Жанр: Любовные романы
Любовник
...т другого. У него, значит, имеются
свои вкусы. А я хлопочу вокруг него, намазываю хлеб, меняю тарелки. Сама
себя не узнаю. Не припомню человека, за которым бы я так ухаживала, да и не
будет такого. Я вся вспотела, черт возьми. О его сходстве с Игалом я уже
совсем забыла. Это мне, наверно, показалось. Теперь, в своей грязной одежде,
он выглядел взрослее, можно было даже заметить слегка пробивающиеся усики и
признаки бороды. Ест он в свое удовольствие: может себе позволить, такой
тощий. И чувствуется в нем какое-то спокойствие, хотя и краснеет каждую
минуту, просто так, без всякого повода. Вежливо сказал
спасибо
, но на самом-
то деле он, конечно, ненавидит нас не меньше, чем все остальные. Но почему?
Черт возьми, что мы им сделали? Чем ему так уж плохо? И вдруг я спросила
его, так прямо и спросила, сильно ли они ненавидят нас. Он растерялся, стал
бормотать что-то невнятное, говорит мне, что после войны, когда они немного
победили нас, — уже не так сильно. Победили нас? Немного? Совсем
обалдели.
Но мне мало такого общего ответа. Пусть скажет, а он лично ненавидит нас? И
вообще, что он думает на самом деле. Тогда он сказал, что лично он не
чувствует ненависти, и посмотрел мне прямо в глаза, ужасно покраснев.
Я почему-то поверила ему...
Зазвонил телефон. Это была Оснат. Я сказала, что ко мне нельзя сейчас
прийти, и она прямо вся зашлась от любопытства. Пристала с расспросами, пока
не выяснила все подробности, и очень удивилась, когда узнала, что это всего-
навсего мальчишка-араб, папин рабочий, хотя я и сказала ей, что он довольно
симпатичный.
Он тем временем кончил есть, но продолжал сидеть, как прилип к стулу. Я уже
заметила, что по своей воле он с места не сдвинется, куда посадили, там и
сидит. Пора бы ему уже подняться, — как говорит Шварци, с полной
ответственностью проявить личную инициативу. Я сказала ему:
— Можешь идти, папе ты больше не нужен, возвращайся домой, увидишься с
папой уже в гараже.
Он быстро вскочил, взял сумку с пижамой, собирается уйти. Я не думала, что
так скоро. Пожалела, что не пригласила Оснат посмотреть на него и послушать,
как он читает стихи. Я спросила, знает ли он, где остановка автобуса, но он
сказал, что пойдет пешком. И вдруг, не знаю почему, мне стало жаль его, он
казался таким несчастным в своей запачканной рабочей одежде — так вот
поплетется по ухоженному Кармелю совсем один, пока не дойдет до своей
деревни, черт знает где она находится. Вдруг стало мне грустно от мысли, что
вот он уйдет сейчас и я больше никогда не увижу его, а он превратится во
взрослого и тупого араба, похожего на всех этих рабочих-арабов вокруг, и
женится на какой-нибудь темной арабке... И я сказала ему:
— Подожди минутку, я провожу тебя, — потому что мне хотелось
показать ему, как можно спуститься с Кармеля по лестнице посредине горы,
пусть понаслаждается приятной прогулкой в такой чудесный день.
Немножко странно было идти с рабочим в субботний день по центру Кармеля,
мимо кафе, переполненных нарядными людьми, еще хорошо, что он выше меня
ростом. Я показала ему лестницу и даже начала вместе с ним спускаться. Вдруг
мне пришла в голову дурацкая мысль, а может, он вообще женат, черт их знает,
когда они там женятся. И я спросила его так, между прочим, и поняла, что
нет. Мы продолжали спускаться между кустарником и цветами, пока не
наткнулись на Игала Рабиновича и Цахи, которые поднимались навстречу. Они
немного удивились, увидев меня с ним. И я подумала:
Сколько же мне
провожать его? До его деревни?
