она, взяв его под руку, улыбнулась.
— Ты не обиделся на меня?
Удивленно посмотрев на жену, Лион спросил:
— За что же?
— Ну, хотя бы за то, что я так... — она замялась, словно
подыскивая какие-то нужные выражения; впрочем, Лион и без того знал, что
именно она поставит себе в вину. — Ну, думаю, неожиданно для тебя,
захотела посидеть в парке...
Лион вздохнул.
— Женщины всегда непредсказуемы, — произнес он, — а ты...
Он не договорил, но Джастина поняла его прекрасно — они ведь тысячу лет
знали друг друга! А если так — то зачем слова? Все и без них понятно...
— Но ведь я слишком уж непредсказуема! — воскликнула Джастина
таким тоном, будто бы вела речь не о себе самой, а о какой-то другой
женщине.
— Все женщины более или менее непредсказуемы, — повторил Лион
философским тоном.
— Более или менее? — переспросила она и с усмешкой посмотрела на
мужа.
Более или менее... Менее или более. Только одни более, а другие — менее... В
этом вся разница. После этого они надолго замолчали. Первым прервала
молчание Джастина.
— Мне почему-то захотелось вот так посидеть, — произнесла она,
словно оправдываясь.
— Я понимаю...
Джастина обернулась и искоса пристально посмотрела на своего мужа.
Нет, как он все-таки изменился!
За последние два года Лион как-то осунулся, взгляд его — так, во всяком
случае, часто казалось Джастине — теперь был подернут какой-то пеленой,
будто бы глаза его постоянно слезились, как у старика.
Может быть, это действительно были слезы, а Джастина не обращала на них внимания? Никто не знает...
Ей почему-то стало очень жаль своего мужа — ведь он, если разобраться, так
одинок! Она обняла его и чмокнула в щеку.
— Не обижайся...
— Обижаться? А с чего это ты взяла, что я обижаюсь, Джастина?
Она улыбнулась.
— Значит, мне просто показалось... Неожиданно Лион произнес:
— Главное в нашем возрасте — ни о чем не жалеть... Когда ни о чем не
жалеешь — это, наверное, и есть счастливая старость...
Она уже как-то раз слышала от него эти слова — они показались ей загадочными
и нелепыми.
Джастина как не поняла тогда, так не поняла и теперь, что же именно имеет в
виду Лион, однако не стала переспрашивать...
Спустя несколько минут они уже сидели в том самом кафе, которое облюбовала
утром Джастина.
Это было среднее кафе — не слишком фешенебельное, без обилия массивной, так
давящей на психику лепнины, позолоты, тяжелых светонепроницаемых бархатных
портьер и до зубной боли хрустящих от крахмала скатертей; но и не самое
бедное — во всяком случае теперь, поздно вечером, оно показалось Джастине
даже более привлекательным, чем во время двух первых посещений.
Днем это заведение было чем-то вроде закусочной, но к вечеру преображалось —
в вечернее время здесь, как правило, уже не было студентов, назначающих
свидания своим возлюбленным, полусумасшедших поэтов и случайных людей, вроде
того типа, которого Джастина наблюдала утром.
В вечернее время тут собиралась солидная публика — во всяком случае, нечего
было думать, чтобы прийти сюда в свитере и в джинсах.
Вот и в этот вечер здесь было, как и всегда по вечерам, довольно многолюдно.
Женщины со своими кавалерами (среди последних было много американских
туристов) сидели на высоких табуретках у стойки, уединялись за столиками, на
которых по-домашнему горели неяркие лампы в зеленых матерчатых абажурах,
стояли в проходах, — пили очень хорошее вино или эль местного
производства, не спеша курили и весело болтали о чем-то своем.
Гарсон — все тот же, который интересовался, по какой причине Джастина не
пьет их кофе, бесшумно подошел к столу.
Наклонив голову, он произнес:
— Слушаю вас...
Он протянул меню и карту вин.
— О, я целиком и полностью доверяюсь вашему вкусу... И мой муж тоже,
надеюсь...
Лион, немного застенчиво улыбнувшись, встряхнул головой.
В свое время, еще в первые недели знакомства с Джастиной и, особенно — в их
медовый месяц, ему очень нравилось появляться с ней в людных местах по
вечерам.
Да, Джастина была знаменитостью — ее узнавали на улицах, у нее просили
автографы.
(Правда, любители автографов иногда отравляли им существование своей
назойливостью, но с их присутствием приходилось мириться; и Джастина, и Лион
смотрели на этих ненормальных, как на неизбежное зло).
Но не это тешило тщеславие Лиона — рядом с ним была красивейшая женщина, на
которую обращали внимание, точнее — которая сама обращала на себя внимание,
и всякий раз, ловя восхищенный взгляд, направленный в ее сторону, Лион
ощущал нечто вроде самодовольного удовлетворения собственника.
Ему всегда было приятно, когда Джастина говорила:
мой муж...
Гарсон стоял в ожидании заказа.
— Мы хотим приятно провести этот вечер, — доброжелательно
обратилась к нему Джастина, — перекусить, выпить немного вина... А что
именно — целиком и полностью на ваше усмотрение...
— Спасибо за доверие, миссис Хартгейм, — улыбнулся он.
Ни Джастину, ни, тем более, Лиона, не удивило то обстоятельство, что гарсон
знает ее.