— и рассталась с ним. Как-нибудь сам
доберется, найдет дорогу. И правда, он сразу же исчез внизу, в вади. Я
остановилась немного поболтать с ребятами, и мы вместе поднялись наверх. Я
думала, мы посидим в каком-нибудь кафе, но они торопились на баскетбольные
соревнования. Молокососы! Решила заглянуть к Тали, но ее мама, как всегда,
не знала, куда она пошла, как будто ей и дела нет. От Тали я направилась к
Оснат, но там вся хамула уже восседала за обеденным столом. Я бы ничего не
имела против, если бы и меня пригласили, но так и не дождалась. Вернулась
домой, и квартира показалась мне вдруг ужасно тихой. В рабочей комнате
лежали его сложенные простыни и одеяло. Все на своем месте. Люди даже не
представляют себе, как тоскливо быть единственной дочкой. Тоска и какая-то
опустошенность навалились на меня. Вся моя энергия ушла на приготовление
этого дурацкого завтрака. Небо заволокло облаками, прощай, ясный день, снова
хмурится. Я села за стол и съела весь оставшийся шоколад. Смотрю на кучу
грязной посуды, стоящей передо мной. Посидела так, встала и быстро ушла,
чтобы настроение не испортилось еще больше. Захотелось что-нибудь почитать,
только что-нибудь стоящее, а не эти дурацкие газеты с их угнетающими
сообщениями. Я вспомнила, как вчера он, сидя в темноте на кончике кресла,
декламировал
Мертвецов пустыни
, и стала искать книгу стихов, решила
перечитать. У меня на столе всегда лежали
Звезды за окном
Альтермана, но
вот уже несколько недель, как книга исчезла. Тогда я, делать нечего, взяла
Бялика. Книга была открыта на
Мертвецах пустыни
, может быть, я наконец
пойму, почему эту поэму считают такой великой.
Слышу, как мама с папой входят в квартиру, быстро сбрасываю туфли и
забираюсь в кровать, укрываюсь одеялом, чтобы они не приставали ко мне. Они
были усталые и сердитые — ничего не нашли. Мама увидела бардак на кухне и
сразу же явилась в мою комнату.
— Что это за посуда на кухне? Не могла вымыть?
— Это не от меня. Это от вашего араба.
— Ему понадобилось столько посуды для завтрака?
— Представь себе... Это очень развитой араб, ты могла в этом убедиться
еще вчера вечером.
Она осуждающе посмотрела на меня, но я подняла книгу, чтобы прикрыть лицо, и
продолжала читать.
Тихо. Пустыня застыла в своем одиноком покое...
Адам
Я был полон надежд. Не сомневался, что теперь найду его, нападу на его след.
Мне не хотелось терять ни минуты. Ася оделась, Наим еще спал. Я
проинструктировал Дафи, которая уже проснулась, что сказать ему и что с ним
делать, и мы вдвоем поехали в Димону на поиски его дяди. Был ясный субботний
день, на дорогах полно машин. Вот уже пять лет не были мы в Негеве, приятно
было видеть новые дороги, незнакомые, вновь возникшие поселки. Адреса я не
знал, только имя — Габриэль Ардити. То самое имя, которое выдавал все время
армейский компьютер, и, как выяснилось, не без причины. Это оказался его
дядя, может быть, у него он и скрывается. Я думал, Димона — это маленький
поселок, а выяснилось — цветущий город посреди пустыни. Мы не знали, с чего
начать. Густонаселенные кварталы тянулись бесконечной чередой. Но люди здесь
жили приветливые и гостеприимные, все старались нам помочь. Один знает
одного Ардити, другой — другого. Водили нас от одного Ардити к другому, пока
не пришли к тому, которого мы искали. Он как раз обедал, открыл нам дверь с
вилкой в руке. Тут ждало нас разочарование. Я рассказал ему вкратце, в чем
дело. Он посмотрел на нас подозрительно. Во-первых, не поверил, что бабушка
еще жива. Вы ошибаетесь, настаивал он, бабушка Габриэля, мать его матери,
умерла сразу же после возникновения государства, ему ли не знать. Уже тогда
она была древней старухой. Мы, наверно, говорим о другой бабушке или о
старой тетке. О Габриэле он знал очень мало. Слышал, что несколько лет тому
назад он уехал в Париж к своему отцу, и не слышал даже, что он вернулся.
— И вы тоже принадлежите к семье? Ведь вы же ашкенази...
Никакого от него толку. Даже не пригласил нас в дом. Только дал нам адрес и
имя другого родственника, двоюродного брата отца Габриэля, который
поддерживал с ними связь. Может быть, он знает.
Было уже слишком поздно ехать в Иерусалим. Небо стало хмуриться. Мы
вернулись в Хайфу. Наима уже не было, Дафи пребывала в мрачном настроении. Я
почему-то беспокоился о старухе, поехал к ней, рассказал о нашей поездке, не
упомянул, конечно, о том, что он считает ее умершей, сказал, что получил от
него сведения о двоюродном брате отца Габриэля. Она вспомнила его. А, этот
старый дурак. Попробуй, почему нет.
Назавтра в полдень я поехал в Иерусалим на поиски. На этот раз у меня был
точный адрес. Но там жила другая семья. Мне сказали, что действительно жил
тут старик, но три года тому назад он переехал к своей дочери в Рамат-Ган.
Найти его нелегко, потому что его дочь с мужем за последние годы трижды
сменили квартиру, переезжая каждый раз в более шикарную. В конце концов
добрался я и до них. Старика не было дома. Он пошел в клуб для престарелых.
Я долго ждал и тем временем беседовал с его внуками. Уже из разговора с ними
я понял, что Габриэль ничего не сообщал им о себе. Но все-таки мне хотелось
поговорить с ним. Наконец он пришел и очень обрадовался, узнав, что кто-то
ждет его. Я начал выспрашивать... Он сразу отверг даже мысль о том, что
бабушка жива. Мой рассказ о том, как она лишилась памяти, а потом вновь
обрела ее, не переубедил его. Он стал спорить со мной, утверждая, что я что-
то перепутал, он уверен, в сорок восьмом, еще до объявления об образовании
государства, за несколько дней до этого, она умерла. Ему даже смутно
припоминается, что он был на ее похоронах в осажденном Иерусалиме. Его
уверенность невозможно было поколебать. Я сказал ему:
Хотите, я сейчас же
отвезу вас к ней
, но он истерически рассмеялся:
Нет, спасибо, в моем
возрасте, да еще на ночь глядя, навещать мертвецов?
Габриэля он помнил ребенком. Отец приводил его к ним, но потом их семья
уехала в Венесуэлу. Может быть, они добрались только до Парижа, но
собирались в Венесуэлу, где жила богатая ветвь семьи, обосновавшаяся там еще
в середине прошлого века.
Он был очень приветлив со мной, не хотел расставаться, заставил меня вместе
поужинать. Рассказал мне обо всей семье, о своих внуках.
Я расстался с ним очень поздно. И хотя все мои старания окончились ничем, во
мне все больше росла уверенность, что Габриэль не погиб, что он жив и
обретается где-то здесь, в стране. Рассказы об этой семье, с явными ее
причудами, убедили меня в том, что, возможно, в словах старухи есть смысл и
надо искать его по ночам. Я свернул с магистрали и продолжал свой путь по
старым боковым дорогам, еду и смотрю по сторонам. Удивляюсь, что даже в этот
поздний час движение здесь очень оживленное, ведь уже почти полночь. Вдруг
вижу — на одном из перекрестков стоит маленькая машина. Капот поднят. Сердце
мое сильно забилось. Я был уверен, что это маленький
мор-рис
, который я
ищу, но это был
остин
, похожая модель тысяча девятьсот пятьдесят второго
года. Около машины крутился какой-то человек. Что-то в его силуэте
показалось мне знакомым. Я сразу же остановился. Вышел посмотреть. Нет, это
не Габриэль, у меня уже начинаются галлюцинации. Хотя возраст совпадает, да
и вообще что-то в нем напоминало Габриэля. Все это усиливало во мне чувство,
что Габриэль где-то недалеко, что он скитается, может быть, где-то здесь
поблизости. Что именно здесь, на этих маленьких боковых дорогах, я смогу
найти его в ночное время.
Я остановился около машины.
— Что случилось?
Мужчина сказал, что барахлит мотор, а он ничего в этом не понимает и вот уже
три часа ждет вызванный тягач. Я заглядываю в мотор и говорю ему:
— Ну-ка заведи.
Но он смотрит на меня недоверчиво, моя большая борода вводит его в
заблуждение.
— Ты вообще-то понимаешь что-нибудь в моторах?
— Немного... попробуй завести...
Он заводит. Бензин не поступает. Я вынимаю из кармана маленькую отвертку и
разбираю карбюратор, прочищаю патрубок и освобождаю застрявший игольчатый
клапан. Десять минут работы. Парень все время смотрит с беспокойством,
боится, что я что-нибудь испорчу.
— Заведи теперь...
Машина легко заводится. Только и всего? Он рассыпается в благодарностях. По
крайней мере сможет добраться до ближайшего гаража.
— Нет надобности, — говорю я ему, — все в порядке.
Полночь. Я стою возле него и все время осматриваюсь вокруг. Мимо беспрерывно
мчатся машины. Я и не предполагал, что ночью такое большое движение. Он
влезает в свой
остин
, еще раз благодарит и уезжает. Мне и самому странно,
что я починил ему машину так вот, бесплатно.