— Могу предложить отличные свежие устрицы, — начал перечислять
гарсон, — если вы не вегетарианцы...
— Нет, нет...
— ...а также утку по-лионски, салат... Ну, и бутылочку шабли...
— Утку по-лионски? — оживился герр Хартгейм, — о, если
Джастина ужинает вместе с Лионом, это придется очень кстати...
Джастина протянула гарсону уже ненужные меню и карту вин.
— Хорошо, пусть будет по вашему...
Спустя некоторое время, когда ужин был съеден, Джастина неожиданно
предложила:
— Может быть, потанцуем?
На небольшом помосте в конце зала играл классический джаз-банд, а певица,
полногрудая мулатка, старательно копируя манеру Эллы Фицжеральд, пела
тягучий сверхмедленный блюз и раскачиваясь в такт музыке.
— Так потанцуем?
Лион поморщился.
— Что-то не хочется...
— Вот как? А мне всегда казалось, что ты любишь танцевать...
— Времена меняются, а вместе с ними — и вкусы, и пристрастия, —
нехотя произнес Лион. — То, что привлекало вчера, теперь не вызывает
никаких эмоций... Что я могу с собой поделать?
Прищурившись, словно от яркого света (хотя свет в зале был приглушенный и
отнюдь не яркий), Джастина спросила:
— Это относится и к людям?
— Отчасти.
— Значит, и ко мне?
Лион сделал обиженное лицо.
— Я этого не говорил...
— Но мне показалось...
— Я только сказал, что теперь, с возрастом, я иногда ощущаю себя
несколько мудрее, что ли... Во всяком случае, теперь я не стал бы делать
многого из того, что делал когда-то...
Она, состроив нарочито-сосредоточенную гримасу, поинтересовалась:
— И не женился бы на мне еще раз?
— А ты бы согласилась вторично на мое предложение? — неожиданно
спросил он.
Она неопределенно пожала плечами.
— Разумеется... Если бы ты вновь сделал мне его... Так сделал бы?
Признайся, Лион — ты ничуть не жалеешь о том, что мы вместе?
Он улыбнулся.
— Нет, нет... Что ты, Джастина, к чему ты спрашиваешь меня об этом?
Джастина отвернулась.
И для чего это я его мучаю?
Почему так часто терзаю его глупыми и назойливыми вопросами?
Неужели я и сама не знаю, что он любит меня, что он верен мне...
Ведь знаю, что любит.
И — как любит!
Дай Бог каждой современной женщине быть так любимой своим мужем!
Однако, следуя какому-то непонятному импульсу, она продолжала допытываться:
— Ты не ответил на мой вопрос...
Отодвинув тарелку, он произнес:
— Женился бы... И во второй, и в третий... И в сотый раз...
Она удовлетворенно помолчала, а затем спросила:
— Но ведь ты сказал, что разочарован...
— Я не говорил этого. Я сказал только, что ко многому из того, что
раньше мне нравилось, я теперь испытываю лишь безразличие...
Наконец, словно вспомнив, что первоначально речь шла совсем о другом, она
повторила:
— Так что — как насчет потанцевать?
Лион вздохнул.
— Я слишком стар для этого...
Тонкие изогнутые брови Джастины удивленно поползли вверх.
— Для чего?
— Для танцев, — последовал ответ.
— Как — ты действительно зачисляешь себя в старики? — неподдельно
удивилась она.
Он передернул плечами.
— А кто же я еще? — он наклонил голову — в густых волосах его
блеснула седина. — Да, дорогая моя, я уже стар... И не скрываю этого...
— Ну, во всяком случае, ты не такой глубокий старик, каким хочешь
казаться...
— Но ведь и не молодой... — в тон Джастине ответил Лион.
Это скрытое, но упорное нежелание Лиона соглашаться с ней начинало понемногу
злить Джастину.
А Лион все тем же ровным и бесстрастным голосом продолжал:
— Дорогая... Мне не может нравится то, чего я не понимаю...
— Это ты о чем?
— Успокойся — о танцах...
— Я и так спокойна, — сухо произнесла Джастина, сдерживая себя.
— Танец, что там ни говори — это прежде всего близость... И я понимаю
джентльменское правило: если мужчина пришел в дансинг или в ресторан без
дамы, и ему непременно захотелось потанцевать, он, подойдя к мужчине с
женщиной, прежде всего спрашивает у кавалера, не против ли тот, если он
пригласит на танец его даму... Так сказать — не против ли близости — пусть
даже и мимолетной, призрачной — с его женщиной...
— Ты рассуждаешь, как фельдфебель, — нахмурившись, произнесла
Джастина и после непродолжительной паузы тут же добавила: — как прусский
фельдфебель.
Несомненно, Лион понял колкость супруги и ее скрытый смысл, однако ничуть не
обиделся.
— Знаешь, — произнес он, — когда в сорок третьем году я
сказал примерно то же самое в казарме, наш взводный — кстати, в отличие от
меня, самый настоящий прусский фельдфебель — поднял меня на смех. Он сказал,
что я рассуждаю, как гнилой философ...
— Короче, — категорично сказала Джастина, — короче, как я
поняла, ты отказываешь мне...
— В чем же?
— В приглашении на танец.
— Во-первых, приглашение последовало от тебя, — спокойно парировал
Лион.
— А во-вторых?
— А во-вторых тебе, herzchen, я
...Закладка в соц.сетях