Я продолжаю свой путь, через десять километров снова натыкаюсь на машину,
стоящую на обочине. На этот раз тягач. Наверно, тот самый, который должен
был отбуксировать починенный мною
остин
. Сам застрял. Я устал, но все-таки
останавливаюсь.
Шофер спит на своем сиденье, укрывшись одеялом, я трясу его.
— Тебе нужна помощь?
Он просыпается, не может очухаться, тяжелый, неповоротливый человек, в
волосах седина, лицо покрыто морщинами.
Да неважно, он подождет до утра. Бензин не поступает, хоть ты тресни. Какая-
то бензоколонка тут загрязняет всем моторы.
— Ну-ка, я попробую.
— Ничего не выйдет.
— Что ты теряешь?
Он открывает капот. Я вожусь в темноте с грязным, запущенным мотором.
Разбираю бензинный насос. Уже много лет не занимался такой работой.
А пока мы с ним беседуем. Он рассказывает о себе. Он сам из мошава недалеко
отсюда. После Шестидневной войны ему надоело обрабатывать землю, он сдал
свой участок в аренду, купил тягач и теперь занимается тем, что буксирует по
ночам застрявшие на дорогах машины. Работает на фирму по буксировке машин.
Но и это занятие ему опротивело. Он плохо видит, да и не понимает ничего в
новых моторах. Даже и не пытается выяснить, в чем дело, а просто сразу же
оттаскивает машину в гараж. И фирма уже выражала ему недовольство.
— И много по ночам работы?
— Хватает. Евреи разъезжают все время.
Он смотрит, как я прочищаю бензонасос, подбираю новый винт. Дает мне какие-
то странные советы. Нельзя сказать, чтобы он имел ясное представление об
устройстве машин.
— Скажи, тебе в последние месяцы не попадался светло-голубой
моррис
,
модель сорок седьмого года?
— Чего тут только нет:
моррисы
,
вольво
,
БМВ
,
форды
,
фольксвагены
,
фиаты
. Модели на все вкусы. Сколько ни увеличивают налоги,
а на дорогах все больше машин.
— Но маленький светло-голубой
моррис
...
— И
моррис
, и всякие другие. Он плохо соображал спросонья.
Я завел его тягач. Он был в восторге. Сможет теперь вернуться и поспать
дома. Может, я хочу немного подработать, он будет давать мне определенный
процент.
Я улыбнулся, эта идея развеселила меня.
— Нет, но я мог бы купить у тебя твой тягач.
— Купить?
— Да. Для чего тебе в твоем возрасте крутиться ночью по дорогам?
Он почесывает в голове.
— Сколько дашь?
— Пригони его завтра ко мне в гараж, и договоримся.
Назавтра в полдень Эрлих говорит мне:
— Ты что, звал кого-то, чтобы он продал тебе тягач?
Я вышел к нему. Он стоял там, низкорослый, плотный старик крестьянин, около
своего тягача. Я вспомнил отца, тот же акцент, тот же говор. Он смотрел,
пораженный и удивленный, на огромный гараж, на несколько десятков рабочих.
— Это все твое?
— Да.
— А я предлагал тебе работать у меня... — сказал он то ли с
горечью, то ли усмехаясь.
Я осмотрел тягач. Он был в довольно запущенном состоянии. Я позвал Хамида,
чтобы он проверил мотор, а Эрлиху велел поинтересоваться ценами на рынке.
Через час они дали мне полный отчет. Я сказал Эрлиху:
— Ну так назови ему цену и купи этот тягач. Эрлиху не нравилась вся эта
сделка.
— Зачем тебе нужен тягач?
— Начнем буксировать по ночам застрявшие машины.
— А кто будет этим заниматься?
— Я.
— Ты? — Он не поверил.
— Да, почему нет? Думаешь, я уже забыл, как работают...
Назавтра он не пришел в гараж. Рабочие ни о чем меня не спрашивали, словно
их ни капли не трогало, что я ночевал у него. Только Хамид спросил, какую
работу я выполнял ночью, и я сказал, что он чинил испортившийся котел у себя
дома и что я подавал ему инструменты.
Через день Адам пришел на работу, но не перекинулся со мной даже словом.
Прошел еще день, а он будто не видит меня, и так день за днем. Один раз он
заметил меня, улыбнулся и сказал:
Ну, как поживают стихи?
Не успел я
ответить, как его позвали к телефону и он исчез. Прошло уже две недели с той
ночи, а он словно забыл обо мне. Забыл, что я ночевал в его доме, мылся в
его ванне. Не знаю почему, но мне стало очень грустно, хотя чего мне от него
ждать?
И стихи не читались, все время я старался крутиться возле него, может, он
скажет мне что-нибудь, может, пошлет куда-нибудь, но он в упор меня не
замечал. Я прямо в собаку превратился, чую его запах, ощущаю следы его
присутствия. Но он очень занят, все время уходит куда-то. Купил старый тягач
и все время только вокруг него и хлопочет, забросил весь гараж. Обновил его,
покрасил, приделал разные приспособления, а сам постоянно в каком-то
напряжении, просто комок нервов.
Дни становятся все длиннее. Утром, когда мы выезжаем из деревни, уже светло,
и возвращаемся мы тоже засветло. А мне все ужасно наскучило. Только и делаю,
что регулирую тормоза, лежу под машинами и кричу евреям: нажми, подержи,
освободи, потихоньку, нажми. И евреи слушаются.
А дни проходят, похожие один на другой. Ничего не происходит. Снова говорят
о войне, и радио тарахтит без перерыва. И мы тоже стали слушать, что говорят
евреи о себе, беспрестанно ноют, ругают сами себя, и нам это даже нравится.
Приятно слышать, какие они испорченные и глупые и какая у них тяжелая
судьба, хотя это совсем незаметно — все время меняют машины, покупают новые,
побольше.
Однажды в конце рабочего дня он привел свой тягач, чтобы отрегулировать
тормоза. Сам залез под машину, а мне велел нажимать на тормоз, не доверяет
мне, что ли, сделать самому. Эта его машина всем уже страшно надоела,
возится с нею, как ребенок, ни разу в жизни не видевший машины. Потом он
закончил работу, вылез из-под машины, смотрит на нее с любовью — что бы еще
улучшить. Так мы стояли с ним вдвоем в тишине, ни единой души рядом. Я
испугался, что он опять ускользнет от меня, и вдруг у меня вырвалось:
— Как поживает бабушка?
Хотя мне хотелось спросить, как поживает Дафи, но получилось у меня —
бабушка
. И я покраснел...
— Какая бабушка? — удивился он.
— Бабушка, у которой мы были ночью... которая потеряла память и нашла
ее...
— А... бабушка... ха... ха, она в полном порядке, передает тебе привет.
И начал испытывать подъемный кран, поднимает его и опускает. Вдруг он
посмотрел на меня, стал внимательно приглядываться. Видно, его осенила какая-
то новая идея.
— Послушай, ты мне нужен для ночной работы на этом тягаче. Отец
разрешит тебе ночевать в городе?
— Конечно... — сразу же загорелся я, — моему отцу совсем
неважно, где я ночую...
— Ну и прекрасно, принеси завтра свои вещи... пижаму и все остальное.
Начнешь работать по ночам на тягаче... будем буксировать машины... будешь
ездить по дорогам... вместе со мной...
Ох как сильно забилось у меня сердце, какое счастье привалило!
— Хорошо... а где же я буду спать? Опять у вас в доме...
Он посмотрел на меня немного удивленно.
— Найдем тебе место... не волнуйся... организуем что-нибудь здесь, в
гараже, а может быть, даже у госпожи Армозо... у бабушки... — и снова
рассмеялся, — а что, будешь спать у нее... отличная идея... она будет
заботиться о тебе, а ты немного поможешь ей.
Назавтра Наим пришел со старым чемоданом, в зимнем пальто, которое было ему
велико. Арабы смотрели издали, как он подошел ко мне. Я уже заметил, что их
интересуют отношения, которые завязались между ним и мною, наша близость
казалась им странной и подозрительной.
— Что ты сказал отцу?
— Сказал, что вы берете меня в свое распоряжение.
— Ну и что он сказал?
— Ничего... — он покраснел, — чтобы вы присматривали за мной,
словно вы отец мне...
— И это все?
— Все.
Так вот с легкостью они отказываются от собственного сына.
— Хорошо. Сядь и подожди тут.
И весь день он сидел в сторонке в своем большом, не по росту пальто, рядом
чемодан, безмолвно ждет, уже как бы отделен от других рабочих, следит за
мной: куда бы я ни пошел, я чувствую на себе взгляд его черных глаз. Вдруг в
моем распоряжении оказался этот мальчик. Словно я усыновил ребенка.
В полдень я решил поговорить с Хамидом.
— Я беру Наима, чтобы он помогал мне ночью буксировать машины. Он будет
жить у одной старухи. Все будет в порядке, не беспокойся.
Но тот вовсе и не собирался беспокоиться, почти не поднял глаз. Продолжает
что-то подкручивать в моторе, лежащем перед ним, не понимает, чего я хочу от
него.
После работы я взял Наима к старухе. Слышу ее мелкие, шлепающие шажки.
— Кто там?
— Это я, Адам. Привел мальчика.
Она начала возиться с задвижками, открывает одну за другой. Сначала я не
узнал ее. Стоит маленькая и прямая, в цветастом розовом платье, на носу
очки, лицо оживленное. Неужели это та самая старуха, которая лишилась памяти
и всего несколько недель тому назад валялась в больнице для хроников и
сестра совала ей в рот ложку с кашей?
— Как поживаете, госпожа Армозо?
— Хорошо, хорошо... Когда мозги на месте, все хорошо, хотя работы
невпроворот, все время мою, убираю... Не смотри на беспорядок...
Но квартира была убрана на славу, все чисто, кухня блестит, на окнах
выглаженные занавески.
— Это называется беспорядок... Квартиру узнать невозможно... Так
чисто...
Но она прерывает меня:
— Это чисто? Ничего подобного. Тебе надо было прийти ко мне сорок лет
назад, тогда бы ты знал, что такое чистота. На полу можно было обедать.
Я подтолкнул Наима вперед.
— Вот, я привел вам Наима. Помните его? Он был со мной в ту ночь.
Она внимательно рассматривает его.
— Да... да... Это тот араб, который залез с улицы в окно... Киф халек,
я валад?.. Алан ухдол факат мин эль-бааб... дир балак...
Она говорит с ним по-арабски, а он весь покраснел, смотрит на нее
настороженно.
— Он поживет здесь немного, будет помогать мне по ночам искать
Габриэля.
— Входите, входите... Что это у него тут в чемодане? Посмотрим, не
принес ли он с собой клопов, — прибавила она по-арабски.
Не успел он и слова сказать, а она уже наклонилась над чемоданом, открыла и
стала исследовать содержимое. На сложенных аккуратно вещах лежали яйца,
перцы, помидоры и баклажаны.
— Что это? Аху эль-атрах мин эль-билаз. Он ужасно смутился и
рассердился.
— Не знаю, кто положил... Может быть, мама...
Она начала вынимать овощи, рассматривает яйца на свет у окна.
— Прекрасно. Яйца хорошие. Ну-ка вытащи все, чтобы проветрить. Скажи
маме большое спасибо, но чтобы в следующий раз она не клала еду вместе с
одеждой, а то потом у тебя в карманах заведутся тараканы... Мин фин саркат
эль-пиджама?.. Полотенце не нужно, брось его в грязное белье... одежду
проверю потом. Пойди пока помойся. Ты слышишь... ялла, а то вода остынет. Я
включила бойлер еще утром, когда узнала, что ты должен прийти. Пусть
помоется до еды, нехорошо мыться в ванне, когда желудок полон. Но ты не очень-
то пачкай там. Это тебе не гостиница, и я не собираюсь убирать три раза в
день. Я приготовила ему отдельную комнату, шкаф... все для него. Здесь ты
будешь спать один, без ослов, коз и кур, — добавила она по-арабски.
И она втолкнула оторопевшего Наима в ванную. Он уже привык, бедняга, что
каждый раз, как попадает в еврейский дом, его сразу же отправляют мыться.
Меня она усадила в большой комнате и сейчас же принесла тарелки с пирожками,
арахисом и миндалем, сварила кофе и подала мне.
— Не утруждайте себя.
— Не выбрасывать же все. Я уже потрудилась.
Кофе был отличный, и она очаровала меня своей живостью и мягкой улыбкой. Я
рассказал ей о своем плане ездить ночью по дорогам, буксировать машины и
пытаться найти Габриэля. Я сказал ей, что она, конечно, может
воспользоваться помощью Наима. Пусть помогает убирать, ходит на рынок,
починит что нужно.
— Он хороший мальчик, — сказал я ей, — вы сами убедитесь.
— Когда они еще маленькие — может быть, а потом глядишь —
фаттах
...
Я засмеялся.
Она надела очки для чтения, взяла груду газет, там были в основном
Маарив
и
Едиот ахронот
за последние две недели, и с увлечением стала копаться в
них, наконец сняла очки и обратилась ко мне с вопро
...Закладка в соц.сетях
